ЖЕНА СТРАННОГО ЧЕЛОВЕКА

Трудные жизненные ветра часто меняют людей, делают неко­торые лица суро­выми, а ладони – твёр­дыми, но не всегда им удаётся до конца чьих-то дней осту­дить даже самое простое чело­ве­че­ское сердце.
Когда пришла теле­грамма, старший матрос Томбс ни минуты не сомне­вался, дело­вито, с запасом, пригасил короткую сигару, с почте­нием изве­стил о случив­шемся капи­тана, оформил в конторе судо­ходной компании три дня сроч­ного отпуска и к вечеру уже дремал в печальном сумраке полу­пу­стого вагона, изредка всхра­пывая и щурясь на фонари полустанков.
Город, куда он ехал на похо­роны почти забытой тётушки, немного смущал матроса Томбса громким морским именем, ведь там, на широких улицах, ему непре­менно придётся, да и не раз, встре­чаться с насто­я­щими моря­ками, возможно даже отве­чать на непро­стые вопросы, разго­ва­ри­вать с ними о подроб­но­стях службы.
Конечно, Томбс тоже парень не промах, случа­лось ему в жизни забра­сы­вать свой рабочий чемо­данчик в каюты многих паро­ходов, и пасса­жир­ских, и грузовых, но это были всё речные посу­дины, с мелкой осадкой, никогда не знавшие солёной воды. Так уж вышло, что из всего заду­ман­ного им в юности мало что полу­чи­лось. То ли характер Томбсу от матушки достался такой складный, да не норо­ви­стый, то ли сам он сильно заробел в тот самый – первый – раз, когда его, моло­дого ещё, но уже смыш­лё­ного, пригла­шали на перегон сухо­груза в далёкий австра­лий­ский Брисбен, но так всю жизнь ему и пришлось пода­вать чалки на речные пристани, отме­чать громким голосом на вахтах разно­цветные бакены мелких пере­катов да изум­ляться только летним закатам, осты­ва­ющим над даль­ними сосно­выми лесами. А ведь мечтал, мечтал Томбс об океане, маль­чишкой уже знал многое про Огненную Землю, гото­вился ответ­ственно встре­титься с самыми ужас­ными штор­мами в Бискай­ском заливе! А что ж такого особен­ного расска­жешь теперь кому о реке? Вот спросит его, к примеру, опытный моряк даль­него плавания про вант-путенс или, допу­стим, про каверзы приливных волн в норвеж­ских фьордах, а он, Томбс, ничего подробно о таких важных вещах и не знает…
Чёрная парадная тужурка пришлась к случаю. Обще­ство собра­лось тихое, с преж­ними ещё тради­циями, траур соблю­дался всеми пригла­шён­ными полный. Те из старушек, кто помо­ложе, вслух дружно отме­чали статную фигуру стар­шего матроса, кто-то даже с одоб­ри­тельным уваже­нием, и признавал, что он «солидный»; шеле­стели вокруг старые ткани, слышался шёпот с приды­ха­нием, всё вокруг было чёрное, цепляли случайным узна­ва­нием неко­торые дрожащие, сухие глаза и давно забытые слова.
С облег­че­нием, хоть и с неко­торой опаской внезапных встреч, вышел Томбс после завер­шения всех погре­бальных цере­моний на просторный летний бульвар, в город­ские крики и шумы, в смех и к изобилию живых одежд.
Какое же это удоволь­ствие – солнце!
Хихик­нули, мелькнув быст­рыми заин­те­ре­со­ван­ными взгля­дами в сторону форменных нашивок стар­шего матроса две встречные пёстрые дамочки; оста­но­вился вплотную к Томбсу, прищу­рился близо­руко, с недо­уме­нием копаясь в собственных знаниях, взрослый студент; пока­зался в конце аллеи насто­ящий военно-морской патруль. Томбс завол­но­вался и на всякий случай свернул в переулок.
Кроме огром­ного порта, этот город славился и всемирно известным зоопарком. Вот где уж точно не встре­тить насто­ящих океан­ских матросов, которые, веро­ятно, стали бы обяза­тельно насмеш­ни­чать над речными якорями на медных пуго­вицах его совсем недавно пошитой тужурки.
Ступив за ворота зоопарка, Томбс купил себе у первого же маль­чишки-разнос­чика большое моро­женое и удобно уселся на скамейку.
Вот, правильно, и люди здесь другие.
Прохо­дили мимо нето­роп­ливо женщины стар­шего возраста, няни с детьми, мамаши с коляс­ками, гимназисты.
