---

2. Место рождения

В свиде­тель­стве так:
Место рождения ребёнка: город, селение: село Брич-Мулла.
Район: Бостан­дык­ский.
Область, край: Южно-Казах­стан­ская область.
Респуб­лика: Казах­ская ССР.

Данный пункт свиде­тель­ства особенно раски­дист и ветвист по части разно­вид­но­стей правды – этой блуд­ливой дочери истины. Больше всего здесь «правды» только данного времени, правды осени 1945-го года. Но вот насту­пила хрущёв­ская отте­пель и, вместе со многим другим, первая правда моего места рождения растаяла, вытекла в никуда, и в выданном мне в 1961-м году серпа­стом и молот­ка­стом совет­ском паспорте обрела иной вид: Место рождения: Узбек­ская ССР, Ташкент­ская область, Бостан­лык­ский район, село Брич­мулла^[1] .

Ставшее Брич­муллой, распо­ло­женное на краю края совет­ской земли родимое селение /кишлак/ Брич – Мулла с 1980-го года приоб­рело всесо­юзную извест­ность, благо­даря бардов­ской песне «Бричмулла»/текст Дмитрия Суха­рева, музыка Сергея Никитина/.

Считаю, что мне, чело­веку, по боль­шому счету, не слишком везу­чему, в данном конкретном случае сказочно повезло, как мало кому из сограждан, родив­шихся в мелких, по праву или не по праву забытых богом местах: сёлах, посёлках город­ского типа, хуторах, мызах, кишлаках, аулах, выселках, станицах и стой­бищах. Такого рода нано патри­о­тизм незнаком родив­шимся в больших, известных всей стране и много­кратно воспетых славных городах, типа: 

Дорогая моя столица, золотая моя Москва;
Петер­бург! У меня ещё есть адреса, по которым найду мерт­вецов голоса;
Ай, Одесса, жемчу­жина у моря, ай, Одесса, видала много горя;
Если знал бы, с кем еду, с кем водку пью, – он бы, хрен, доехал до Вологды;
Служил он в Таллинне при Сталине;
Ай Баку, джан Баку, ай гюзель Баку;
Раз в Ростове-на-Дону я первый раз попал в тюрьму;
Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож.
Ай джан, ай джан, милый Ереван;
Омск, Томск, Челя­бинск – скоро Ташкент­ский вокзал, ну и т. д.

Но, с другой стороны, по-своему прав и друг моей ташкент­ской юности – поэт Алек­сандр Файн­берг: Уж лучше быть безвестной речкой Белой, //Чем знаме­нитой Чёрной Речкой быть. 

В разделе «свиде­тель­ство» (за исклю­че­нием моих неиз­бывных попры­гушек в разные стороны), посвя­щён­ному месту моего появ­ления на свет, я приведу стихо­творный текст просла­вившей это место песни полностью.

БРИЧМУЛЛА

Сладо­стpастная отpава золотая Бpичмулла
Где чинаpа пpиту­ли­лась под скалою под скалою
Пpо тебя жужжит над ухом вечная пчела Бpичмулла
Бpич­муллы, Бpич­мулле, Бpич­муллу, Бpичмуллою

Был и я маль­чуган и в те годы не pаз
Пpо зелёный Чимган слушал мамин рассказ
Как возил детвоpу в Бpич­муллу таpантас
Таpантас назы­вался аpбою

И душа pисо­вала каpтины в тоске
Будто еду в аpбе на своём ишаке
А Чимган­ские гоpы цаpят вдалеке
И безумно пpекpасны собою

Hо пpошло моё детство и юность пpошла
И я понял не помню какого числа
Что сгоpят мои годы и вовсе дотла
Под пустые как дым pазговоpы

И тогда я pешил pаспpо­щаться с Москвой
И вдвоём со своею ещё не вдовой
В том кpаю пpовести свой досуг тpудовой
Где свеp­кают Чимган­ские гоpы

Сладо­стpастная отpава золотая Бpичмулла
Где чинаpа пpиту­ли­лась под скалою под скалою
Пpо тебя жужжит над ухом вечная пчела Бpичмулла
Бpич­муллы, Бpич­мулле, Бpич­муллу, Бpичмуллою
 
