Как и большинство западных учебных заведений, оснабрюкский университет не размещался в одном помпезном многоэтажном здании. Десяток отдельных для каждого факультета строений были вольготно разбросаны на большой, паркового типа территории. Я не знал, где находится физический факультет и обратился на английском за информацией к первой же идущей навстречу студентке. Я не сомневался, что необходимую информацию получу, так как в Германии английский знали почти все и, в отличие от Франции, охотно им пользовались. Вопрос свой я сформулировал так: «Please, help me to find the physical faculty». Потом я узнал, что «факультет» здесь более принято называть: department, но, думаю, не поэтому я получил от девицы следующий ответ: «Sorry, I do not understand French», означавший: она, приняла мой замечательный английский за французский язык и извиняется за то, что не понимает его. Обретённый за год пребывания в лагере русский язык отца уже позволял ему понять: все здешние, осуждённые по 58-ой статье, его советские товарищи по несчастью – врагами народа, и по самым что ни на есть советским понятиям, не являлись. За исключением небольшого числа махновских подельников Филиппа Ивановича и ещё меньшего – каких-то левых эсеров – все они были коммунистами-большевиками, безусловными сторонниками Ленина, именем которого истово клялись в бесконечных ожесточённых спорах. Но по отношению к товарищу Сталину и к его такой непрямой генеральной линии разделялись по трём основным направлениям. Разницу между ними отец понимал с трудом. Позицию слева от генеральной линии занимали сторонники Троцкого. Они не верили, что социализм можно построить в одной, отдельно взятой, да ещё и недостаточно развитой стране, уповали на Коминтерн и мировую революцию. На позиции справа размещались сторонники Бухарина. Эти считали, что социализм в отдельной и недоразвитой построить можно и нужно, но не так быстро и не так жестко обирая крестьянство. Третью, в отцовском лагере наиболее многочисленную группу, представляли верные сталинцы, никогда от генеральной линии никуда не отклонявшиеся. Эти были уверены: арестованы по ошибке или по ложным доносам клеветников – настоящих врагов народа, к каковым они относили и своих товарищей по несчастью – троцкистов и правых.
Иваныч этих третьих особенно не любил. В россказни о непомерном изобилии ошибок не верил. Он считал аресты этих людей профилактическими и рассказывал такую байку про профилактику. В семействе хуторянина-старовера отец каждую субботу сёк подростка-сына.
– Зачем сечёшь? – спросили его.
– Чтобы не воровал.
– A что он украл?
– Да ничего не украл.
– Так зачем же сечёшь, если ничего не украл?
– Kогда украдёт – сечь поздно будет.
Во всех трёх категориях сидельцев было довольно много евреев, но общее происхождение из дома Авраама, Исаака и Якова их нисколько не сближало. Идеологические расхождения были для них много более значимым фактором. Попытки отца поговорить с кем-нибудь из них на «идиш» были не слишком успешными. Такое было время.
Иваныч не любил и троцкистов, но уважал их более прочих, как он выражался, «коммуняк», за организованность, стойкость и взаимовыручку. Он рассказал отцу: это они своими отказами выходить на работу и голодовками зимой 39-го добились того, что в этом лагере 58-ю отделили от уголовников, в разборках с которыми два троцкиста были убиты. У старших из них был опыт борьбы за свои права ещё в царских тюрьмах путём голодовок и писания протестов. Таким путём кое-чего удавалось добиваться и здесь, но чем дальше – тем реже и меньше.
В нашем дворе несколько лет проживал осуждённый по статье «Контрреволюционная троцкистская деятельность» Владимир Исаакович Клигман /дядя Володя/. Появился он у нас в 1959-м, женившись на одинокой, своей почти ровеснице, нашей соседке – милой интеллигентной тёте Розе. Это был низкорослый, но очень крепко сбитый пожилой уже человек, с могучими бицепсами коротких рук.
За контрреволюционную троцкистскую деятельность его арестовали в 1936-м году, когда он был курсантом последнего года обучения в Ульяновском танковом училище, отличником учёбы по боевой и политической подготовке, членом ВКП(б) и чемпионом Приволжского военного округа по боксу в легчайшем весе. В те годы, из-за малой величины танкового внутреннего пространства, в советские и немецкие бронетанковые войска набирали таких вот маленьких, но крепких парней.