Детишек-то Томбс всегда любил; обяза­тельно при случае, если среди пасса­жиров встре­ча­лись какие привет­ливые или воспи­танные, старался угостить их сладо­стями или расска­зать что-нибудь инте­ресное про пароход, да и о проис­ше­ствиях своих матрос­ских, зако­вы­ри­стых, обяза­тельно упоминал.
А вот с женским полом у Томбса отно­шения не сложи­лись. И не женат он был в свои-то достойные годы, и не наме­ча­лось пока у него ни с кем ничего серьёз­ного. Нет, конечно, дамочки на него с уваже­нием всегда смот­рели, одоб­ри­тельно; да и в компа­ниях он мог запросто привлечь чьё угодно внимание; свахи несколько раз к нему с намё­ками подъ­ез­жали, но Томбс никак всё не мог решиться… И женщины вроде бы в каждом случае попа­да­лись приличные, неко­торые даже с поло­же­нием в обще­стве, была даже одна хозяйка конди­тер­ской, и отно­шения совместные он всегда создавал вроде бы прочные, не на один день, обяза­тельно с перспек­тивой, чтобы женщину не обижать и не разо­ча­ро­вы­вать, а вот не случа­лось. Не такие они были все, что-то непо­нятное мешало Томбсу каждый раз принять важное и окон­ча­тельное решение, какой-то туман, неясное пред­чув­ствие, смутное облачко далё­кого жизнен­ного воспо­ми­нания. Томбс затруд­нялся. По тротуару, почти под самыми ногами Томбса проехали на игру­шечных вело­си­педах, обгоняя друг дружку и громко сигналя, два упитанных малыша. Вдалеке, за дере­вьями, заиг­рала весёлая музыка.
Моро­женое закон­чи­лось, он акку­ратно вытер платком губы и руки. Вста­вать с тёплой дере­вянной скамейки и куда-то идти страшно не хоте­лось. Случись это дело не в таком людном месте, Томбс непре­менно бы подремал несколько минут на свежем воздухе, притво­ряясь, что заду­мался о чём-то важном, но здесь, в чужом городе, он чувствовал какую-то неловкость.
Он только нена­долго прикрыл глаза, с улыбкой щурясь на солнце.
А может, медведей сходить посмот­реть? Не хочется… Медведей он, что ли, в своей жизни не видывал… А те трое, на пере­кате, когда пришлось по осени везти последнюю почту в верховья реки… Забавные такие, пуши­стые, брыз­га­лись, бегая по отмели… Или лучше ещё купить моро­же­ного? Наверно, вишнё­вого. Конечно. Но попозже.
Тёплый воздух в тени создавал необ­хо­димую прохладу. Дело сделано, поезд вечером, обратный билет в кармане, никто его пона­прасну не беспо­коит. Хороший ведь город!
Звуки музыки, доно­сив­шиеся до него не вполне ясно, смеши­ва­лись с близ­кими звон­кими голо­сами ребятни. Рыкнул где-то большой зверь, скрип­нула неис­правным колесом совсем рядом детская коляска. Солнце по-преж­нему горячо и оран­жево слепило его закрытые глаза, но день, яркий, как он помнил пона­чалу, вдруг начал тяже­леть и напол­няться чем-то, несо­мненно, важным.
Томбс услыхал смех. Смея­лась женщина.
Прежняя жизнь прибли­жа­лась к Томбсу. Он сильно зажму­рился, сжал креп­кими паль­цами край скамейки.
Да, это была она.
Не мудрено, что удалось так правильно отга­дать её смех. Она не могла измениться.
На пово­роте соседней аллеи, прогу­ли­ваясь, разго­ва­ри­вали три молодые женщины. Их пышные нарядные платья, сливаясь, каза­лись большим цветочным укра­ше­нием. Дамы одина­ково выде­ля­лись общей красотой молодых горо­жанок, но только одна из них была прекрасна.
Прошло несколько минут, и Томбсу всё-таки удалось убедить себя, что невеж­ливо так долго сидеть в приличном обще­стве с открытым ртом, причиняя, возможно, неко­торое неудоб­ство окру­жа­ющим. Именно поэтому он поспешно вскочил со скамейки и, стараясь оста­ваться неузнанным, ринулся к выходу из зоопарка.
