Сон золотой
Роман-путе­ше­ствие

(Отрывок из второй части)
Нам принесли зака­занные блюда: таин­ственные равиоли, лазанью и ещё какие-то местные дели­ка­тесы. Мари­анна стала вдох­но­венно объяс­нять, чем славится конкретно здешняя, конечно, весьма ориги­нальная кухня. Слушая её, я сооб­ра­зила, что сама я, какая ни на есть, ниско­лечко не инте­ресую заслу­жен­ного парти­зана, увидит завтра – не узнает. Требу­ется слуша­тель, не более того. Попла­каться в жилетку. Герой, но что с того? И на героя есть поги­бель – вздорная упрямая жена.
Под пред­логом, что мне нужно выйти, я высво­бо­ди­лась из-под его увеси­стой руки и удали­лась. А вернув­шись, уселась уже по другую сторону стола, возле Мари­анны, и потя­ну­лась за кувшином. Напол­нила стакан.
– За нашу и вашу свободу!
Он наконец взглянул на меня с неко­торым внима­нием – как будто только что увидел, и спросил:
– Сбежала от меня?
– Почему сбежала? Хочу смот­реть тебе в глаза.
– Ну что ж… Глаза не врут. – И неожи­данно запел:

Много песен слыхал я в родной стороне; 
В них про радость, про горе мне пели,
Но из песен одна в память вреза­лась мне – 
Это песня рабочей артели.
Эх, дуби­нушка, ухнем! 
Эх, зеленая сама пойдет! 
Подернем, подернем,
Да ухнем!
Я слыхал эту песнь, её пела артель, 
Поднимая бревно на стропила.
Вдруг бревно сорва­лось, и умолкла артель – 
Двух здоровых парней придавило.

О Боже, вот это голос! Так вот в чём дело – Мари­анну связы­вают с ним не движение Сопро­тив­ления и не общие поли­ти­че­ские взгляды, а съёмки – дешёвые дрянные сериалы! Модные ситкомы на потребу невзыс­ка­тельной публики. А я сидела рядом с таким редкостным талантом, прижи­ма­лась к его тёплому боку, он обнимал меня за плечи, а я не ведала, какого фарта удосто­и­лась! Самый драго­ценный дар, каким Господь может награ­дить чело­века – это голос.
– За вас, Николай! – сказала я. – И такого чело­века немцы держали в концлагере!
– Я для них не пел! – взревел он яко лев рыкающий.
– Вы должны петь в опере.
– Нет, не могу – дыхалки не хватает, сожрал мороз дыхалку, лёгкие застужены.
Так вот в чём дело: весь этот плач по Мартышке – Марта, что ли? – только для того, чтобы уйти, немного поза­быть о подлинном несча­стье, о безна­дёжно засту­женных лёгких.
– Вы уверены, что вы не итальянец?
– Я русский, – произнёс он твёрдо. – Из сибир­ских краёв. – И вновь пропел:

Эх, дуби­нушка, ухнем! Эх, зеленая сама пойдет!

Да, Шаляпин… Какая горькая утрата… Двух здоровых парней прида­вило… Прида­вило миллионы, и никуда от этого не деться. Страшен этот мир… Неужели он всегда был таким?