В то же время Сергей Михалков, тогда ещё только талантливо начинающий детский писатель, элегантно знакомил дошкольного возраста детей с этой сложной технической проблемой. Почти двухметровому, как и сам дворянских породистых кровей Сергей Владимирович /в кавалергардах бы служил, в личной охране самого Государя императора, не случись эта дурацкая революция/, дяде Степе люди, понимающие говорят: вы в танкисты не годитесь: //в танке вы не поместитесь!
Однако очень хорошо, в отличие от дяди Степы, помещавшемуся в танке дяде Володе, поместиться там в боевых условиях так ни разу и не пришлось. Володин жизненный путь резко отличался от придуманного дяди Степиного и уж совсем был непохож на долгую, такую счастливую при всех переменчивых: сталинских, волюнтаристских, застойных, перестроечных – советских и антисоветских властях, жизнь его многократно орденоносного и трижды огимнючевшего возлюбленное отечество создателя.
Вектор Володиной судьбы повернулся в сторону колымских золотых приисков в тот зимний вечер, когда в пропахшей потом боксёрской раздевалке Армейского спортклуба, он в присутствии нескольких партнёров, высказался в том смысле, что роль Льва Троцкого и Эфраима Склянского в преподаваемом в училище курсе истории Красной Армии незаслуженно принижается. Повернулся только за это, решительно не разделяемое Сталиным и тогдашним наркомом обороны Ворошиловым, мнение. Платой же были двадцать лет лагерей, а метками – больные искалеченные обморожением ноги и покрытая сеткой белёсых нитевидных трещин, похожая на мелко битую скорлупу яйца от рыжей курицы, кожа его бритой головы /говорил: так оно стало после обморожения третьей степени/.
Кто заменил в танке во время Отечественной войны специально этому делу хорошо обученного дядю Володю – неизвестно. Точно известно только, что это был не дядя Михалков. Он в советские танки не помещался. В лендлизовский, обитый изнутри хорошей кожей, пятиместный американский «Шерман» его может и можно было сложив пополам затолкать, но товарищ Сталин «Шерманы» не любил, а Сергея Михалкова, наоборот, любил, ценил и берег. Хорошую кожу из «Шермановских» внутренностей, оберегающую танковый экипаж от травм при ударах о неровности бронированного корпуса, товарищ Сталин считал барским, понижающим боевой дух излишеством. Кожу решено было отодрать и использовать для шитья парадных сапог генералитету[2].
В 57-м году дядю Володю полностью реабилитировали, восстановили в партии с исчислением партийного стажа от момента вступления в КПСС и направили на весьма престижную работу: прорабом в одно из управлений капитального строительства. Его фамилия «Клигман» в переводе с языка «идиш» означает: «умный человек». И он не раз подтверждал своё право на ношение такой фамилии.
В 63-м он получил государственную квартиру на массиве Чиланзар, но в нашем дворе, где проживали родственники жены, продолжал изредка появляться. Я помню кое-что из сказанного и рассказанного им и до, и после переезда.
Я присутствовал при его кратком разговоре с неким Шуриком, мужем молодой родственницы Володиной жены. Это был высокий, худой, узкоплечий, смуглый и рано облысевший парень, с длинным длинноносым лицом, очень похожий на актёра Владимира Басова в роли владельца аттракциона «тараканьих бегов» с тотализатором в фильме «Бег». Он происходил из прежде богатой, но резко после судебного процесса с приговором, включавшем конфискацию имущества, обедневшей семьи. В юности очень сильно родителями избалованный, наглый, порочный, пьющий, но пьющий в то время только самый дорогой армянский коньяк, Шурик этот несколько лет назад с трудом получил диплом инженера-строителя и успел ко времени услышанного разговора быть многократно и скандально с самых разных строек уволенным. Он, находясь в состоянии средней степени подпития, сидел напротив дяди Володи в низком кресле, закинув длинную ногу на ногу и вытянув губы куриной попкой, пускал кольцами дым от дорогой западногерманской сигареты «Lord». – Вот, – сказал дядя Володя, – упросили-таки меня, на мою голову, родственники… Взял я тебя на работу и что же… ты, в своём репертуаре, сразу же принялся нагло воровать. – Да, принялся… да, сразу, а чего, ждать, когда другие украдут… все воруют.
– Правильно, Шурик, все воруют… но все ещё и ра-бо-та-ют! Понимаешь – работают! А ты, гнида, хочешь только воровать. Считаю, что здесь умный Клигман кратко, но почти с исчерпывающей полнотой сформулировал квинтэссенцию не только экономики, но и уникальной этики Брежневской эпохи развитого социализма.