Беспо­ря­дочно и без точной цели пере­дви­гаясь скорым шагом по улицам боль­шого города, старший матрос Томбс, поте­рявший к тому времени всякую осто­рож­ность, широко улыбался и готов был делиться своей радо­стью с каждым встречным. Душа требо­вала встряски, невоз­можное стре­ми­тельно проникло под плотную ткань его чёрной форменной одежды.
Он прав!
Ещё один поворот на случайную улицу, ещё круг по шумной площади.
Он был прав! Как славно не допу­стить ошибки в таком важном деле!
Томбс служил тогда молодым матросом. Это сейчас, когда прошли годы и его в конторе уважают, пригла­шают с почте­нием в конце нави­гации на банкет – «замо­ра­жи­вать винты», как говорят речники, перед тем как остав­лять паро­ходы в затоне на зиму, даже старые капи­таны непре­менно жмут стар­шему матросу Томбсу руку и пред­ла­гают табак. А тогда…
Нет, поло­жи­тельно, какая сегодня жара и от этого сухость в горле! Томбс огля­делся по сторонам.
Атмо­сфера в заве­де­ниях портовых городов состоит равно из восторга и серой скуки. Разго­воры там напол­нены искренним изум­ле­нием моряков, только что вернув­шихся из плавания и ещё не успевших остыть от красот дальних морей, и тягостной зави­стью тех, кто лишён возмож­ности восхи­щаться насто­ящей жизнью.
Теперь, после произо­шед­шего, Томбс был отважен и с порога громким голосом потре­бовал много рому.
В тёмном после солнечной улицы поме­щении разда­лись одоб­ри­тельные голоса, для удоб­ства прилич­ного гостя трак­тирщик взял Томбса за руку, проводил и усадил его за лучший столик. Из даль­него угла к нему двинулся человек.
– Ну, и что же такого хоро­шего в твоём мире, приятель?
В другое время Томбс непре­менно смутился бы, возможно даже отставил бы в сторону недо­питую кружку. Конечно, когда на скамейку рядом с тобой опус­ка­ется насто­ящий моряк, с усами, с трубкой в зубах, по-дружески обни­мает тебя за плечи тату­и­ро­ванной рукой… Но в этот миг Томбса волно­вало другое. Сделав первый крупный глоток, он перевёл дыхание и, дове­ри­тельно взглянув, подо­дви­нулся ближе к собеседнику.
– Пони­маешь, дело было в сере­дине августа…
Да, звенели тогда чудесные летние вечера. Пароход, на котором служил Томбс, делал обык­но­венный прогу­лочный рейс из столицы на юг, к устью большой реки. Пасса­жиров из города набра­лось немного, шумела только целыми днями на палубах разно­го­лосая кани­ку­лярная группа младших школь­ников, детям требо­вался посто­янный присмотр, капитан терпе­ливо повторял это своим подчи­нённым каждое утро.
Остальные пасса­жиры не достав­ляли никаких хлопот. Дело­вито выхо­дили к завтраку несколько пожилых семейных пар, раздельно скучали на верхней палубе случайные молча­ливые мужчины и женщины из тех, кто обычно преду­смат­ри­вает многое, которые и на этот раз рассчи­ты­вали полу­чить хоть какое-то удоволь­ствие от своего неспеш­ного пере­ме­щения по широкой реке.
Утром пароход оста­нав­ли­вался в очередном городе, почти все пасса­жиры уезжали на экскурсии, экипаж зани­мался работой, матросы прини­мали свежую провизию, скаты­вали водой просторные палубы, красили по необ­хо­ди­мости инвен­тарь. Так было всегда: утро – город, вечер и ночь – неспешный ход по тёмной воде, изредка отра­жа­ющей далёкие бере­говые огни.
На одной из пристаней на борт паро­хода подня­лись двое.
Засмот­рев­шись на них, Томбс громко уронил ведро на палубу.
Назы­вать их мужчиной и женщиной было, наверно, рано­вато. Первой шла удиви­тельной красоты девушка, за ней, улыбаясь, легко нёс чемо­даны высокий широ­ко­плечий мальчишка.
И офици­антка из нижнего салона тоже разбила тогда стопку тарелок.
Случи­лось так, что именно после оста­новки в этом городе погода странным образом изме­ни­лась: солнце стало светить как-то по-особен­ному, не отвле­каясь на долгие споры с обла­ками; из-за дальних равнинных гор всё чаще стал приле­тать на реку ветер с необычным, счаст­ливо трево­жащим дыхание запахом прохладных волн.
