К ВОПРОСУ О ГУМАНИЗМЕ
Я не из тех, кто сокру­ша­ется о былых временах, кто древних афинян или римлян ставит выше людей сего­дняшних. Разу­ме­ется, наш мир мыслей и чувств куда более широк и сложен. Нас могут восхи­щать их произ­ве­дения, но, откро­венно говоря, мы пони­маем, что они прими­тивны. Наш мир, конечно, совсем другой, и он еще развивается.
Мы не можем утвер­ждать, что в умственных способ­но­стях чело­века со времен афинян произошел прогресс; но, как бы то ни было, чело­ве­че­ский разум хотя каче­ственно и не изме­нился, ушел далеко вперед, разрешив многие задачи, ответив на ряд вопросов. (Не будь прогресса чело­ве­че­ского разума, мы не смогли бы двигаться вперед; и разве увели­чение наших знаний не повлияло на умственные способ­ности? Но это вопрос особый.)
Срав­нивая с древним миром времена, насту­пившие после XV века новой эры, мы вынуж­дены признать превос­ход­ство последних в науке, фило­софии, искус­стве, в есте­ство­знании, в морали и нрав­ствен­ности. Кого, кроме Гомера, может проти­во­по­ста­вить Греция поэтам нового времени? Я не отрицаю величия Эсхила, Софокла, Еври­пида, но по идей­ному богат­ству их произ­ве­дения рядом нельзя поста­вить с творе­ниями Шекс­пира, Мольера, Гете. По форме они, может, и совер­шенны; но совер­шен­ство их, откро­венно говоря, по суще­ству, недо­ступно не только нам, не знающим грече­ского и латыни, но даже и тем, кто этими языками владеет. Ведь по-насто­я­щему неиз­вестно, как звучали эти языки; неко­торые античные произ­ве­дения не дошли до нас, после­ду­ющие столетия внесли в стихи поэтов новые строки. Трагедии писа­лись не только для чтения - в основном для игры на сцене. А между тем сегодня невоз­можно воспро­из­вести ту обста­новку, в которой их играли. Неко­торые попытки, правда, пред­при­ни­ма­ются, но результат любой из них может быть только прибли­зи­тельным. Нет, сегодня нельзя поста­вить «Аякса», «Филок­тета» так, как хоте­лось бы Софоклу; потому что, даже если допу­стить, что мы спра­вимся с самыми разными труд­но­стями, то есть одна, спра­виться с которой немыс­лимо: актеры Софокла играли в новой трагедии, его зрители смот­рели новую трагедию. Понять произ­ве­дение им помо­гала окру­жа­ющая обста­новка, тогда как мы сегодня вынуж­дены эту обста­новку домыс­ли­вать. Скорее всего, этим и объяс­ня­ется сила воздей­ствия произ­ве­дения; наверное, это так, но, кроме того, следует допу­стить, что все-таки еще в те времена в подлинник произ­ве­дения вноси­лись какие-то изменения.
Почему же с таким пиететом отно­сятся к произ­ве­де­ниям древ­него мира? С восхи­ще­нием читают и коммен­ти­руют не только великих поэтов Греции, но и незна­чи­тельных поэтов Рима. Хотя в XVII-XVHI веках мелкие поэты-авторы комедий были забыты, но ничем не выде­ляв­шийся среди них Плавт по сей день счита­ется, как ни странно, великим писа­телем. Как это объяс­нить?.. Дело в том, что мы придаем значение той оценке, которую дали им еще в XV, XVI столе­тиях. На исходе сред­не­ве­ковья люди эпохи Возрож­дения с восторгом открыли для себя сначала поэтов Рима, а потом Греции. Это было есте­ственно, они пока еще не оценили произ­ве­дений своих совре­мен­ников. Ну, а нам уже знакомо все, что напи­сано после эпохи Возрож­дения, и мы никак не можем считать эти сочи­нения слабее сочи­нений древ­него мира. XV, XVI и XVII века с почте­нием гово­рили о древнем мире: «Наш учитель»; а наши учителя, кроме греков и римлян, еще поэты и писа­тели всех после­ду­ющих столетий от Возрож­дения до наших дней. Спор между «Древними и Новыми» (Les Anciens et les Modernes) издавна решался в пользу последних; это отлично поняли даже те, кто утвер­ждал обратное.