А вот его рассказ о случае из лагерных времён: – Как-то раз, уже во время войны, – рассказывал дядя Володя, – на пути за очередным добавочным сроком, встретился я на пересылке со следователем Мурыгиным, который вёл моё первое дело. При замене Ежова на Берию следователя, как водится, посадили. Тогда ему ещё повезло, могли и расстрелять. Теперь, когда он стал такой же зэка, я попытался узнать у него: кто из бывших в раздевалке боксёров донёс на меня. Более всех других я подозревал своего постоянно неудачливого соперника в легчайшем весе по фамилии Щуко. Следователь сказал, что из всех семи там присутствовавших при разговоре, доносы написали четверо. Фамилий он не помнит, но легко запоминающегося Щуко среди них, точно, не было. Его и двух других несознательных физкультурников потом вызывали, объясняли им со всей строгостью, что недоносительство — это подсудное преступление в одном шаге от соучастия. Однако дела заводить не стали, ограничились на первый раз строгим, с занесением в личное дело, выговором каждому. – Я спросил Клигмана: что он подумал, узнав о том четырёхкратном доносе. И получил совершенно неожиданный, по-моему, тогдашнему пониманию добра и зла, ответ.
– Знаешь, — сказал он, — я, подумав, очень обрадовался. Трое-то, трое! Почти половина команды не стала писать доносов. А парни, уверяю тебя, понимали, что за молчанием может последовать. Обрадовался: значит, ещё не все потеряно, ещё можно жить и надеяться…
А за то, что на Костю Щуко плохо подумал – мне тогда стыдно было.
А вот и ещё о воровстве. На одном из соседских юбилеев, мы, несколько студентов и молодых образованцев, в перерыве застолья вышли на террасу покурить и повели типичный для времени преддверия генсековских гонок на лафетах, прозванный «кухонным» разговор. Он возникал при всех тогдашних наших застольях, возможно, просто как физиологическая реакция пока ещё здоровых организмов на плохо очищенную водку[3] или дрянное креплёное вино. Дядя Володя, давно и безуспешно пытавшийся побороть вредную привычку к никотину, тоже дымил там своей неизменной «Примой» и волей-неволей слышал трели нашей суровой и справедливой критики властей предержащих.
В отличие от времени его молодости, кухонное витийство в кругу друзей-единомышленников не было в 70-х жизнеопасным занятием. Тому было много причин, но главная была связана со стимулированным застойной властью общим обвальным падением цены слова. Как пел живой ещё тогда Александр Галич: Стоим мы на том рубеже…//Где слово не только не дело,//Но даже не слово уже. Но на той терраске, громко, перебивая и не слыша друг друга, мы говорили о склеротичных, по нескольку десятилетий не сменяемых стариках, вцепившихся мёртвой хваткой в поручни руководящих кресел на всех уровнях: от ЖЭКов до академических НИИ, от директоров гастрономов до генсеков – на всём пространстве шестой части света.
Мы резали правду-матку в эти, со старческой слезой, невидящие нас глаза: о быстро растущем отставании страны в технике и технологии; о полном развале сельского хозяйства; о беззастенчивом воровстве на всех уровнях, особенно на уровнях самых верхних, где на украденное у нищего народа строятся дорогие дачи и покупаются быстрые «Волги». Мы понимали, что замена окопавшихся навечно руководителей путём нормальной демократической процедуры у нас невозможна. Поэтому законодательно надо ввести строго предельный 4-5 летний срок для занятия руководящих должностей и выход на пенсию в шестидесятилетнем возрасте для всех, включая самых верхних руководителей. Тогда к власти придут молодые, образованные, современно мыслящие инициативные и честные люди. Ведущий в пропасть застой будет преодолён.
По окончанию этой тирады старый Клигман вмешался в молодой разговор.
Да, – сказал он. – Ваши правильные слова и разумные на первый взгляд предложения понятны. Но должен вас огорчить. Делать этого ни в коем случае нельзя. Тогда к власти придут молодые, бедные, голодные и жадные. Они начнут хапать и воровать так, как уже смотрящим за горизонт геронтам и не снилось.
– Почему, – возмутились мы, – вы считаете, что в нашем обществе нет честных и порядочных людей? – Да нет же, – усмехнулся дядя Володя. – Честных и порядочных есть сколько угодно. Нет механизма, по которому они могут прийти к власти. Да они и сами, если что – вряд ли захотят, а кто случайно попадёт и не скурвится, тот продержится недолго. Надолго же придут хищные птенцы из МВД, КГБ и особенно, из – руководства комсомола, типа Шелепина и Семичастного, которые, слава Богу, безуспешно уже и пытались прорваться на самый верх.