Мы залезли в долги и купили аpбу
Запpягли ишака со звездою во лбу
И вpучили свою отпускную судьбу
Ишаку знатоку Туpкестана

А на Кpым­ском мосту вдpуг заныло в гpуди
Я с аpбы pазглядел сквозь туман и дожди
Как Чимган­ские гоpы цаpят впеpеди
И зовут и свеp­кают чеканно

С той поpы я аpбу обживаю свою
И удвоил в пути небольшую семью
Буда­пешт и Калуга, Паpиж и Гельгью
Любо­ва­лись моею аpбою

Hа Камчатке ишак угодил в полынью
Мои дети оpут а я песню пою
И Чимган осве­щает доpогу мою
И безумно пpекpасен собою.

Стихо­тво­рение «Брич­мулла», ставшее текстом одно­именной песни, содержит 36 строк, из которых только в первых четырёх, явля­ю­щихся и песенным припевом, гово­рится о реалиях горного посёлка. Не побы­вавший там, из песни не так уж много чего о Брич­мулле узнает.

Да, у подножия скал, наряду с прочей туземной расти­тель­но­стью, встре­ча­ются и чинары. Самая толсто­ствольная, больная, старая и дупли­стая дожи­вает свой долгий век у входа в посел­ковую чайхану. Если вы придёте туда пешком или прие­дете верхом на своём ишаке в жаркий полдень, усяде­тесь, сняв обувь, на дере­вянную тахту или, не решив­шись обна­ро­до­вать запах носков даль­него путе­ше­ствен­ника – усяде­тесь в обуви за столик в тени чинары, и если чайханщик поставит на его пласти­ковую поверх­ность рядом с пиалой и чайничком зелё­ного чая, у кото­рого отбитый кончик носика заменён кусочком метал­ли­че­ской трубки, блюдце с липкими от жары сластями, то таки да, непре­менно, рядом окажется и вечная пчела.

Окажется потому, что здесь издавна зани­ма­ются пчело­вод­ством и бостан­дык­ский мёд с тонким ароматом цветущих на эколо­ги­чески чистых горных склонах растений счита­ется на Ташкент­ских базарах из лучших и стоит дорого. Если же до прилёта в чайхану пчела залетит в открытое окно местной таджик­ской школы, и там, посидев неза­ме­ченной на уроке русского языка, запомнит правила скло­нения суще­стви­тельных женского рода с окон­ча­ниями на а – я, то, возможно, она из вечной превра­тится в вещую пчелу и будет жужжать о том, что расслышал чутким ухом поэт. Но если она прилетит прямо из улья, то, возможно, расскажет не менее инте­ресную историю, произо­шедшую с уже упомя­нутой в разделе «имя» Сайорой-апой, трудив­шейся в 1940-м году на местной колхозной пасеке.

История эта такова… В тот год Сайора, в октябре, как обычно, извлекла из ульев соты с нара­бо­танным пчёлами мёдом, слила мёд в кани­стры типа молочных и сдала приезжим из Газал­кента учёт­чикам. Рабо­тала она в тот год как всегда честно и стара­тельно, не хуже, но и не так уж намного лучше других пасеч­ников. И медо­сбор полу­чился у неё вполне приличный: в среднем 25 кг с каждого из восьми её ульев. Но кто-то из учёт­чиков или из другого пись­мен­ного началь­ства, то ли напутал, то ли описался, и по ушедшим «наверх» доку­ментам вышло у неё: 200 кг с одного улья.

Это произошло в эпоху торже­ства лысен­ков­щины, когда ждали обещанных народным акаде­миком сель­ско­хо­зяй­ственных чудес и верили в чудеса… И пошло-поехало на манер тыня­нов­ского пору­чика Киже. Стали приез­жать к ней незна­комые важные и очень важные люди. её хвалили, загля­ды­вали в глаза, спра­ши­вали – в чем секрет, просили поде­литься бесценным опытом. Она же почти ничего не пони­мала. Не пони­мала ещё и потому, что с ней гово­рили на русском или на казах­ском языке.

