Домашний концерт

Муха явно устала. Уже минут десять она пыта­ется выле­теть через плотно закрытое на зиму дачное окно. Жужжит, ну, чистый пузочёс*. Глупое насе­комое. Она медленно подни­ма­ется по оконной раме, ползёт вниз по запы­лён­ному стеклу, взле­тает и с лёту вновь ударя­ется о препят­ствие. Муха хочет прочь из комнаты. Я пора­жаюсь её упрям­ству. Вот она в очередной раз свали­ва­ется на подоконник и попа­дает в блюдце, куда я сбра­сываю пепел от сига­реты. Похоже, что она обожгла лапку, ползает «прихра­мывая», но всё равно хочет свободы.
Куда ты рвёшься, муха? Окно зако­но­па­чено, дверь закрыта, а за ней мороз. Лишь твой бог может тебе помочь, то есть я. Здесь, в тёплой комнате ты прожила бы дольше. Ведь жизнь – самое важное благо для тех, кто дышит. Но ты хочешь на свободу, где в течение полу­часа сдохнешь.
Кстати, как правильно: умрёт или сдохнет?
Высо­ко­мерное суще­ство человек. Поль­зу­ется бессло­вес­но­стью животных и, как всякий диктатор, решает за них. Мол, мы, люди умираем, а зверь поды­хает. Между тем, у иного чело­века поступки таковы, что иначе как «сдох» его уход из жизни не назо­вёшь. Да что там насекомое.
Мысли бегут, плывут, всплы­вают воспоминания…

1
Разре­шите пред­ста­виться. Я музы­кант, скрипач. Не Ойстрах, не Хейфец, но музы­кант крепкий, до эмиграции был концерт­мей­стером симфо­ни­че­ского оркестра. Бывали у меня и соль­ники**. Жена моя пианистка, а дочь, когда десять лет назад мы жили в лагере для еврей­ских беженцев, гото­ви­лась к поступ­лению на скри­пичное отде­ление в высшую школу. Это было под Хамельном, в земле Нижняя Саксония. Как видите, семья музыкальная.
Конечно, в лагере никто не жировал. Но хороший музы­кант да в мирное время нигде не пропадёт. Пыта­лись орга­ни­зо­вать в нашей общаге входняк***, да, как вам сказать, здесь с концер­тами не светило. Однако в моей семье сложился неплохой ансамбль: две скрипки и форте­пиано. А это двойные концерты Баха и Вивальди, столь любимые немецкой публикой, и многое ещё. И на шару высту­пали, не в деньгах же дело. Халяв­щиков и в Германии хватает. Жену пригла­сили, кроме того, препо­да­ва­телем к млад­шему сыну графа…
Прошу прощения. Речь у меня пойдёт о живых и здрав­ству­ющих людях. Поэтому имена их я не назову, обозначу условно…
Итак, пригла­сили к млад­шему сыну графа и графини А.
Знаком­ство наше длится уже много лет и ничего другого, кроме восхи­щения этими людьми, я сказать в их адрес не могу. Люди честные, набожные. Не помню случая, когда во время совместной трапезы, они бы сначала не произ­несли перед едой молитву благо­да­рения. Лично граф Зигфрид, христи­анин католик, бого­творил Тору, читал немного на хебреишь. Уж не знаю, разде­ляет ли Папа Римский его убеж­дения, но сам граф – несо­мненный юдофил.
– Марк, – говорил он мне, – мы ведь все иудеи.
Знако­мыми и друзьями графини и графа А. были не только дворяне. С неко­то­рыми из них мы сошлись доста­точно близко. Однажды нам пред­ло­жили сыграть ко дню рождения в зажи­точной буржу­азной семье. Празд­но­ва­лась круглая дата у женщины, юбилей. С хозяйкой, Гертрудой Шаум­бергер, старой знакомой графини Штефани А., мы не раз встре­ча­лись, поскольку она музи­ци­ро­вала на флейте. Обещали и гонорар.

