Зелёные Арле­кины
Роман-путе­ше­ствие

(Отрывок из второй части)
На следу­ющее утро Мари­анна прибыла ко мне в гости­ницу в тот же час, что и нака­нуне, но в очень странном виде: в зелёно-красном клет­чатом костюме Арле­кина, и волосы под шапочкой с двумя помпо­нами тоже оказа­лись зелё­ного цвета. Цирк-шапито.
– Ты покра­си­лась? – спро­сила я в неко­тором недоумении.
– Да нет, что ты! – засме­я­лась она. – Это парик. Они высле­дили меня, и я решила натя­нуть им нос: купила пять таких костюмов, в четыре наря­дила уличных маль­чишек, а пятый надела сама. Теперь пускай попрыгают.
– Кто тебя выследил?
– Папа­рацци – а то, кто же?
– А почему тебя пресле­дуют папарацци?
– То есть как – почему? Ты что – не знаешь, кто я?
– Вообще-то, нет.
Действи­тельно, Инно­кентий мог бы снаб­дить меня хоть какой-то инфор­ма­цией, с его стороны это даже нечестно – поста­вить меня в такое дурацкое положение.
– Вот так история! – возли­ко­вала она. – Наконец-то я встре­тила чело­века, который не знает, кто я! Ты что, не смот­ришь телевизор?
– Смотрю, но очень редко.
Неловко как-то было признаться, что у меня и нет теле­ви­зора. Холо­дильник, стиральную машину и газовую плиту я купила, а на теле­визор пока не набрала денег.
– Я звезда теле­экрана, – похва­ста­лась она. – Героиня самого попу­ляр­ного в Италии сериала. Неужели ты ни разу меня не видела?
– Я не могла тебя видеть – в СССР итальян­ских сери­алов не демон­стри­руют, в Израиле тоже. У нас даже цвет­ного теле­ви­дения нет.
– Не может быть!
– Ох, Мари­анна, ты просто наивная блондинка.
– Я не блон­динка, я шатенка. Иногда, правда, снимаюсь в роли блондинки.
Меня не так уж сильно инте­ре­со­вало, в каких ролях она снима­ется, к мафии это, слава Богу, не имеет отношения.

Пламе­не­ющая готика
– Поедем осмат­ри­вать собор, – объявила Мари­анна, акку­ратно сложила костюм Арле­кина, вложила в него зелёный парик и сказала: – Оставь себе на память.
– Спасибо, – сказала я.
Что ж, можно наря­диться на Пурим.
Своими – пусть и неве­ли­кими – позна­ниями в области архи­тек­туры я обязана маме, она была не только страстной люби­тель­ницей пись­менной и устной истории, но и неуто­мимой посе­ти­тель­ницей всех действо­вавших и не действо­вавших храмов, старинных крепо­стей, мона­стырей, сред­не­ве­ковых ратуш, темниц, гробниц и ведущих невесть куда таин­ственных подземных ходов. Я только диву дава­лась, откуда у неё вдруг брались силы. Начисто забыв про то, что она тяжело больной человек, птицей взмы­вала на вершины высо­чайших сред­не­ве­ковых башен. А ступени в этих башнях, должна я вам напом­нить, полу­мет­ровой толщи, не так-то просто зади­рать ногу, преодо­левая их, и перил не предусмотрено.
Любо­зна­тель­ность её в этом плане была столь неукро­тима, что даже не дождав­шись конца войны, она возоб­но­вила свои позна­ва­тельные экскурсии. Не была обой­дена внима­нием и москов­ская мечеть, которая удивила меня своим плоским куполом, не похожим на купола церквей. Но внутрь, я думаю, нас не пустили, поэтому я ничего и не запомнила.
Уже после маминой смерти, в начале шести­де­сятых, я узнала от любимой моей подруги Розы Хуснут­ди­новой, что в Москве суще­ство­вала ещё старая мечеть, последний имам которой Абдулла Шамсут­динов в 36-м году был арестован и расстрелян, а мечеть закрыта и возвы­шав­шийся над ней минарет разрушен. Не исклю­чено, что маме эти факты были известны, но мне она их сооб­щать не стала.