Очень скоро к молодым пасса­жирам устре­ми­лось общее заин­те­ре­со­ванное внимание всех плывших на паро­ходе. Совсем не желая выде­ляться среди прочих людей ни голо­сами, ни пове­де­нием, девушка и юноша простыми, лёгкими движе­ниями, взгля­дами и улыб­ками во всём каза­лись другими, чем-то неуло­вимо не похо­жими на остальных. Каждый раз, появ­ляясь на палубе, они были вместе; прогу­ли­ва­лись, держась за руки; в одном направ­лении одно­вре­менно смот­рели на медленные низкие берега, подолгу разго­ва­ри­вали, потом так же неспешно вдвоём уходили в каюту.
Девочкам из школьных экскурсий теперь уже непре­менно требо­ва­лось в своих играх пробе­гать мимо новой пасса­жирки, а неко­торые, особо быст­ро­глазые, уже на следу­ющий день зака­лы­вали волосы в пышных причёсках так, как она, и стара­лись привет­ливо кивать старшим, выходя утром в салон к завтраку.
Веснуш­чатый юнга первым из экипажа умчался в город на ближайшей же бере­говой стоянке и, ещё не закон­чи­лось окон­ча­тельно медленное роси­стое утро, как он, притащив откуда-то полную фуражку оран­жевых абри­косов, со страшным смуще­нием, в полной уверен­ности, что его никто не видит, высыпал подарок под приот­крытые жалюзи, на подоконник её каюты.
Самая младшая буфет­чица и до этого случая, так просто, по харак­теру, всегда соби­равшая при случае цветы на берегу, для себя, «для настро­ения», невзначай поста­вила милый полевой букетик на столик, заре­зер­ви­ро­ванный для молодой пары в обеденном салоне.
Девушка-пасса­жирка привле­кала общее внимание своей пока ещё тайной, неуло­вимой, не каждому ясной, но уже жаркой, стре­ми­тельно расцве­та­ющей красотой, а её точный смех, не обра­щённый ни к одному из посто­ронних, заставлял окру­жа­ющих мужчин произ­но­сить пустых слов меньше, чем обычно, а то и попросту опус­кать глаза, проходя мимо.
Томбс с первых же дней, помогая по необ­хо­ди­мости буфет­чикам в салоне, отметил, что юноше всегда удава­лось смот­реть на свою подругу по-насто­я­щему взрослым спокойным взглядом. Говорил он мало, а улыбался только ей. На любое обра­щение за общим столом с просьбой пере­дать какой-нибудь уж очень милой и настой­чивой даме соль или салфетку он отвечал всегда ровно, негромко и одина­ково. На незна­чи­тельные вопросы пасса­жиров-мужчин о преле­стях пред­сто­ящей стоянки в очередном городе он не спешил что-то гово­рить, но ответив и считая свою миссию по отно­шению к посто­рон­нему чело­веку выпол­ненной, всегда немед­ленно и нетер­пе­ливо возвра­щался взглядом к ней.
Малая деталь – Томбс работал в тот день на палубе и стал случайным свиде­телем, как один из скуча­ющих господ грубо­вато, да-да, именно так, не то, чтобы совсем уж грязно, а просто привычно и скучно произнёс непри­ятное слово в присут­ствии молодой пары. Или господин нарочно желал пока­заться девушке опытным и циничным, или же его воспи­тания хватало только на вечерний префе­ранс, но в ответ одно­вре­менно возникли и милое женское недо­умение, и угроза на лице юноши.
Ясный взгляд, как прозрачная светлая сталь, как нож у глаз собе­сед­ника, – Томбс всего лишь однажды видел такое в своей жизни, давно уже, в ночной портовой драке, а тут, на тебе, мгно­венно всё вспомнил.
После этого досад­ного случая Томбс стал жить в ожидании чего-то тревож­ного, принялся гораздо пристальнее наблю­дать за удиви­тель­ными пасса­жи­рами, специ­ально выбирая моменты и возмож­ности, чтобы почаще видеть их.
Каюта для молодой пары была зака­зана самая лучшая, но погода удив­ляла своим вели­ко­ду­шием и они, как и другие пасса­жиры, много времени прово­дили на палубах. Не искали нароч­ного уеди­нения, но как-то всегда полу­ча­лось, что Томбс замечал их только вдвоём.
Шли дни путе­ше­ствия – двигаясь к устью, река нали­ва­лась гигант­ской водной силой, оправ­данно каза­лась шире и просторней, каждое утро дальние берега рассмот­реть было все трудней, а опас­ность такого простран­ства все чаще стано­ви­лась пред­метом лёгкой озабо­чен­ности общих после­обе­денных разго­воров, привычных для публики, соби­рав­шейся в музы­кальном салоне.