Оба языка таджичка Сайора знала плохо, но признаться в этом стес­ня­лась, и на все вопросы отве­чала одно­сложно или просто кивала головой. В местной казах­ской газете напе­ча­тали статью о Сайо­рином трудовом подвиге. А затем – ей велели надеть все самое лучшее и повезли на какое-то очень торже­ственное собрание в областной центр, в город Чимкент, и там вручили орден Ленина и большой чёрный платок с кистями и розами жёлтого, розо­вого и крас­ного цвета.

Чудеса такого рода случа­лись тогда и в центре, и на окра­инах огромной страны, но наибольшая их концен­трация наблю­да­лась в респуб­ликах Средней Азии, овеянных ароматом сказок Тысячи и Одной Ночи, с их Волшеб­ными Лампами Алад­дина и произ­вод­ствен­ными возмож­но­стями джиннов, извле­чённых из буты­лоч­ного зато­чения, а также прак­тикой рисковых шутников типа Ходжи Насред­дина по разве­ши­ванию наци­о­нальной по форме и наци­о­нальной же по содер­жанию длинной лагманной лапши на ушах ханских и эмир­ских чинов­ников. Вот выписка из офици­аль­ного доку­мента озна­ченной эпохи:

Указ Прези­диума Верхов­ного Совета СССР от 21 января 1939 года о награж­дении орденом Ленина Ташбаева Ахмеджана – звенье­вого колхоза имени Бель­ского^[2] Ташлак­ского района Ферган­ской области, сдав­шего 130 (!!! В. Ф.) цент­неров хлопка с гектара.

Запре­дельное трудовое дости­жение Ахмеджана вполне сопо­ста­вимо с Сайо­риным, и также могло быть связано с припиской шалов­ли­вого нуля к разумной 13-цент­не­ровой урожай­ности хлопка, выра­щен­ного на плодо­родных поливных землях ферган­ской долины.

Неиз­вестно, когда и каким образом Сайора поняла истинную причину произо­шед­шего. Из её сбив­чи­вого рассказа моя мать запом­нила только, что, поняв – бедо­лага очень сильно испу­га­лась, и в Газал­кенте, в райкоме партии, плача и бормоча изви­нения, пыта­лась орден и платок вернуть. Но молодой русский секре­тарь райкома строго сказал ей: «Наша партия выданные труже­никам награды назад не берет». Он повелел ей немед­ленно вернуться в Богу­стан, там продол­жать также добро­со­вестно трудиться и крепко держать язык за зубами. Времена были суровые и местные власти боялись огласки. Боялись не за Сайору. Боялись, и не напрасно, за себя. Она же, расска­зывая эту историю, всегда повто­ряла, утирая концом платка уголки увлаж­няв­шихся глаз: «совет­ский власть – самый лучший власть… спра­вед­ливый власть… если подарок дал, никогда обратно себе не заберёт». Орден этот она хранила и берегла, матери моей, с которой была сердечно дружна, осто­рожно открыв красную коро­бочку, пока­зы­вала, но никогда его, в отличие от наград­ного платка, даже по совет­ским празд­никам не носила. Близкая по духу сталин­ского времени история произошла через восемь лет совсем в другом месте, совсем с другими людьми и совер­шенно по другому поводу. её нам, студентам третьего курса физи­че­ского факуль­тета ТашГУ, рассказал в 1964-ом году профессор Г. Н. Шуппе в одной из лекций его ориги­наль­ного курса «Стро­ение веще­ства», прочи­тан­ного взамен стан­дартно следу­ющей по учебной программе «Атомной и Ядерной физики»^[3].

В 1947-ом году совет­ские акаде­мики – известные специ­а­листы в области физики косми­че­ских лучей – родные братья Артём Исакович Алиханян и Абрам Исакович Алиханов опуб­ли­ко­вали сенса­ци­онную статью: «О суще­ство­вании частиц с массой, проме­жу­точной между массой мезо­трона и протона». Сооб­ща­лось об обна­ру­жении в косми­че­ских лучах более десятка новых элемен­тарных частиц, названных авто­рами «вари­тро­нами», или «проме­жу­точ­ными мезо­нами». В 1947-м году мир элемен­тарных частиц был ещё очень беден. К тому времени были известны: элек­трон /Дж. Д. Томсон, 1887/, протон /Э. Резер­форд, 1919/, нейтрон /Д. Чедвик, 1932/, пози­трон /К. Андерсон 1932/ мезо­трон, названный в послед­ствии мю-мезоном /К. Андерсон, 1936/.