Вообще, её осве­дом­лен­ность в архи­тек­турных стилях и направ­ле­ниях была доста­точно поверх­ностной и сумбурной, но кое-что она всё-таки знала и с удоволь­ствием дели­лась своей учёно­стью со всеми, кто готов был её слушать. Благо­даря ей я могу отли­чить баре­льеф от горе­льефа и пилястру от пилона. Не то чтобы я спра­ши­вала, а она отве­чала – нет, она сама могла заму­чить вопро­сами любого экскур­со­вода, вернее, экскур­со­водшу – все были женщины, мужчины не попа­да­лись. Мне оста­ва­лось лишь держать ушки на макушке. Не пору­чусь, что всё услы­шанное соот­вет­ство­вало истине, припёртая к стене экскур­со­водша могла и слукавить.
В маминой несрав­ненной Вильне – вообще-то мама появи­лась на свет в Москве, но своей родиной считала Вильну. Мой дедушка Вале­риан Яковлевич в юности учился в духовной семи­нарии, однако служению право­славной церкви пред­почёл военную карьеру. Не знаю, до каких чинов он дослу­жился, но, когда маме испол­ни­лось два года, то есть в 1904 году, вышел в отставку и вернулся в родные края. В Вильне жили его отец и брат, и здесь он отдался наконец своему истин­ному призванию – начал препо­да­вать русский язык во Второй вилен­ской мужской гимназии. Даже составил собственный учебник. Я убеди­лась в досто­вер­ности этих фактов, когда позна­ко­ми­лась с одним из его учеников – тестем извест­ного литов­ского писа­теля Вита­у­таса Сириоса Гиры. Надо сказать, никаких тёплых слов, какими обычно ученики отзы­ва­ются о покойных учителях, я не услы­шала. Пред­по­лагаю, что дед был непре­клонным монар­хи­стом и русо­филом, что оскорб­ляло чувства гордого поляка. Но неважно.
Мама заста­вила меня обла­зить в обожа­емом, бого­тво­римом ею городе каждый уголок, и выяс­ни­лось, что даже почти полно­стью разбитое и уничто­женное еврей­ское гетто имело свои исто­ри­че­ские и архи­тек­турные досто­ин­ства. Что уж гово­рить об Остра Браме и костёле Петра и Павла! Посе­тили мы, конечно, и Пречи­стен­ский кафед­ральный собор, где её дед, а мой прадед, состоял архи­ереем. Внучка видела его лишь раз в жизни, в пяти­летнем возрасте. Отец нёс её на плечах во время пасхаль­ного крест­ного хода, а архи­ерей благо­словлял народ, стоя на ступенях храма. И Вале­риан Яковлевич сказал дочери: «Посмотри и запомни: это мой отец, твой дед». Мама запом­нила, особенно торже­ственное одеяние старика. В чёрное духо­вен­ство он перешёл после смерти жены и с сыно­вьями с тех пор общался мало. Сыновья, со своей стороны, тоже не слишком усердно посе­щали храм. Зато мама часто гостила у дяди, отца своего двою­род­ного брата Михаила, погиб­шего в дени­кин­ских войсках.
Я в свой срок тоже по меньшей мере три раза воссе­дала на отцов­ских плечах, но не во время крестных ходов, а на перво­май­ских демон­стра­циях на Красной площади.
В порыве патри­о­ти­че­ских чувств мама восклик­нула, что церковь Святой Анны одна из краси­вейших, если вообще не самая красивая в мире. И конечно же, пере­ска­зала легенду о том, как Напо­леон сокру­шался, что невоз­можно пере­нести её в Париж. «Пере­нести, поду­мала я, слож­но­вато, но, если так уж понра­ви­лась, мог бы выстроить в Париже копию». Очевидно, из-за постигших его военных неудач до этой блажи дело не дошло.
