Cosmos 7.7.7.

Ночью в летнем парке упала звезда, и поэтому на рассвете, оседлав вело­сипед, я отпра­вился на ее поиски. В сумерках утра воздух был еще ничей, беззвучный, окра­шенный в неве­сомо-розовые оттенки цвету­щего абри­коса. Он студил ноги, а ноги вращали педали. Я пола­гался на расчеты, надежные, как архи­ме­довы квад­ра­туры, и знал свой азимут. Скатив­шись с небо­склона, звезда должна была вначале иску­паться в лист­венной пене в том месте, где дубы смыкают свой свод над беговой дорожкой. Затем, насту­чав­шись о ветки и вспугнув пару сонных воро­бьев, она могла отско­чить в старую цветочную клумбу. Именно там, у подножия гипсовой рако­вины, в души­стом шалфейном плену я и соби­рался ее искать. Но, едва я свернул за кованые ворота, как налетел на бродягу. Я наехал на него высоким колесом и от удара подпрыгнул в седле мячиком.
— Ай, черт!
— Не очень-то вежливо,- проворчал бродяга, вцепив­шись в колесные спицы,- Первым делом поми­нать черта рядом с тем, кого чуть не раздавил. Воспи­танный мальчик начал бы с того, что извинился!
— А я как раз невос­пи­танный мальчик,- буркнул я, выкру­чивая руль и разду­мывая, не броситься ли наутек. У въезда в наш квартал в кана­ре­ечной будке спал, сторожа покой обита­телей, мили­ци­онер. Да что там мили­ци­онер! Ведь и само утро, и вся вязь его потайных тропинок пока принад­ле­жали мне. В эти часы я знал такие пере­крестки, которые днем, когда они спря­чутся от взрослых, еще попробуй, отыщи! Но звезда…
— Вот как? — окинул он меня взглядом,- Дитя подво­ротен? А с виду и не скажешь.
— Species decipit,- рассе­янно пожал я плечами,- Внешность…
— …обман­чива. Экое знаком­ство с латынью для твоего возраста!
— Невос­пи­танных маль­чиков часто выру­чает эрудиция. Кстати имейте в виду, подво­ротня, откуда я родом, тут рядом, в двух шагах. Так что отпу­стите-ка колесо, не валяйте дурака!
Бродяга разжал пальцы. Передо мной был человек уже пожилой, в чиненной-пере­чи­ненной куртке из оран­же­вого брезента и домо­дельных санда­лиях. На макушке красо­ва­лось нечто, вроде кожа­ного чепца с тесем­ками. Мне пока­за­лось, что ночь он коротал здесь же, у парковой ограды, с головой укутав­шись от росы, потому что на щеке у него отпе­ча­тался сизый пуго­вичный след, вокруг кото­рого налипла травинка. Такие оборванцы во множе­стве стека­лись в город, их ловили и куда-то отправ­ляли, но каждую весну они возвра­ща­лись снова, как морской плавник в прилив.
— Вы не ушиб­лись? — спросил я просто, чтобы поскорее от него отделаться.
— А ты, о Пара­цельс, быть может, врачуешь ушибы? Нет? Зачем тогда спрашиваешь?
— Из вежли­вости… Но, раз с вами все в порядке, позвольте проехать.
— Куда это ты так спешишь? А-а, погоди! За звездой? Бьюсь об заклад, за ней!
Уже поставив было на педаль пятку, я расте­рянно вернул ее на землю и заново присмот­релся к старику.
— Откуда вы… А, если даже и так?! Вам-то что за дело?
— Напрасно торо­пишься,- усмех­нулся бродяга,- Ночью я обыскал клумбу и нашел ее. Звезда теперь — моя. Как гово­рится: Qui prior est tempore…
— …potior jure,- мрачно закончил я, почему-то сразу ему поверив,- Пока­жите мне ее хотя бы, раз нашли!
— Пока­жите? Ха! А что, если я уже истолок ее в каменной ступке, а пыль окропил водой из семи горных ключей? Что, если и эту пыль я уже пере­сыпал корнем манд­ра­горы и смешал с вербеной и семе­нами папо­рот­ника? Что, если смесь давно поме­щена мною в тигель белой глины и постав­лена на чистый огонь? Что, если окислы ртути уже обра­щены в Крас­ного Льва, а Лев возо­гнан до кимме­рий­ской флегмы? Что, если Magnus Opus Гермеса Трис­ме­гиста, наконец, завершен, и я обрел не камень из тверди небесной, а Камень Фило­софов? Может быть, ты захо­чешь взгля­нуть и на него?
Я расширил ноздри, однако выпивкой от старика не пахло. Не сума­сшедший ли?