Результат пред­став­лялся не только важнейшим научным дости­же­нием миро­вого уровня, но, в свете целей и задач развёр­нутой на авгу­стов­ском 1946-го года пленуме ЦК КПСС борьбы с космо­по­ли­тизмом и низко­по­клон­ством перед Западом, ещё и крайне свое­вре­менным. Откры­ва­тели первых трёх частиц были британ­цами, а извлёкший две последние из тех же косми­че­ских лучей К. Андерсон – амери­канцем: все – из бывших союз­ников и нынешних лютых врагов, и инспи­ра­торов низко­по­клон­ства. Полу­ча­лось, что братья, одним своим откры­тием, по числу новых элемен­тарных частиц превос­хо­дящим все прежние вместе взятые и обна­ру­женные за полвека /1887 – 1936/ англо-амери­кан­цами – круто, до кровавых соплей, утирали задранные носы этим высо­ко­мерным «иностранцам – засранцам». Неуди­ви­тельно, что в 1948-м году братьям была присуж­дена Сталин­ская премия первой степени.

К сожа­лению, через пару-тройку лет, и на Западе, и в СССР, группой акаде­мика Скобель­цина, с очевид­но­стью было уста­нов­лено: результат братьев оказался, увы, ошибочным. Братья, в отличие от акаде­мика Лысенко и его сорат­ников, не были ни неучами, ни жули­ками. Они «честно» ошиб­лись. Такое в науке бывает и может случиться со всяким. Их подвела поспеш­ность, с которой был опуб­ли­кован «сенса­ци­онный» результат. Опуб­ли­кован без скру­пу­лёзной пере­про­верки, из-за, обычной, понятной в таких случаях, боязни поте­рять прио­ритет первооткрывателей.

Но сразу после момента неоспо­римой истины, они, уже с другой, много большей боязнью, понесли повинные, тогда ещё роскошно кудрявые головы в Комитет по Сталин­ским премиям. Понесли, с целью эти полезные стране головы спасти путём пока­яния и возврата неза­слу­женной премии. Но там, в Коми­тете, после звонка коми­тет­ского секре­таря куда надо, с акаде­ми­че­скими братьями посту­пили точно так же, как и с куда как менее учёной Сайорой-апой. Абраше и Артюше /так называл на лекции друзей своей моло­дости Георгий Николаевич/ со всей стро­го­стью разъ­яс­нили, что Сталин­ские премии всех степеней возвра­щению не подлежат. Им нака­зали продол­жать зани­маться своей, во всем, кроме призрачной возмож­ности утереть враже­ские носы, беспо­лезной для страны физикой косми­че­ских лучей, сидеть тихо и больше никогда не беспо­коить по пустякам занятых госу­дар­ственных людей. Такие вот имели место и время дела в нашей юной прекрасной стране, от Москвы и до самых дальних её окраин…

Итак, все, что поётся в припеве о брич­мул­лин­ской чинаре и о брич­мул­лин­ской пчеле, я, как абориген здешних мест, слушаю с удоволь­ствием, а, иногда, даже напеваю тихо­нечко и сам. Однако данная в первой же его строчке харак­те­ри­стика моего родного кишлака как золо­того и преис­пол­нен­ного сладо­страстной отравой посе­ления нравится мне много меньше. Те же слова, но с куда как большим на то осно­ва­нием, можно отнести к Злате Праге и Лас-Вегасу, Монте-Карло и Дубаю, к Рио-де-Жанейро, к Одессе, Сочи и Ялте, к Рублев­скому шоссе или даже к Москве Злато­главой в целом. Они свиде­тель­ствуют лишь о привер­жен­ности автора к припод­ня­тому над грешной и грубой Землёй роман­ти­че­скому лите­ра­тур­ному направ­лению. О том же – упоми­нание рядом с Буда­пештом, Парижем и зага­дочной в данном перечне Калугой – города Гэль-Гью, суще­ству­ю­щего только в романах Алек­сандра Грина – короля русской роман­ти­че­ской прозы.