Дневная жара застав­ляла допоздна держать окна и в кури­тельной комнате, и в кают-компании, и в салоне откры­тыми. Никто не был против лёгких ветерков.
Выполняя рабочие распо­ря­жения капи­тана, Томбс частенько легко­мыс­ленно нарушал правила, когда пробегал по палубе мимо распах­нутых пасса­жир­ских окон, при этом он, конечно же, не отвле­кался, не обращал ника­кого внимания на звуки рояля и резкие всплески хохота пожилых дам, но кое-что всё-таки успевал замечать.
Как-то поздним вечером, когда звезды уже укруп­ни­лись и заняли свои точные места на тёмно-синем небе, Томбс в очередной раз не удер­жался и заглянул через приот­крытое окно в прозрачные зана­веси музы­каль­ного салона. Маль­чишка полу­лежал на угловом кожаном диване, опустив голову на колени сидящей девушки, а она, засмот­рев­шись в тихом молчании на далёкие звезды, гладила его по светлым волосам.
Матросу Томбсу редко дово­ди­лось радо­ваться в привычных жизненных ситу­а­циях, поэтому он сильно тогда удивился своей широкой улыбке. На третий вечер одна из уважа­емых дам, собрав­шихся пому­зи­ци­ро­вать, таин­ственно расска­зала всем, что вроде бы ожида­ется скорая свадьба, что молодые едут на встречу к его роди­телям, что он моряк, штурман, и – старушка зака­тила глаза – скоро юношу ждёт значи­тельное с точки зрения карьеры круго­светное плавание! Рассказ неча­янно услы­шала офици­антка, разно­сившая по салону чай и пирожные, и к концу дня весь экипаж обсуждал такую на редкость приятную новость.

Вспо­миная хорошее, Томбс уже не смотрел на случай­ного собе­сед­ника, говорил прямо и реши­тельно, не замечая, как на звуки его громо­вого голоса из тёмных трак­тирных углов выпол­зают какие-то дряхлые и мутные типы, в рванье, в помятых и грязных форменных фуражках, с потем­нев­шими золо­тыми серь­гами в ушах, хромые, слепые, с гнилыми ухмыл­ками, с жадным блеском пьяных глаз.
– Угостишь, приятель?
Все пили его ром, слушая и с пони­ма­нием кивая лохма­тыми голо­вами. Стар­шему матросу Томбсу не нужно было скры­вать от них своих радостных слез – он продолжал рассказывать.
В тот вечер, нака­нуне, капитан разрешил долго­жданный фейер­верк. Меро­при­ятие случа­лось почти каждый рейс, но обяза­тельным усло­вием празд­ника должна была быть или очень хорошая погода, или нормальное состо­яние капи­тан­ской пояс­ницы. Тогда эти обсто­я­тель­ства к удоволь­ствию путе­ше­ству­ющих совпа­дали, команда спешила с подго­товкой, шеф-повар на утренней стоянке лично выбрался на город­ской рынок, накупил свежайшей летней провизии и дорогих вин, пасса­жирки гото­вили свои лучшие платья. Дети радостно шумели.
Забот на Томбса свали­лось много, он в прекрасном настро­ении носился по паро­ходу, помогал всем, участ­вовал во всех подго­то­ви­тельных меро­при­я­тиях, надувал разно­цветные шары, откли­кался на просьбы, хохотал над неук­лю­же­стью и смуще­нием взвол­но­ван­ного пред­сто­ящим собы­тием рыжего юнги, и уж, конечно, старался точно и безуко­риз­ненно выпол­нять все приказы капитана.
Потом, уже ближе к полу­ночи, когда пароход выка­тился в тихом движении на самую сере­дину чёрной и бескрайней реки, грянул фейерверк!
По такому случаю оста­ва­лись вклю­чён­ными все палубные огни, прожек­торы и празд­ничные гирлянды, на палубах гремела музыка, смея­лись даже те, чьи лица оста­ва­лись скуч­ными с самого начала пути.
Кто-то попросил Томбса принести шезлонг, и он, лихо козырнув, прогро­хотал каблу­ками по трапу.
Внизу, в темноте кормовых надстроек, стояли два человека.
В жестоком упрям­стве наклонив голову, юноша что-то с резко­стью говорил своей спут­нице, крепко держа её перед собой за слабые руки, а она отвер­ну­лась, кусая кружево малень­кого платка. И, кажется, плакала.