— А что, если я разбужу сержанта? — раздум­чиво сказал я,- Что, если нажа­луюсь, будто вы меня обокрали? А он возьмет рези­новую дубинку, да так возгонит ртуть, как никакой Лев не сможет! Не морочьте мне голову своей алхи­мией… Для чего вам эта звезда? В мага­зине ведь ее на порт­вейн, пожалуй, не поме­няют. Отдайте добром или, хотите, продайте, а? Не верю я в ваши сказки.
— А в какие веришь? — ничуть не испу­гался и даже не обиделся бродяга.
— В те, которые сам сочиняю. А в них пада­ющие звезды всегда доста­ются храбрым, честным и добрым маль­чикам, а не подо­зри­тельным стари­кашкам, вроде вас.
— Это ты, стало быть, добрый мальчик?
— А сами-то вы кто?
— Я…- выпря­мился рядом с моим седлом бродяга,- Хм-м… Теперь я уже и не знаю, кто я, ведь столько лет прошло! Давным-давно, когда меня звали… Впрочем, имена принад­лежат прошлому. А звезда моя по праву! Да будет тебе известно, что когда-то я был космо­навтом и именно из космоса начался мой земной путь.
— Космо­навтом? — пере­спросил я и зачем-то побренчал вело­си­педным звонком.
Вместо ответа он извлек из-за пазухи грубый сверток и молча вручил мне. Брезг­ливо сдвинув тряпичный уголок, я увидел пару погон. Это были обык­но­венные офицер­ские погоны в два просвета, только вместо звезд на них сияли крошечные чеканные кометы, обра­щенные друг к другу золо­че­ными хвостами. Сдер­живая ехид­ство, я полю­бо­вался пого­нами и, сложив вместе, постучал ими по ладони.
— Не веришь?
— Не-а,- признался я, сгорая от любо­пыт­ства, что он еще выдумает.
— Напрасно. Я расскажу тебе свою историю, если ты такой скептик.
— Валяйте! — обло­ко­тился я на руль, откинув у колеса опорную лапку. И в самом деле, куда мне было теперь спешить? Чудного старика я ниско­лечко не боялся, зато крепко наде­ялся выме­нять или выма­нить у него находку.
— Когда тебя еще на свете не было,- начал он,- В конце царство­вания Никиты Крепи­дария, иначе «Башмач­ником» назы­ва­е­мого, с Байко­нура стар­то­вала ракета «Восход». А надо тебе сказать, что нака­нуне октябрь­ского Пленума баси­левсу в Пицунде было видение Осно­во­по­лож­ников. Этот сон жрецы из ЦК толко­вали в том смысле, чтобы в кабине, где едва хватало места для двоих, летело трое — подобно святым ликам на Кума­човой Плаща­нице. Поэтому запу­стили нас без скафандров, в простых пожарных костюмах, да вдобавок и без одной ката­пульты. Словом, fata viam invenient или, говоря косми­чески, пропадай гармонь! Окро­пили нас, как водится, слезами девственниц и прича­стили диалек­ти­че­ских тайн. В багряной тоге вышел к нам сам госу­дарь с хрусталь­ными почат­ками в руках. Хотел, видно, попро­щаться, а пропел лишь по-гречески, кажется из Еври­пида: «О Гелиос, опять в твоем сиянье и земля, и небо предо мной. И точно жаркий ветер пустыни опалил мне душу. Пекёть в груди… Пекёть обратно!». Уронил бумажную маску и отвер­нулся, пряча слезу. Видно, дога­ды­вался — не увидит нас больше…
— А правда,- спросил я, сам не заметив, как заслу­шался,- Что у Никиты Сеятеля голова была такой круглой и гладкой, что с нее любая шапка сваливалась?