Теперь же, взглянув на восхи­ти­тельный Милан­ский собор, я вспом­нила Вильнюс (Вильну) и Святую Анну. Конечно, разница огромная, Милан­ский собор намного больше и возно­сится в небеса, как белый голубок, как дивный неве­сомый призрак. На фоне всего ужас­ного есть на этом свете и сказочно прекрасное, такое, от чего захва­ты­вает дух. Святая Анна мини­а­тюрна, но при этом имеет солидные тёмно-красные стены. Она тоже – вся устрем­ленье ввысь, в небо, но при этом твёрдо стоит на земле и поки­дать её не соби­ра­ется. Напо­леон не зря уразумел, что унести с собой в Париж нельзя. Зато оба храма одного стиля: пламе­не­ющая готика.
Запом­нить этот термин меня заста­вило одно пустячное, но всё-таки доста­точно непри­ятное проис­ше­ствие в Дубултах.
Рижский залив в этом месте удиви­тельно мелок, вода прогре­ва­ется солнцем, и полос­каться в ней – сплошное насла­ждение. А песок так пере­тёрт волнами и так послушен, что ничего не стоит выле­пить из него, мокрого и теку­чего, хоть крепость, хоть дворец, возвести редуты и башни с острень­кими шпилями. Именно этим я и зани­ма­лась большую часть времени. Другие девочки, мои подружки, тоже любили рыть заводи, прокла­ды­вать каналы, нара­щи­вать форты и бастионы, но я особенно увле­ка­лась этим зодчеством.
Отды­ха­ющие – не только из нашего дома твор­че­ства, но и прочие, фланируя по берегу, частенько задер­жи­ва­лись возле наших форти­фи­каций и восхи­ща­лись мощью крепостных стен и высотой башен. Многие гово­рили: чудесная готика! А один мужчина, как видно, лучше других разби­рав­шийся в архи­тек­туре, сказал: пламе­не­ющая готика. Почему «пламенная», я не могла дога­даться, но выра­жение мне понравилось.
В тот день за моей работой, как обычно, наблю­дала горстка зрителей, и вдруг одна женщина, судя по акценту, латышка, сказала:
– Девочка, ты не имеешь права быть на пляже в таком виде! Это бесстыд­ство! Иди оденься.
Я поняла: её возму­щает, что я сижу в одних трусах – на всех моих ровес­ницах купальные костюмы, а я в обтрё­панных линялых трусиках. Но что я могла поде­лать? Мама наотрез отка­зы­ва­лась приоб­рести для меня купальный костюм. Да я и не наста­и­вала, знала, что наста­и­вать беспо­лезно. Главная беда заклю­ча­лась даже не в этом, а в том, что мама эконо­мила на резинках – когда резинка в её трико растя­ги­ва­лась до такой степени, что теряла всякую эластич­ность, она пере­да­вала её мне. Проклятые трусы, и без того отвра­ти­тельные, вечно норо­вили сползти с моих юных бёдер, прихо­ди­лось завя­зы­вать превра­тив­шуюся в верё­вочку резинку узлом. Выгля­дела эта завязка ужасно, как будто белый глист свисал у меня с пупка, и все, кому не лень, могли это видеть. И ростом, как на грех, я удалась – мозо­лила глаза прохожим.
– Немед­ленно иди оденься! Иди оденься! – повто­ряла женщина сурово. К ней присо­еди­ни­лись и другие голоса.
Я молчала.
– Где твоя мама? – Я молчала. Вокруг соби­рался досужий народ.
– Я вызываю полицию! – пригро­зила латышка.
– Правильно, – поддер­жали её земляки. – Совсем обнаг­лели: по городу ходят в пижамах, на пляже – голые.
– Отведи меня к твоей матери! – требо­вала женщина. Я молчала.
– Идёмте со мной, я покажу вам её мать, – вызва­лась вдруг жена одного из писателей.
И вся компания двину­лась к ближайшей дюне, на склоне которой возле­жала мама.
– Вы мать этой девушки? – грозно вопро­сила латышка, указывая на меня.