Тяжких дум избыток
– Сталин и Тито? Но ведь это две несов­ме­стимые личности, – заме­тила я. – Тито был главным врагом Сталина.
– Чтоб они оба в аду горели!
– Пока что, насколько нам известно, в аду горит только Сталин. Тито по-преж­нему горит на работе. Встреча двух гигантов впереди.
– Вот это самое страшное! – воскликнул он. – Этот дракон сидит на престоле и множит свои преступ­ления, а моя жёнушка содей­ствует ему.
– Ну, Николай, ну, успо­койся, – вмеша­лась в нашу заду­шевную беседу Мари­анна. – Ты давно не там, ты не прича­стен этому, она – это она, а ты
– это ты.
– За это я сражался?!
– Сколько можно растрав­лять себе душу? Вот смотри: перед тобой сидит красивая женщина… А ты… О чём ты говоришь?
– О главном! – воскликнул он и яростно сжал светлый тонкий бокал в руке.
Я испу­га­лась – как бы такой медведь не раздавил изящное стекло. Красивая женщина… Очень мило. Мне трид­цать девять лет, и я уже привыкла считать себя никому не нужной и не инте­ресной стару­шен­цией. А тут – поду­мать только… Такие компли­менты. Прекрасный тёплый день, чару­ющий пейзаж, в горах на гори­зонте трепещет сереб­ри­стое марево, и рядом такой мужчина: простой и честный, и герой! Давно забытое волненье, давно угасшее влеченье…
Как это полу­ча­ется, откуда берётся? Над нами небо голубое, вокруг цветущая земля… Небо не голубое – почти такое же синее и глубокое, как в Иерусалиме.
– Мы завтра едем в Рим, – объяв­ляет Марианна.
– Счаст­ли­вого пути.
– Что значит – счаст­ли­вого пути? Мы с тобою едем в Рим.
– Со мною? Я после­завтра улетаю в Израиль.
– Что за глупости? Какой Израиль? Кто тебе сказал?
– Имеется билет.
– Какая-то ошибка! Я тотчас всё исправлю. Израиль… Надо же! Ни на кого не можно поло­житься. – Вско­чила из-за стола и напра­ви­лась к зданию ресторана.
– Никакой ошибки, я должна быть дома. Сын служит в армии, приходит на субботу, мама – адъютант бойца: накор­мить ребёнка, пере­сти­рать бельё…
– Приходит на субботу? – изумился Николай. – Каждую субботу приходит кушать мамину стряпню?
– Ну, может быть, не каждую, но часто.
– Хорошо, однако же, живёте… Я скоро сорок лет как дома не бывал.
– А дома кто?
– Не знаю. Может, мать ещё жива. Всё может быть…
– И ты ни разу не пытался написать?
– Зачем писать? Я в мыше­ловку не полезу. Изменник родины, неве­лика заслуга. Узнают, что живой, заму­чают старуху.
– Ну, вряд ли так уж, – сказала я, – всё-таки уже другие времена. Хотя, конечно, ни за что нельзя ручаться. Побег из Собибора. Слышал? Собибор…
– Как не слыхать? Печёр­ский. Слышал. Правильный мужик. Всё продумал, с оружием у них осечка вышла, не полу­чи­лось, не сумели взять, но не отсту­пили – хоть часть, но вырва­лась на волю. А так бы все погибли. И главное – не поко­ри­лись. Вот что важно.
Не поко­ри­лись, и отчасти побе­дили. А награда? Первым делом аресто­вали и отпра­вили в штрафбат.
– Нормально, – кивает Николай, – обычный результат.
Что заме­ча­тельно, в даль­нейшем награждён был медалью «За боевые заслуги», но не за восстание в Собиборе, а за храб­рость, прояв­ленную в одном из боёв: был ранен осколком мины. Наизнанку вывер­нутый мир. Ты можешь сердце вырвать из груди, а тебя похвалят за то, что пере­прыгнул через ров.
Нашлись писа­тели: Павел Григо­рьевич Анто­коль­ский и Вени­амин Алек­сан­дрович Каверин, решили пове­дать людям о беспри­мерном геро­изме обре­чённых. Запи­сали рассказ Печёр­ского и другого узника, Дова Файн­берга. Очерк был включён в уже подго­тов­ленную к изданию
«Чёрную книгу», состав­ленную под руко­вод­ством Василия Гросс­мана и Ильи Эрен­бурга, – «О злодей­ском повсе­местном убий­стве евреев немецко-фашист­скими захват­чи­ками во временно окку­пи­ро­ванных районах Совет­ского Союза и в лагерях Польши во время войны 1941-45 гг.». Но в1947 году книга была запре­щена цензурой и вёрстка уничто­жена. Зачем выпя­чи­вать стра­дания евреев? Стра­дали все…