— Теперь о нем много всякой чепухи расска­зы­вают,- вздохнул бродяга,- Якобы он мог, когда хотел, обора­чи­ваться речной выдрой, и на ногах у него росли шпоры, как у каплуна. Но все это, я думаю, враки. А голова у него была обычная, только маленькая и смор­щенная от скорби, что твоя карто­фе­лина… Но будешь ты слушать дальше или нет? То-то же! Как и пред­ска­зали мудрые инже­неры, взле­тели мы и совер­шили пять поло­женных витков. Вдруг торже­ственно стучит теле­граф: «Москва встре­чает своих героев…» Как же так? Во Внуково ковровая дорожка! Подменный экипаж ведут навстречу импе­ра­тору Леониду, а наш стра­сто­терпец Никита, оказы­ва­ется, пострижен насильно в иноки, и хорошо, не ослеплен, как Андроник с Иоанном. Тут же, по команде с Земли, отклю­чи­лась и теле­метрия. Погля­дели мы на мертвые пульты, друг на друга и все поняли. «Това­рищи,- говорю я,- Я ваш командир и вся ответ­ствен­ность перед Партией на мне! Или оста­ваться нам здесь, в печальной безвест­ности, или вернуться туда, где нас никто отныне знать не желает. Вот, что решим! На шестом витке вручную дам импульс для балли­сти­че­ского спуска, и да поможет нам Константин Калуж­ский. Двое ката­пуль­ти­ру­ются над Родиной, а третьему уж свой жребий! Обни­мемся и будем муже­ственны, как братья Горации…» Так мы и посту­пили. Те двое сбро­си­лись с пара­шю­тами — лишь белые купола, как хлопья, мельк­нули в иллю­ми­на­торе. Я же остался один, в спус­ка­емом аппа­рате, взмо­лив­шись духам-храни­телям орбит: Перигею и Апогею, и сестре их, Апсиде. Спус­кался я долго и едва не сгорел, ибо воздух стал столь плотным и жарким, что в нем запросто плави­лось стекло. Видел я каменные острова, парящие внутри туч, а между ними ртутные реки, текущие как бы сами собой, без русла. В реках этих плес­ка­лась форель о трех золотых плав­никах, чешуей напо­ло­вину брон­зовая, напо­ло­вину сереб­ряная, а на спине ее свер­кали города из само­цветных камней, жилища бессмертных марк­си­стов. Наконец, миновав эти сферы, я спустился до самой земли и разглядел внизу Геллес­понт, а за ним два моря, подобные песочным часам, и Столпы Герку­леса. В пустынном краю, между Асуаном и Элефан­тиной брала начало великая река, напо­ми­на­ющая брошенное ожерелье. В ее излу­чине высился священный город Абидос, где, как мы знаем от Эрато­сфена, есть царский некро­поль и храм бога с головой ибиса. Но и его я оставил позади, ибо глис­сада спуска была такова, что окан­чи­ва­лась далеко за землями Эфиопии, в стране масса­гетов и псоглавых людей. Там, хвала конструк­торам, срабо­тали высо­то­меры, и мой корабль встал на колонну тормоз­ного пламени! Вот как я оказался за преде­лами всей Ойку­мены, где ни один философ не бывал, и оттуда я должен был теперь искать дорогу домой…
Расска­зывая, бродяга опустил руку в карман, пово­зился там и добыл обломок мела цвета алебастра, очень необычный — весь в жемчужных прожилках, как в живых венах. Им он набросал на асфальте план Земли, подписав части суши: «Evropa Prima», «Arabia Felix», «Libia Interior» и так далее, пока не добрался, наконец, до «Terra Incognita», прости­рав­шейся столь широко, что она охва­ты­вала весь конти­нен­тальный массив: от Африки до Индии. Где-то посе­ре­дине заглавной литеры «I» он положил, как знак начала пути, прошло­годний желудь.
— Вот здесь… А пред­стояло мне идти,- скрипнул и закро­шился мелок,- Сюда, к портам Тир и Сидон, что в Финикии Ливан­ской восточ­ного импер­ского диоцеза. Там я наде­ялся найти прово­жа­того и корабль до дома, ведь известно, что лишь фини­кийцы в своих морских походах дости­гали нашей Гипер­бореи. К счастью, со мной был штабной планшет, а в нем хорошие птоле­меевы карты…
Не думая ни о чем, я сел в траву у рисунка, дотро­нулся паль­цами до его замыс­ло­ватых линий и тут же отдернул руку. Мне пока­за­лось, что неко­торые буквы ожили и закрив­ля­лись, обра­щаясь в птиц и дикарей. Странные, младен­че­ские лица разду­вали щеки, выкру­чивая губы, как арапы. Охот­ники и женщины плясали на углях у расписных бара­банов. К жерт­венным алтарям тянули быков. Башенки в чело­ве­че­ский рост охра­няли ворота, а в ворота всту­пали кара­ваны вьючных животных высотой с башню. Стада надменных антилоп с берега наблю­дали за глад­ко­но­сыми трие­рами. Триеры сколь­зили сквозь имена морей и проливов, и под их форштев­нями спиралью пени­лись волны, словно халкид­ский узор на амфоре. Сколько же мела должно было уйти на всю эту картину, карнавал его фантазий? И когда он успел его сочи­нить в такой вене­ци­ан­ской пест­роте? Сделав над собой усилие, я оторвал взгляд и повернул к бродяге лицо, чувствуя, что щеки у меня горят от перво­быт­ного, полу­до­вер­чи­вого восторга:
— Но… разве эта ваша карта не устарела?