Это моё, сугубо личное мнение, не имеет прямого отно­шения к правде и уж совсем ника­кого – к истине. В отличие от точных наук, где есть обще­при­нятые чёткие критерии оценки резуль­татов иссле­до­ваний, в сужде­ниях о поэзии царит произвол вкусов­щины. С учётом всех сделанных оговорок, продолжу. Счита­ется, что роман­ти­че­ский флёр делает поэзию поэтичной и тем отли­чает её от прозы, на которую так похожа реали­сти­че­ская поэзия. Вот – кондовый реалист Иван Бунин:

Над синим понтом – серые руины
Остатки древней грече­ской тюрьмы.
На юг – морские зыбкие равнины,
На север – голые холмы.

Или ещё он же:

Старик сидел, покорно и уныло
Поднявши брови, в кресле у окна.
На столике, где чашка чаю стыла,
Сигара, наго­ревшая струила
Полоски голу­бого волокна.

Поэзию Бунина люби­тели роман­тики относят ко второму, если не к третьему сорту. Аргу­мент: все это можно сказать прозой и будет не хуже. Но вкусов­щина – есть вкусов­щина… а мне, что бы кто там ни говорил, нравится, и все тут. В 60-е годы, годы крушения целой когорты авто­ри­тетов, многие мои ровес­ники, да и я тоже, усто­я­лись на том, что во всех спорных случаях нужно само­сто­я­тельно аргу­мен­ти­ро­вать и отста­и­вать свою точку зрения ни на кого не ссылаясь. Но здесь – все же сошлюсь. Этот весьма непо­пу­лярный взгляд на бунин­скую поэзию воин­ственно отста­и­вает несо­из­ме­римо более меня пони­ма­ющий в делах, связанных со скла­ды­ва­нием слов в пред­ло­жения, человек – прозаик и поэт Владимир Набоков. От себя лишь добавлю: стихо­тво­рения боль­шин­ства поэтов, в том числе и очень хороших, порой немногое теряют от замены одних слов на другие, близкие по смыслу /я здесь не имею в виду титанов порядка вели­чины Козьмы Прут­кова, который сам для своей поэти­че­ской строчки: когда встре­чаешь чело­века, который наг… пред­ла­гает равно прием­лемый альтер­на­тивный вариант: когда встре­чаешь чело­века, на коем фрак/. С Бунин­скими стихами это не проходит. Замена любого слова разва­ли­вает стихо­тво­рение. Не только у Дмитрия Суха­рева, но и у многих других русских и совет­ских поэтов характер воспри­ятия окру­жа­ющей автора действи­тель­ности резко роман­ти­зи­ру­ется при пере­ходе к пёстрой и пряной восточной тематике.

Вот Сергей Есенин:

В Хорас­сане есть такие двери,
Где обсыпан розами порог.
Там живёт задум­чивая пери.
В Хорас­сане есть такие двери,
Но открыть те двери я не мог.

Вот Дмитрий Кедрин:

У поэтов есть такой обычай —
В круг сойдясь, оплё­вы­вать друг друга.
Магомет, в Омара пальцем тыча,
Лил ушатом на беднягу ругань.

Вот Арсений Тарковский:

Да пребудет роза редифом[4],
Да царит над голодным тифом
И солёной паршой степей
Лунный выкормыш – соловей.

Вот Остап Бендер:

Цветёт урюк под рокот дней,
Зарей горит кишлак,
И меж арыков и аллей
Идёт гулять ишак.

Куда конь с копытом, туда и рак с клешней… вот и я сам туда же:

Петля времён, постылое горнило.
Восток, восток… здесь будет все что было.
И память хромо­сомная хранит
Верблюжий грубый профиль горбоносый,
Пустынь азий­ских плоские подносы –
Диас­пору моих могильных плит.

Из техни­чески совер­шен­ного текста стихо­тво­рения «Брич­мулла», как изо всякого творения насто­я­щего поэта, мы более всего узнаем не об озна­ченном в заглавии пред­мете, явлении, событии – а об его авторе. И узнаем не о том, что и так хорошо известно,^[5] а о самом важном, сокро­венном и часто осмыс­ленном даже самим автором ещё не до конца, порой только на инту­и­тивном уровне.