2
В тёплый летний день, после обеда я катил в своей старенькой опель Асконе из Хамельна через Хиль­дес­хайм по живо­писной феде­ральной дороге номер один в деревню, больше городок, Штайн­брюк. Со мной были жена, дочь, две скрипки и подго­тов­ленная концертная программа. Дороги в Германии прекрасные, и через два часа мы были на месте. Пред­ло­жили нам и ночёвку, потому что празд­не­ства плани­ро­ва­лись на следу­ющий день и Гертруд не хотела, чтобы мы явились с корабля на бал, а мы, едва знавшие немецкий быт и дере­вен­ское хозяй­ство, полу­чили возмож­ность позна­ко­миться и с тем, и с другим поближе. Имелся ещё один пунктик. У Шаум­бер­геров были сын и дочь. Сын, юноша в возрасте нашей дочери Клары. Мы уже обра­тили внимание, что Гертруд как-то по особому присмат­ри­ва­ется к ней. Сама музы­кант, она не раз слышала её игру, бесе­до­вала, расспра­ши­вала. Бесспорно симпа­ти­зи­ро­вала ей. Вы уж простите нас, роди­телей. Девушка почти на выданье, и почему бы не пород­ниться с куль­турной и зажи­точной семьёй.
Вопреки моим пред­по­ло­же­ниям, двор Шаум­бер­геров меня поразил. Он был большой, разу­ме­ется, частный. Но, несмотря на его внуши­тельную терри­торию, припар­ко­вался я едва. Очень уж плотно стояли легковые мерсе­десы, бэ-эм-вэ́, фолькс­ва­гены. Новенькие, каза­лось, они выстав­лены на продажу и на них ещё никто не ездил. На правой стороне двора возвы­шался трёх­этажный дом. Гуляя в нём позже, я заметил, что по пери­метру второго яруса красо­ва­лись двена­дцать окон, а над центральной дверью с двумя полу­ко­лон­нами – круглое окно. Далее во дворе полу­кругом распо­ла­га­лись хозяй­ственные постройки, было много сель­ско­хо­зяй­ственной техники, въез­жали во двор и что-то выво­зили грузовые машины. Шла уборочная страда зерновых. Видел я и конюшню.
В пять часов, за тради­ци­онным немецким чаем, я не выдержал и, немного прово­цируя, спросил Валь­тера, мужа Гертруд:
– Вальтер, сколько у тебя полу­ча­ется на гектар пшеницы?
– А ты что думаешь? – он лукаво улыбнулся.