— Уста­рела? Ну, уж нет! — покачал он головой,- Я ведь сам прошел ее насквозь от Залива Варваров до Понта Эвксин­ского, и от Месо­по­тамии до Скифии. Только по таким, прове­ренным картам и путе­ше­ствуют насто­ящие космо­навты. Уверяю тебя, придет день, и сам научишься… Посуди лучше, каких только дико­винок я ни нави­дался на своем пути! Я встретил племена пигмеев, которые каждую луну сража­лись с аистами, и другие племена безъ­языких людей, гово­ривших друг с другом с помощью тумаков и поце­луев. Видел народ, покло­няв­шийся красным мура­вьям. Был в плену у жителей плавучих островов, а царем у них — медная голова с гово­рящим огнем. Близ страны амазонок мне пока­зы­вали жердь, толщиной в волос, в которую каждый час бьет молния. В пещере кентавров — слепого феникса и щит Ахилла. Едва спасся я от мантикор, как пред­стал перед самим Сфинксом, Отцом Времени. В сирий­ских песках я забредал в каменные лаби­ринты, выстро­енные вели­ка­нами-гека­тон­хей­рами в эпохи, от каких не оста­лось ни письмен, ни памяти.
Мелок не кончался, он все стучал и стучал о черный асфальт, а вместе с ним коло­ти­лось мое сердце.
— А Тир и Сидон?
— К тому времени, как я добрался до них, их давно разо­рили кресто­носцы. Зато, послушай, кем я только ни был! Из библей­ского края Офир я доставлял в Сира­кузы санда­ловое дерево и слоновую кость, отступал с гопли­тами Ксено­фонта из Ассирии к Трапезунду, рубил камень в Сеговии для Вели­кого акве­дука, ходил с Цезарем в Галлию и Британию. Я любил Елену и Аспазию, Клео­патру и Марга­риту. В Алек­сан­дрий­ской библио­теке я состоял храни­телем папи­русов и там прочел все о священных мисте­риях орфиков и пифа­го­рейцев. В Вави­лоне я учился у Бероэса, а в Лома­брдии у Вергилия-мага. Я был доктором Сорбонны при Филиппе-Августе, и знал Бэкона и Раймонда Луллия. Я скитался от одного светиль­ника мудрости к другому, от медресе аль-Азхар до Праж­ского Колледжа, от мона­стырей Лхасы до Оксфорда. В Кельне я назвался Генрихом Агриппой, и под этим именем исходил всю Европу, пока не осел на какое-то время в Гренобле. Здесь меня нашел Кристофер Марло, воро­вавший по всему свету сюжеты для Шекс­пи­ровых пьес. За триста флоринов он вытор­говал у меня книгу моих похож­дений, поменяв только имя на Фаустуса, а довер­чивый Гёте два века спустя принял все за чистую монету. Но ручаюсь тебе, что все, там напи­санное, чепуха от первого до послед­него слова! Никакой души я Мефи­сто­фелю не закла­дывал, а лишь дого­во­рился, что буду соби­рать для него все звезды, какие только ни упадут на землю.
— А зачем они ему? — прошептал я, не смея и шелох­нутся, чтобы не спуг­нуть ни слова.
— Да ведь он Князь Света и тоскует по их мерцанию,- так же впол­го­лоса ответил бродяга,- Были времена, когда звезды принад­ле­жали ему, а теперь их забрали себе люди и поме­стили в скучные ката­логи, откуда уже ни одной не выца­ра­пать без библио­течной справки. Некогда каждой из звезд сочи­ня­лись гимны и воску­ря­лись нард и мирра, стоило им войти в зенит и разго­реться, как сейчас твои глаза. Но кому нынче дело до старых гимнов… Понимаешь?
— Еще бы! — кивнул я и спросил, хотя наде­яться было не на что,- А… как же эта, сего­дняшняя? Ну, не прячьте, будьте чело­веком, дайте хоть погля­деть! Ну, пожалуйста!
— Да вот же она,- развел руками бродяга над своей картой,- Почти вся здесь, перед нами. Впрочем, кусочек еще остался. Толку от него немного, так что, пожалуй, забирай его себе. Скоро, знаешь ли, откро­ется винный, а порт­вейн в нем вчера был по три сорок. Ну? Найдется у тебя, о всадник благо­род­ного дома, три с поло­виной сестерция для нищего звездочета?
И он вложил мне в ладонь хрупкий остаток мела вели­чиной с ноготь, который я так боялся потре­во­жить, что всю дорогу до дома правил своим вело­си­педом одной левой рукой. Споты­каясь на лест­нице, я ворвался на веранду, где за накрытым для завтрака столом ждали мама и бабушка.
— Ну как,- ласково спро­сили они,- Нашел свой метеор?
Дыша, точно пойманная птица, я разжал пальцы и осмотрел ладонь. Мела в руке не оста­лось, лишь в линиях жизни искри­лось что-то, похожее на россыпь микро­ско­пи­че­ских созвездий: не то крупинки алебастра, не то просто неве­сомая влага пота, набе­жав­шего от вело­си­педной гонки.
— Вымой руки,- велела бабушка,- И садись-ка завтракать.