Мы узнаем, что у поэта Дмитрия Суха­рева,^[6] а возможно, и у биолога Дмитрия Саха­рова была сокро­венная детская мечта/а все мы, какие ни есть, родом из детства, все – от верхов­ного и глав­ного коман­ду­ю­щего до рядо­вого и самого зачу­хан­ного его оппо­нента из «пятой колонны»/ о путе­ше­ствии на собственном гужевом, эколо­ги­чески чистом арба-ишачьем транс­порте в окрест­ности безумно прекрасных собою, распо­ло­женных всего в каких-нибудь – там 35 кило­метрах от золотой Брич­муллы Чимган­ских гор.

следу­ющая страница

[1] Свобода, пришедшая с распадом СССР, косну­лась своим легким крылом и правил право­пи­сания. Вот, возможно, ещё неполный, список имено­ваний моей малой, но милой исто­ри­че­ской родины в лите­ра­туре насто­я­щего времени: Брич­Мулла, Брич­мулла, Брич­мула, Бурч­мулла, Бурч­мулло. Так что, господа, — свобода, как и все хорошее и разное в этом мире, имеет свою изнанку. Поэты всегда пони­мали это лучше всех. Так, известный борец за вашу, нашу, ну, и за свою свободу тоже — поэт Евгений Евту­шенко, с младых ногтей, ещё в отте­пельном 1959-м году, чувствовал эту тревожную двой­ствен­ность, пред­видел — куда идём и чем, там в конце пути, вся эта кани­тель закон­чится: Ты впереди, пустынная свобода…// А на черта ты нужна!// Ты милая, но ты же и постылая,// Как нелю­бимая, но верная жена.

[2] И кто он такой, этот Бель­ский, именем кото­рого назы­вали, а после войны пере­стали назы­вать узбек­ские колхозы? Уж ни Лев ли Нико­ла­евич Бель­ский /настоящее имя Абрам Михай­лович / — комиссар ГБ 2-го ранга, заме­сти­тель наркома внут­ренних дел СССР, рабо­тавший до 1930-го года полпредом ГПУ-ОГПУ по Турке­стану, аресто­ванный в том же 39-м году и расстре­лянный в 41-м?

[3] Этот лекци­онный курс, по тема­тике хотя и близкий к стан­дарт­ному, был ориги­нально задуман, блестяще прочитан и запом­нился, как никакой другой. Учебный мате­риал изла­гался в той же после­до­ва­тель­ности, в которой Бог строил Мир из подруч­ного ему мате­риала: элемен­тарные частицы — ядра — атомы — моле­кулы — газы, жидкости, твёрдые тела и плазма. На эти лекции прихо­дили и студенты старших курсов, и препо­да­ва­тели. Прошло 50 очень плодо­творных для основ физи­че­ской науки лет, и теперь так постро­енный курс «стро­ения веще­ства» пришлось бы начи­нать с ещё больших глубин: с кварков, глюонов и с теории струн.

[4] Редиф — в сред­не­ве­ковой восточной поэзии — слово или группа слов /в данном случае – роза/, повто­ря­ю­щихся в стихе за каждой рифмой.

[5] «Дмитрий Сухарев» - это поэти­че­ский псев­доним Дмитрия Анто­но­вича Саха­рова – доктора наук с мировым именем в области иссле­до­ваний нейро­био­логии беспо­зво­ночных, акаде­мика РАЕН, члена Между­на­родных научных орга­ни­заций и редкол­легий между­на­родных журналов, актив­ного участ­ника бардов­ского движения, поэта и пере­вод­чика. Поэти­че­ский дар и даже серьезное поэти­че­ское твор­че­ство совме­стимо и с любой другой трудовой деятель­но­стью. Мудрый Евгений Вино­куров писал: Поэт бывал и нищим, и царем,//Морским бродягой погибал на море.//Ушастым клерком он скрипел пером,//Уныло горбясь за полночь в конторе.

[6] Почему выбран такой псев­доним? Только ли по созвучию? Возможно, Дмитрий Анто­нович хотел подчерк­нуть, таким образом, неко­торую сухость своей поэти­че­ской манеры? У всех поэтов, от Василия Лебе­дева-Кумача и до аж Вильяма Шекс­пира есть свои досто­ин­ства и свои недо­статки. Но сухости в поэзии Суха­рева нет. Если она когда и была, то из «Брич­муллы» видно, что он её успешно преодолел.

---

---