Что же твой, Свет­лана, сон
– Совет­ская цензура как раз и была темой доклада нашей уважа­емой Свет­ланы, – пояс­няет для Николая возвра­тив­шаяся к нам весё­ленькая Марианна.
Мой билет она уже сумела поме­нять, невзирая на мои протесты.
– Я рада, что Джио­ванни согла­сился провести этот семинар, – прибав­ляет она солидно.
Вряд ли Николай осве­домлен о нашем убогом семи­наре. Что он ей дался, этот злосчастный семинар? Неужели жизнь кино­звезд так тоск­лива, что требу­ется приукра­сить её анти­со­вет­скими моти­вами? А цензура? Случайно подвер­нув­шийся повод для путе­ше­ствия. Навечно, от рождения до смерти, заку­по­ренным в своей проклятой Богом стране, нам страстно хоте­лось пови­дать большой мир, но это было абсо­лютно нере­ально и недо­ступно, а тут вдруг нате вам: не желаете ли в Израиль? Не желаете ли побы­вать в Италии? Да пусть хоть цензура, хоть сине­кура, хоть искус­ство калам­бура, неважно – понятно ведь, что всё это не более, чем зацепка. Совет­ская цензура никогда не пред­став­ляла для меня особого инте­реса. Я даже не могу пожа­ло­ваться, что стра­дала от неё, меня просто ни разу не допу­стили до стадии цензуры, ни одного моего произ­ве­дения никогда и не соби­ра­лись публи­ко­вать. Самое большее, чего я удоста­и­ва­лась, это коро­тень­кого ответа из редакции: «К сожа­лению, ваш рассказ (очерк, повесть, роман) не может быть принят к печати в нашем журнале (изда­тель­стве), но как автор вы нас заин­те­ре­со­вали». Да, сердо­боль­ного редак­тора мне изредка удава­лось заин­те­ре­со­вать, так сказать, в частном порядке. И он осто­рожно в этом призна­вался. Но для более компе­тентных верши­телей лите­ра­турных судеб меня попросту не существовало.
Меня вообще не суще­ство­вало – ни в каком каче­стве. Никто не станет конфис­ко­вать наши архивы – они на фиг никому не нужны. И если честно
– вся наша жизнь и все наши потуги совер­шить хоть что-то, заслу­жи­ва­ющее внимания, в лучшем случае на троечку с минусом.
– Цензура? – усме­хаюсь я. – Отдельная глава. Деталь боль­шого меха­низма подав­ления и одура­чи­вания. Точнее было бы сказать, что мой доклад был посвящен преступной роли Совет­ской власти на всех этапах нашей мучи­тельной, унизи­тельной, заско­рузлой жизни.
– Есте­ственно, – кивает Николай. – Всё точно.
– А в 1948 году герой Печёр­ский угодил в разряд «безродных космо­по­литов», потерял работу, в течение пяти лет не мог никуда устро­иться и жил на ижди­вении жены. Оста­ётся только радо­ваться, что не аресто­вали, не ликви­ди­ро­вали как врага народа. Хоть в этом повезло. Не стоит забы­вать, что в тот же период распра­ви­лись с Михо­элсом, а вскоре и другими членами Еврей­ского Анти­фа­шист­ского коми­тета, кого-то заму­чили во время след­ствия, прочих расстре­ляли, но семьям сооб­щать не стали – успе­ется, узнают. Печёр­ского хвати­лись, когда потре­бо­вался свиде­тель преступ­лений один­на­дцати охран­ников лагеря Собибор. Всё же приго­дился. Звёздный час.
– Свиде­телем могут привезти на суд и из тюрьмы, – заме­чает мой собеседник.
– Всё ты знаешь… Вздыхает.
– Давно живу на белом свете. Вот ты, девчонка, умная девчонка – пони­маешь, что к чему, а моя старуха…
– Какая я девчонка? Сын служит в армии.