– У нас в средней полосе России соби­рали двадцать цент­неров с гектара, разу­ме­ется, не жирно. Но ведь соби­рают на серо­зёмах, – сказал я, намекая на то, что и его земли таковы, следо­ва­тельно, не ожидаю многого, но любо­пытно. – Но, знаешь, – продолжал я патри­о­ти­чески вызы­вающе, – на Кубани у нас снимают шестьдесят!
– Марк, – скромно ответил он, – я собираю сто.
Гостевым у Шаум­бер­геров был третий этаж. Здесь распо­ла­га­лись спальные кельи чердач­ного типа со слухо­выми окнами конструкции люкарна, то есть их можно откры­вать как нормальные, дышать свежим воздухом, обозре­вать городок. Но я пред­по­читаю бродить, поэтому спустился в сад. Он был разбит правее жилого дома, большой, с алеями, клум­бами и прудом, зате­нённым плаку­чими ивами. На одной из дорожек повстре­чался мне Ганс, сын Шаум­бер­геров. Типичный Ганс: свет­ло­во­лосый, голу­бо­глазый, стройный.
Меня ожидал сюрприз. Парень говорил по-русски. Конечно, с акцентом, не мог вспом­нить неко­торые слова, но Гертруд почему-то об его знаниях не упоми­нала. Ещё большей неожи­дан­но­стью оказа­лось его отличное знание русской истории.
Скажу честно, я понятия не имел об особен­но­стях двора вели­кого князя москов­ского Василия III, о том, что он был женат на Елене Глин­ской, литовке, не любимой ни боярами, ни народом. От Ганса же я узнал, что иноземцев в России XVI века уважали, что язык россий­ский был изве­стен в Европе и гово­рили на нём даже в Турции и Египте, поскольку немало право­славных приняли ислам и их назы­вали рене­га­тами. Вдох­но­вив­шись, Ганс потащил меня наверх.
– Смот­рите, Марк, – и он показал мне небольшой коврик.
– Мне достав­ляет удоволь­ствие выти­рать о него ноги, когда вхожу и, особенно, когда выхожу. Отец привёз его специ­ально из ГДР.
Я взглянул на коврик, который лежал у двери туалета. На нём были изоб­ра­жены порт­реты Маркса, Энгельса, Ленина. Я опешил…
К часу дня стали соби­раться гости. По обычаю, прямо в саду поста­вили несколько столиков с винами и прохла­ди­тель­ными напит­ками. Угощение пред­по­ла­га­лось после концерта вместе с поздрав­ле­ниями и подар­ками юбиляру. К моему удив­лению, Гертруд, вроде, и не думала знако­мить нас с гостями. Клара с Гансом убежали в укромный уголок сада, жена пошла проли­стать ноты, а мне оста­ва­лось бродить и присмат­ри­ваться. Когда я прибли­зился к одной из групп, где гово­рили о поли­тике, одна дама, весьма почтен­ного возраста, толк­нула в бок актив­ного верт­ля­вого старичка и что-то ему тихо сказала. Тот нехотя развер­нулся и, не протянув мне руки, представился:
– Музы­кант? Мы роди­тели Валь­тера. Да, да, опре­де­лён­ными способ­но­стями вы обла­даете, – сказал он, и повер­нулся к своим собеседникам.
Зазвонил коло­кольчик, созывая пригла­шённых в гостиную. Я, так и не поняв о каких способ­но­стях речь, кому они адре­со­ванны и не обращая внимания на неучти­вость старика, поспешил в дом дока­зы­вать эти способ­ности. Нам то какое дело. Нас пригла­сили отра­бо­тать концерт. Не наши семейные проблемы. Старикам, видно, не нравится идея Гертруд. Кому нужны нищие родственники?
Большой белый «Бехш­тейн» стоял в гостиной у лест­ницы, которая вела в верхние этажи. Наш ансамбль был готов, и мы начали концерт. Замечу, что немецкая публика реаги­рует совсем иначе, чем наша. Русские эмоци­о­нальны. Когда смот­ришь в зал, видишь отра­жение чувств на лицах. У немцев на лицах − маски, и только по завер­шению произ­ве­дения может случится шквал апло­дис­ментов. Но даже, если и не понра­ви­лось, вежливые апло­дис­менты будут. Наше выступ­ление приняли с восторгом. А после роскош­ного а-ля фуршет Гертруда пригла­сила меня в бюро. Из ящика стола она достала конверт, чтобы вручить мне. Я протянул руку и…
Это стало моим третьим удив­ле­нием за сегодня. Конверт был настолько толст, что не оста­ва­лось сомнений: денег там много.
– Gertrud, was soll es?**** – только и оста­ва­лось спросить.
– Бери, это ваши деньги, – сказала она и опустила глаза.