Докурив, мы пропустили ещё по паре рюмок, закусили, попили чаю с тортом «Сказка» и разошлись, оставшись при своём мнении. Но по прошествии не так уж большого времени правота умного дяди Володи во многом подтвердилась. Чего он не мог предвидеть – так это, образованный в результате падения железного занавеса, чудовищный рост потребностей, допущенных к кормушке и сращение власти с криминалом. Думаю, что в настоящее время Русская православная церковь поступит правильно, если депутата или чиновника высокого ранга, владеющего /не по туфте для налоговых органов, а по реальному пацанскому чесноку/ только доживающим свой век автомобилем марки ГАЗ-24 «Волга» и дачным деревянным малоэтажным чертогом, что стоит на пригорке в болотистом лесу где-нибудь рядом с Кимрами или Торжком, приобщит к лику святых. Поелику диавол, лютый враг человеческий, смущал: – Плохо, ой, плохо, да в изобильном множестве куда как плохо, добра-то хорошего лежит! Добра справного, на торгах заморских целиком ликвидного, взапреж – добра государева, а теперича вот – и ничейного. Безохранно валяется: бери – не хочу! Бери, не робей раб божий, бери. Другие-то, и рабы, и рабов этих владельцы бывшие тож – все до одного берут… Так и ты бери, бери же, жизнь коротка, локти потом кусать будешь, дурак. Но устоял тот человече, не поддался богомерзкому соблазну стяжательства и мздоимства. А ежели ранее и взял, когда чего по самой что ни на есть мало – мальской необходимости, то опосля поклоны земные больно бил, бил их аж до телесного повреждения средней степени тяжести, да сорок дней опосля постился строго. И посему – свят.
Завершая воспоминание о дяде Володе Клигмане, приведу пример его вполне троцкистского отношения к национальному вопросу образца 1962-го года. Он как-то пожаловался на общего знакомого:
– Я беседовал с Яшей и он дважды удивил меня. Во-первых – невежеством. В свои сорок лет он не знает, что Земля имеет форму шара и вращается вокруг солнца. Поначалу я думал – он разыгрывает меня. Но оказалось: нет, и правда, не знает. При этом попытку объяснить ему устройство солнечной системы агрессивно отвергает, говорит: его это не интересует. А интересует его высокая политика и национальный вопрос. В эту сторону он пытается склонить любую беседу. Зашёл разговор о моей лагерной жизни. Он спрашивает:
– У вас в лагере евреи были?
– Отвечаю: были.
– Кто, например?
– Например, начальник моего первого лагеря майор госбезопасности Коган.
– Он хороший был человек?
– Такой же хороший, как и все другие начальники колымских лагерей: русские, грузины, латыши.
– А к евреям он хорошо относился?
– Хорошо, нисколько не хуже, чем ко всем остальным.
– А кроме тебя там другие евреи сидели?
– Сидели, – говорю, – как же без них.
– Сколько всего?
– Извини, Яша, не сосчитал. Не знал тогда по молодости, что тебя встречу и тебе это точное знание понадобится.
Во-вторых, он удивил меня своей странной эрудицией. Зашёл разговор о фашизме.
Он говорит:
– Нельзя всех валить в одну кучу, фашисты тоже разные бывают. Вот Муссолини, например, хорошо относился к евреям. Зашёл разговор о современной науке. Оказалось: имя Эйнштейна, в отличие от имён Галилея и Коперника, ему хорошо известно, и он очень гордится тем, что является соплеменником гениального создателя теории относительности. Интересно, сколько же мозговых извилин ему это кровное родство с Эйнштейном прибавило?
Летом 41-го по отцовскому лагерю поползли неизвестно кем распространяемые слухи о грядущей советско-германской войне. В конце июня грянуло. А в июле-августе зашуршали неизвестной достоверности и происхождения тревожные шепотки о страшных поражениях Красной Армии, паническом отступлении уже совсем неуправляемых войск и сотнях тысяч пленных. С воли передали записку: немцы захватили всю Прибалтику и движутся на Восток по Белоруссии и Украине быстрее, чем делали это в Польше и Франции. Мастер заточки пил Иваныч ворчал: мы с Батькой били в 18-м году эту немчуру в хвост и в гриву, а коммуняки вот бегут да в плен сдаются. Но троцкисты и прочие сидельцы по 58-й, некоторые и с опытом Первой мировой и Гражданской войны, принимали происходящее как личную трагедию и скопом подавали прошения о немедленной отправке на фронт. Лагерное начальство в первые недели войны такие прошения благосклонно принимало, а на нетерпеливые вопросы отвечало уклончиво: мол, каждое будет индивидуально рассмотрено в установленном порядке. Ждите.