Томбс, неза­ме­ченный, тихо ступая по дере­вянной палубе, развер­нулся в другую сторону. Сердце его почему-то тогда страшно стучало.
Потом праздник закон­чился, все разо­шлись, матросы и ресто­ранная обслуга сделали привычную уборку, вахтенный помощник выключил лишнее наружное осве­щение. Пароход продолжал свой путь по великой реке.
В каюте боцмана под добрые слова Томбсу налили стакан рому. Спал он в ту ночь тревожно.
И проснулся, сбро­шенный с койки рёвом авраль­ного гудка.
В сером рассвете уже скри­пела за бортом, пока­чи­ваясь на тросах, спаса­тельная шлюпка. Было прон­зи­тельно холодно и сыро от обильной росы, осевшей на ночь на кора­бельном металле.
– Пойдёшь загребным, пошевеливайся!
Томбс даже пона­чалу и не сооб­разил, о чём же таком непре­менно нужно спро­сить у боцмана, почему это всё проис­ходит, зачем их так рано подняли, по какой причине разра­зи­лась такая непри­вычная суета. Его ошеломил железный голос капи­тана, доно­сив­шийся до нижней палубы через рупор; кроме того, Томбс успел сильно стук­нуться коленом на трапе, сбегая к шлюпке. Разда­лись женские крики.
– Помо­гите же ему! Помогите!
На капи­тан­ском мостике мета­лось белое платье.
– Возьми фонарь! И верёвки.
Боцман хлопнул Томбса по спине, ухмыль­нулся, ткнул пальцем в сторону мостика.
– Эта, молодая, кричит… Требует скорее спасать. Говорит, что её парнишка совсем плавать-то не может! Моряк, тоже мне! Наберут детей на флот!
Со своим тяже­ленным веслом Томбс спра­вился быстро и правильно. Как вцепился в него дрожа­щими от волнения руками, так и не выпускал до самого берега. Неделю потом волдыри с ладоней через тряпочку сводил, с дикой болью даже за самую лёгкую работу брался, и спать ложился, тоже страдая.
Капитан опре­делил их шлюпке правильный курс ещё до отплытия, да и потом долго рычал вдогонку с мостика в рупор, подправляя движение по серой реке.
Боцман прислу­ши­вался к командам, рулил, отхлё­бывая поне­многу из своей фляжки.
– …Не спалось мне, уже под самое утро проверял вахту. К штур­ман­ской рубке только подошёл, как она пробе­жала мимо… В платье, босая. Капи­тана требо­вала, кричала криком… Ну, я-то сразу понял, что беда.
По реке далеко разда­вался стук весел и обратные знакомые голоса с неви­ди­мого уже в рассветной дымке парохода.
– К капи­тану броси­лась плакать, всё повто­ряла, что тот её, … ну, жених-то который, бросился за борт. Да, так прямо и кричала, что бросился, что она вино­ватая, что это она обидела его! Чем, чем?! Откуда мне знать, она вся в слезах была, ничего толком другого-то и не гово­рила. Умоляла спасти, на колени падала.
Река действи­тельно сильно остыла за ночь, Томбс дрожал от каждого движения, допус­кав­шего влажный воздух за ворот рабочей куртки. Он поднимал своё весло над водой, следил за правиль­ными общими взма­хами тяжёлых лопа­стей, изредка обора­чи­вался и очень спешил увидеть того, кто сейчас был так несчастен.
Плыли они очень долго, каза­лось, что всё напрасно, что уже никого и никогда не найти им в такой большой воде.
Плавная безучастная зыбь ровно шипела по бортам шлюпки.
Раннее утро и гнетущий холод со всех сторон застав­ляли Томбса думать тупо, с медленным упрям­ством: «Зачем?!»
Широкая и ровная поверх­ность по курсу шлюпки обозна­чи­лась тёмной прибрежной полосой. Уже выде­ля­лись отдельные высокие деревья над песком, а они так ещё никого и не нашли.
– Вот он! Добрался!
Боцман привстал в шлюпке, протянул вперёд руку, указывая направление.
– Живой ведь, поганец… Сам доплыл.
Без команды Томбс бросил весло, соскочил в уже мелкую забортную воду, в несколько прыжков домчался до отло­гого берега.
На сером песке сидел, сгор­бив­шись, опустив голову в руки на коленях, человек. Разгля­деть его лицо было трудно, но Томбс знал, что это именно тот, кому он радо­вался все последние дни рейса.