3
Замок графа А. возвы­шался как айсберг среди отнюдь не бедных домов местечка. Но боль­шин­ство его поме­щений не были жилыми. Первый этаж превра­тили в музей с прекрасной старинной мебелью и карти­нами. С посе­ти­телей брали плату. Всё-таки доход. Живут на втором. Остальные этажи пустуют, и окна их зако­ло­чены. В то время, о котором я сейчас вспо­минаю, мы ещё не были доста­точно близки с графьями и на откро­вен­ность вызвать их было нелегко. Но загадка пове­дения Гертруд не давала мне покоя. Обычно за концерт мы полу­чали триста марок и были довольны. В конверте было тысяча двести. Почему?! Гертруд пред­став­ля­лась мне вполне поря­дочной женщиной. Наша Клара ей очень нрави­лась. Неужели она не остав­ляет надежду пород­ниться, вопреки неже­ланию роди­телей Валь­тера? Но методы. Соблаз­нять нас день­гами? Я стал осто­рожно наво­дить справки у Штефани.
– Пого­во­рите с Зигф­ридом, – укло­ни­лась она.
У Зигф­рида узнать что-либо суще­ственное тоже не удалось. Он хвалил Гертруд, сказал, что она акти­вистка между­на­род­ного движения за права женщин. И всё. Оста­ва­лась последняя надежда: Хельга.
Хельга – домра­бот­ница у Штефани, путц­фрау по-немецки. Характер огненный, проле­тар­ская душа. От неё доста­ётся по заслугам и знатным, и простым. Знает всё и про всех. Если не ошибаюсь, она отра­бо­тала в этом замке лет двадцать и не только убор­щицей. Как праздник у хозяев, важное меро­при­ятие или концерт – она тут. Хельга и открыла нам глаза на тайну семьи Шаумбергеров…

4
Поздней осенью смер­ка­ется быстро. В это время, когда отклю­чена вода, в дачном посёлке на всей терри­тории ни одной души. То есть две присут­ство­вали: моя и мухи. Собственно, я пришёл забрать забытую кули­нарную книгу, по просьбе жены. Она хочет к юбилей­ному 2000-му году приго­то­вить особый празд­ничный торт. Потому и потекли мои мысли по поводу юбилея. Эх, Гертруд, Гертруд. Я не сомне­вался, что ты человек хороший. Пожалуй, и о Валь­тере не могу сказать дурного слова: трудо­любив, добр, жену обожает. Может быть, ради неё пошёл на это? Но ведь недаром странные ощущения испы­тывал я в их доме. Двена­дцать окон. Двена­дцать колен изра­и­левых? Овальный арочный свод в дверях комнат. А фронтон, полу­ко­лонны и круглое окно над широкой входной дверью? Так возво­дили, да и сейчас строят сина­гоги. Может быть эта постройка и не была храмом, но еврей­ским домом была точно. Конечно стро­ение пере­строено, возможно, на чердачный этаж поднято. Я понял это по высоте гостиной, очень уж низкая, со встав­лен­ными пото­лоч­ными, типично немец­кими, балками.
А папаша Валь­тера хорош! Он, законно, за своё нацист­ское прошлое отсидел, выкру­тился. И награб­ленное приберёг. А ведь старший сын от наслед­ства кате­го­ри­чески отка­зался. Видно, и женился в пику отцу на афри­канке. Да, нет. Конечно, по любви. Хельга гово­рила, жена его – краса­вица. Есть особый шарм у эффектных чёрных женщин. А младший сын, Вальтер не устоял. Теперь мне понятно, почему Гертруд так сказала о концертных деньгах. Они для неё греховны, жгут и будут жечь невинную жизнь.
Гансу Клара наша очень пригля­ну­лась, а вот он ей нет. И не потому, что внук нациста. Просто не понра­вился и всё тут.
Я докурил последнюю сига­рету и тщательно загасил её. Здесь у нас по халат­ности однажды пожар случился.
Пора домой. Что ж, муха. Лети на свободу, и я настежь отворил дверь.
                                           

* Пузочёс (муз. сленг.) - игрок на струнном щипковом инструменте.
** Сольник (муз. сленг.) – сольный концерт.
*** Входняк (муз. сленг.) – оплата с каждого клиента в пользу музыкантов.
**** Гертруд, что это значит? (нем.)