Но ожидание было недолгим. Согласно полученной из Центра, за подписью товарища Берии, чёткой инструкции, всем просителям было отказано. На утреннем лагерном построении лейтенант ГБ – кривоногий, молодецки кудрявый крепыш, заикаясь и хрипя с похмелья, разъяснил смысл инструкции своими словами: умные, бля, какие… нашли дураков… мы, значит, вас, заклятых врагов народа – с оружием в руках - в действующую армию, до свиданья мама – не горюй, а вы, бля, оттуда бегом – к вашим хозяевам – фашистам… а командирам ещё и в спину, бля, стрелять будете. А ху-ху не хо-хо? Через несколько месяцев был получен официальный документ, запрещавший призыв осуждённых по всем пунктам 58-й статьи и уголовников-рецидивистов[4]. Он поступил одновременно с требованием ужесточения лагерного режима во время войны. Документ этот определил дальнейшую судьбу ЗК типа дяди Володи, но ни к моему отцу, ни к другим польским шпионам и военнопленным разгромленной польской армии никакого отношения уже не имел.
В кукольном театре товарища Сталина, вопреки его режиссёрскому плану, резко вдруг изменились и сценарий спектакля, и декорации к нему. Шутовская комедия со счастливым финалом превратилась в кровавую драму. Актёры получили новые роли: деревянный, с косой чёлкой из окрашенной в чёрное пакли, недавний друг Буратино предстал мерзким душегубцем Карабасом, а многолетний враг – заморской островной породы жирный кот Базилио, всякий раз поднимавший хвост и злобно шипевший на товарища Сталина – перевоплотился в благородного пуделя Артемона, который в суровый час общей большой беды вжал царапучие когти и протянул, уже ставшую вполне собачьей, лапу лендлизовской помощи. Соответствующие изменения были произведены и в гулаговском театре теней.
По-новому сценарию, всего через пять недель после нападения Германии на СССР, в Лондоне с эмигрантским польским правительством генерала Сикорского был заключён «Польско-советский договор о совместной борьбе против Германии и её союзников». А ещё через две недели, в начале августа 41-го, Верховный Совет СССР принял «Указ об амнистии военнопленных и всех польских граждан». Всего, по советским данным, предстояло освободить от депортации и заключения несколько сот тысяч поляков.
предыдущая страница | следующая страница
[2] Сие не есть, как может кому-то так показаться, русофобская фантазия автора. Информация получена в 1963-м году от весьма надежного источника — товарища Мацкевича, ветерана Великой отечественной войны, преподававшего нам в ТашГУ им. В. И. Ленина не какую-нибудь там беспартийную термодинамику, а историю КПСС. Он был наводчиком танка М4 «Шерман» и рассказывал, как кожу из его новенького танка выдрали солдаты из службы тыла, посланные к ним в часть интендантским начальством.
[3] Вот известный в то время только избранным, а в настоящее время — никому, научный способ тестирования качества водки. Нужно узнать дату её изготовления и по календарю определить день недели. Лучшая водка изготовляется в понедельник, потому что фильтры на заводе-изготовителе меняют в воскресенье. Я был среди избранных и как-то поделился этим сокровенным знанием с известным ученым-лауреатом государственной премии по атомной физике. Реакция была неожиданной и потому запомнилась. «Знаете, Володя, – сказал он, понюхав после выпитой рюмки корочку ржаного черного хлебца, – что наука может быть и, увы, все чаще бывает источником суеверий».
[4] В телесериале «Штрафбат» в штрафном батальоне воюют и «политические», и уголовники-рецидивисты. Как говорил персонаж великого Булгаковского романа Коровьев: это опять — таки случай так называемого вранья. Удивляться не приходится. Вранье по поводу ключевых исторических событий ХХ века пришло на экраны российского телевидения как национальный «брэнд», заменивший обычную повсюду в мире не всю правду. Вранье это с «направлением» и направлено на передел прошлого в славное прошлое. Излагается оно одной и той же группой лиц, позиционированных как учёные-«историки». Очень внешне несимпатичные «историки» похожи как родные братья в семействе больных алкоголизмом родителей. Все они говорят примерно одно и то же, как-то особо неприятно и глумливо кривя в ухмылке толстые мокрые губы. Ну, что ж… Свобода — всем свобода… и таким вот «историкам» тоже.