– Что? – восклик­нула мама, приподы­маясь на подстилке. – Что такое?
Что она натворила?
– Она не может быть на пляже в столь непри­стойном виде! Здесь не публичный дом!
– В каком таком виде? – заску­лила мама. – Какой публичный дом? При чём тут публичный дом? Это ребёнок! Ребёнок должен загорать!
Между прочим, ребёнок уже читал и Куприна, и Мопас­сана и знал, что такое публичный дом.
– Это не ребёнок, это вполне зрелая девушка с вполне развитой грудью, – утвер­ждали напе­ребой латышки. – Мужчины оста­нав­ли­ва­ются смот­реть на неё!
Оста­нав­ли­ва­ются смот­реть… Может, поэтому он так сказал – «пламе­не­ющая готика», поду­мала я?
Наверно от волнения главная латышка стала хуже гово­рить по-русски:
– Я пред­вещаю вам, что мы пресечь это безоб­разие! Это безоб­разие не будет здесь, в Латвии. У себя в Москве ходите голые!
Я удиви­лась – откуда она знает, что мы из Москвы?
– Мы вызовем полицию, мы знаем сооб­щить в ваши органы! – насе­дали побор­ницы нравственности.
– Вы хамки! – кричала мама. – Я сама вызову милицию! Вы не будете указы­вать мне, как мне одевать моего ребёнка!
– Если вы хотите растить из своей дочери прости­тутку, пожа­луйста. Но не здесь, не в Латвии! Здесь в Латвии живут люди, которые знают, что такое куль­турные приличия!
За спинами двух боевитых дам выстро­и­лась уже целая фаланга их сооте­че­ствен­ников, взвол­но­ванно лопо­тавших что-то на своём латыш­ском языке. Мама нашла поддержку только в лице жены писа­теля Кочетова.
– Нет, вы погля­дите – как спро­сишь что-нибудь у них, так «нэ понимай»!
«Моя твоя нэ понимай!» И вдруг, нате вам, понимай! Всё понимай!..
Остальные обита­тели дома твор­че­ства наблю­дали за разви­тием сюжета молча.
И тут со своего поло­тенца поднялся папа. Как и боль­шин­ство мужчин, он загорал в обычных семейных трусах. Это было в порядке вещей и никого не заде­вало. Специ­альные пляжные плавки ещё не пробили себе дорогу на прилавки совет­ских галан­те­рейных магазинов.
Папина надежда на то, что стычка двух народов утихнет как-нибудь сама собой, не оправ­да­лась. Дело прини­мало неже­ла­тельный и скверный оборот. Вот-вот вспыхнет недо­пу­стимый межна­ци­о­нальный конфликт, и полетят теле­граммы в москов­ский Союз Писателей.
– Нину­сенька, – сказал папа, – если ты сию минуту не прекра­тишь эти гнус­нейшие прово­кации, я тотчас поеду в Ригу и куплю билеты для себя и для Свет­ланы. И мы завтра же покинем дом твор­че­ства. Ты уразу­мела, что я сказал?
– Негодяй! Какие прово­кации? – зары­дала мама. – Вместо того, чтобы защи­тить меня от этой сума­сшедшей бабы, он мне же угрожает!
– Я тотчас еду в Ригу! – повторил папа, натя­гивая брюки.
В Ригу он не поехал, но пошёл в местный мага­зинчик и купил мне купальный костюм – точно такой же, как у всех девочек. Других в продаже не было.
Я дога­ды­ва­лась, почему маме так хочется, чтоб я как можно дольше оста­ва­лась ребё­ночком в противных засти­ранных трусиках – если у неё маленький ребёнок, то значит, она ещё молодая. А если дочь «вполне созревшая девушка», да ещё «мужчины смотрят», то, изви­ните, что же с ней? Мужчины должны смот­реть на неё, а не на меня. Мне было даже немно­жечко жалко её.
Сегодня всё это выглядит смешно – сегодня вполне созревшие девицы и даже не слишком юные дамы заго­рают топлесс. Вполне возможно, что и в тех же Дубултах.