– Сын служит в армии, – повто­ряет он. – Всегда одно и то же… Зачем-то вспоминаю:
– А Бреж­неву присвоили звание Маршала Совет­ского Союза. И шашку, говорят, вручили с золотым эфесом.
– С алмазной руко­яткой! Чтоб не выпускал из рук. Что ж – тыловая крыса всегда самая жирная.
Кувшин опорож­нялся и снова напол­нялся, мы никуда не торопились.
– Так тебя зовут Свет­ланой? – спросил он.
– Да. Множе­ство моих ровесниц живут под этим именем – роди­тели считали, что оно принесёт нам счастье. Или хотя бы будет надёжным оберегом. Товарищ Сталин назвал Свет­ланой свою любимую дочурку. Отец народов не мог вооб­ра­зить, что родная дочь так подведёт и опозорит.
«Калина-малина – сбежала дочка Сталина…» Небось, в гробу перевернулся.
– Из мавзолея вынесли, но гроба не лишили?
– В точности не знаю.
– А много в СССР антисоветчиков?
– Сложный вопрос. Кого считать анти­со­вет­чиком? Тех, кого пресле­дует КГБ? Как правило, никто из этих людей не призы­вает к свер­жению режима и не зани­ма­ется анти­со­вет­ской агитацией.
– Чем же они занимаются?
– Призы­вают режим соблю­дать собственные законы. Выпускают
«Хронику текущих событий» – инфор­ма­ци­онный бюлле­тень, содер­жащий прав­дивые сведения. Ни в никаких проти­во­за­конных действиях не заме­шаны, но наста­и­вают на соблю­дении прав чело­века. Открыто встре­ча­ются с гостями из-за рубежа. То есть ставят режим в дурацкое поло­жение: с одной стороны, невоз­можно полно­стью запре­тить контакты с иностран­цами – всё-таки уже не сталин­ские времена, – а с другой стороны, нельзя допу­стить такого разгула демо­кратии. Чтобы припуг­нуть особо ретивых борцов за граж­дан­ские свободы аресто­вали Щаран­ского: измена Родине и пресло­вутая анти­со­вет­ская агитация. Слишком много себе позволял. Изменял стране, которую не считал своей родиной и мечтал поки­нуть. Понятно, что многие нена­видят этот строй, но помал­ки­вают, а есть и такие, которые вполне довольны своим суще­ство­ва­нием, даже счаст­ливы. А что? В нацист­ской Германии тоже многие были счаст­ливы – до поры до времени.
– А что такое счастье?
– Счастье? Оно у каждого своё.
– Ну, у тебя, к примеру?
– У меня?
Сбежать из Большой зоны. Кто бы мог пове­рить? Вырваться на волю
– это не просто счастье, это чудо. Жить в Иеру­са­лиме… Читать Библию в подлин­нике на иврите… Да мало ли… В детстве тоже случа­лись счаст­ливые мгно­венья. Папа вернулся из Германии. Две куклы: Вовка и Мики. А скакать по лест­нице, пере­летая через шесть ступенек – чем не счастье? Встре­чаться на жизненном пути с хоро­шими людьми.
– Сидеть сейчас здесь с вами в такой чудесный день…
– Ну, если ты так говоришь…
Очередной кувшин сменя­ется на столе, но солнышко неот­вра­тимо клонится к гори­зонту. Пора, пора вспом­нить о двух стра­да­ющих в неве­денье оприч­никах, да и о юноше Саше, тоску­ющем в любовном ожидании.
– Приезжай ещё, сыновий интендант.
– Приеду – если Мари­анна пригласит. Мари­анна улыб­ну­лась, но не сказала ничего.
Он поднялся, шагнул ко мне, крепко обхватил обеими руками и прижал к груди. Поце­ловал в макушку. Подумал, накло­нился и поце­ловал в губы. Губы у него неожи­данно оказа­лись нежные и мягкие.
– Прощай…
Прощай, мой генерал… Я запомню, как билось твоё сердце.