Не золо­ти­стые, как всегда, а спутанные тяжёлой водой тёмные волосы; обна­жённое стройное тело, мокрые брюки, босиком.
С тоской посмотрел юноша на Томбса, не узнавая.
Другие матросы под пред­во­ди­тель­ством боцмана с опаской подхо­дили к ним от шлюпки с разных сторон.
– Верёв­ками руки ему вяжите! И ноги крепче спутайте!
Боцман угро­жающе выкри­кивал команды, разма­хивая багром. Томбс искренне удивился.
– Зачем?! Он же никому, ничего…
– Уйди, защит­ничек! А ты подумал, как достав­лять-то его на пароход будем? Прыгнет вот он опять посреди реки – поди, поймай, а потом ещё возьмёт, да нена­роком и до конца утопнет… Не мешайся.
Встав в полный рост, выше всех матросов, юноша с уста­ло­стью оглядел туманные прибрежные кусты и покорно протянул вперёд сложенные руки. На обратном пути Томбс сам уже поста­рался, чтобы слёзы и пот поме­шали ему смот­реть туда, где слишком близко, на ребри­стом дощатом днище шлюпки, уткнув­шись в грязную не отлитую воду, лежал без движения связанный человек.
Потом уже, на паро­ходе, парня прота­щили по трапам вниз, в полу­тёмный трюм, наки­нули петлю не развя­занной на руках верёвки на крюк под потолком.
По всем правилам судо­ход­ства нужно было прово­дить неот­ложное след­ствие, выяс­нять причины, по которым пассажир паро­хода попал за борт; не пытался ли кто его таким образом убить или, может, он сам, тьфу-тьфу, захотел, что смер­тельное с собой сделать.
В трюм спустился капитан, долго орал на всех; жёлтый с мятым спро­сонья лицом, стра­даль­чески держался за поясницу.
Юноша молчал, не отвечая. На прикрытые глаза со лба, с волос сочи­лась ещё речная вода, изредка, в ответ на страшные капи­тан­ские оскорб­ления вспу­хали на лице упрямые желваки.
В тесном сумраке трюма матросам, стоявшим поодаль, за капи­тан­ской спиной, было неловко смот­реть и слушать, но с любо­пыт­ством и нетер­пе­нием они ожидали какого-то таин­ствен­ного окон­чания этой странной истории.
Боцман пред­ложил было капи­тану побить непо­чти­тельно молчав­шего маль­чишку, но тот махнул рукой и разрешил привести её.
Томбс тихо охнул и спря­тался ещё дальше, в самый угол.
Он уже успел на палубе поссо­риться со своими това­ри­щами и даже опро­мет­чиво схва­тить за грудки боцмана, защищая от грубо­стей натво­рив­шего дел пасса­жира. Горячо и взвол­но­ванно Томбс уверял всех, что не могли юноша и девушка так нена­ви­деть друг друга, что этот смер­тельный поступок случился только от великой любви, что нельзя попусту сердиться на них.
Матросы смея­лись над непри­выч­ными словами, устало ругали парня, гово­рили, что в жизни так не бывает.
Скоро привели в трюм девушку.
Капитан и её пытался заста­вить гово­рить об истинных причинах произо­шед­шего, время от времени кричал и, разма­хивая руками, спра­шивал, что же с ними обоими ему теперь делать, сдать властям или решиться на что-то другое, но девушка только тихо плакала, держа ладони у рта.
Двое не смот­рели в глаза друг другу.
Юношу было жалко. Обес­силев, худой, в мокрых и грязных белых брюках, он еле стоял, держась связан­ными руками за высокий крюк, она плохо причё­санная, с опухшим от слёз лицом, опусти­лась перед ним на колени.
Через час капитан утомился и закончил допрос, приказав поскорее пода­вать завтрак себе в каюту. Матросы увели, поддер­живая под руки, девушку, боцман ткнул Томбса пальцем в живот.
– Охраняй. Скоро подменю. И чтобы без всяких там шуточек, без жало­стей, смотри у меня!
Все быстро ушли, в трюме оста­лись только далёкий гул машины за пере­боркой и очень непри­ятная для матроса Томбса тишина. Ну, конечно, и тот, что так безна­дёжно крепко связан…
Томбс пытался ходить около двери, считал собственные шаги, изо всех сил стараясь не пово­ра­чи­ваться под свет туск­лого фонаря, и был уверен, что такие, прежние, взгляды и улыбки нельзя испач­кать ника­кими обидами и допросами.
Юноша тихо простонал, тихо вскрикнул.
Томбс с поспеш­но­стью протянул к его губам кружку с водой, но пассажир прикрыл глаза и медленно, отрицая помощь, покачал головой.
Томбсу хоте­лось или крепко уснуть, или немед­ленно броситься за борт. Заслышав стук боцман­ских башмаков на трапе, Томбс решился, рванулся из своего угла к юноше, прошептал, придви­нув­шись к нему вплотную.
– Держись, дружище, прошу тебя! Вы же ведь не поссо­ри­тесь, верно?!
Держи­тесь, ладно…
Этим же утром их выса­дили с паро­хода в случайном городе, где, как всегда, были преду­смот­рены привычные экскурсии для других пассажиров.
Тяжёлые шаги, опущенные плечи, одина­ково бледные лица – они с общей неуве­рен­но­стью, тороп­ливо, не держась уже за руки, сошли по дере­вян­ному трапу на берег.
Матросы и офици­антки смот­рели на такое бегство украдкой, со шлюпочной палубы, из-за зана­весок салонов и ресто­рана. Юнга напрасно махал им на прощание, стараясь быть заме­ченным, одна из младших девочек-пасса­жирок не сдер­жа­лась и громко заплакала.
Насту­пила тишина.
Старший матрос Томбс грохнул пустой кружкой по столу.
– Так всё и было, ребята.
Толпа вокруг него заше­ве­ли­лась, сразу же высу­нулся из первых рядов беззубый инвалид, смачно сплюнул на пол.
– Денег она у него, что ли, попросила?
Бродяги дружно захо­хо­тали. Тату­и­ро­ванный моряк жадно задышал в лицо Томбсу.
– А ты, прия­тель, тоже на что-то рассчи­тывал? Ну, с этой,.. с пассажиркой-то?
– Старший матрос Томбс ещё раз пристукнул глиняной кружкой о стол, поднялся со скамьи, одёрнул тужурку, строго посмотрел на этого коро­тышку и пьяницу.
– И среди видевших Канар­ские острова бывают болваны.
Хозяин заве­дения, за свою жизнь наблю­давший много конфликтов среди серьёзно настро­енных мужчин, подскочил к Томбсу, требуя немед­лен­ного расчёта.
Старший матрос бушевал, но не под действием выпи­того рома, а от желания защи­тить то, что долгие годы нежно согре­вало его душу.
– Эх, вы! Ничтожные ваши личности, мелкие ваши желания! Идите в свои замор­ские страны, убивайте своих китов и дальше!
Совсем ему расхо­те­лось гово­рить с этими морскими сволочами.
Ноги сами несли к зоопарку, но Томбс сделал над собой усилие и вернулся к вокзалу. Зачем ему идти куда-то ещё? Главное он уже видел.
Он, один, чувствовал всё. Нельзя же было расска­зы­вать и дальше таким чёрствым, непо­ни­ма­ющим людям о своей громадной неча­янной радости. К чему им знать об этом?!
Только что, на аллее зоопарка, он увидал ту девушку, юную пасса­жирку с того самого паро­хода. Нежную, красивую. И этого хватило бы стар­шему матросу Томбсу для собствен­ного тихого счастья на многие годы вперёд. Но… По спуску мощёной дорожки, неза­метно выгля­ды­вавшей из-за больших дере­вьев, к ней тогда подошли двое, статный молодой господин и маленький кудрявый мальчик с солнечным лицом. Мужчина был широк плечами, в дорогом костюме, сильная ладонь в тонкой перчатке бережно лежала на плече мальчугана.
Женщина, мужчина и ребёнок с внима­тельной довер­чи­во­стью смот­рели в глаза друг другу, вместе смея­лись, держа­лись в круг за руки.
Мужчина на секунду отвлёкся, привычно охраняя покой дорогих ему людей, огля­нулся по сторонам. Увидал изум­лён­ного Томбса. Узнал.
Тот же взгляд – как нож. Как уверенный сильный стальной клинок. Как приказ не узнавать.
Через мгно­венье мужчина спокойно, на прощанье, улыб­нулся Томбсу. И они втроём ушли по аллее.
«Какой он строгий, в штат­ском костюме. Наверно давно уже отошёл от морских дел. Ну и правильно, ну и нечего… Морякам не всегда удаётся правильно воспи­тать сыновей, сыну нужно видеть отца каждый день».
Старший матрос Томбс дремал в ночном вагоне и гордился своей жизнью.