(источник: tribimg.com)

Рэй Брэд­бери
о том, как лите­ра­тура не даёт нам погибнуть 
в совре­менном мире

В семи­де­сятые в одной из передач для теле­ка­нала CBC Рей Бред­бери рассказал о том, почему именно лите­ра­тура не дает нам погиб­нуть в совре­менном мире. «Теории и прак­тики» выде­лили самое главное в его выступлении.
Не важно, чем вы заняты в этом мире, вы держи­тесь за часть действи­тель­ности, интер­пре­тируя ее, помогая выжи­вать себе и другим. Я имею в виду, что мы суще­ства, активно реаги­ру­ющие на напря­жен­ность окру­жа­ющей среды. В то же время, именно мы един­ственные во Вселенной способны отка­заться от приме­нения насилия, если не брать в расчет возможные акты агрессии, к которым нам пришлось бы прибег­нуть в мире дикой природы. Для того, чтобы суще­ство­вать в городах, мы отка­зы­ва­емся от насилия и забо­тимся друг о друге – един­ственные в мире! Животные следуют инстинктам, чтобы уничто­жать или выжи­вать. Мы же прини­маем решение не вести себя таким образом. Мы строим стены, города, и внутри них нам нужны твор­че­ские люди, одним из которых являюсь я сам, которые берут какой-то кусочек реаль­ности и говорят – посмот­рите, что это такое…

Люди стара­ются не плакать. Для этого и нужны писа­тели, чтобы помочь вам запла­кать. Люди экономят смех (для поли­тиков, наверное) – писа­тели помо­гают им смеяться. Лите­ра­тура позво­ляет нам держать внутри врож­денный инстинкт убийцы – ведь один из самых прекрасных фактов о нашей циви­ли­зации состоит в том, что боль­шин­ство людей не убивают друг друга. Так что писа­тель появ­ля­ется со своей исто­рией и позво­ляет нам вирту­ально убивать в течение часа, чтобы на следу­ющий день вам не пришлось делать это в реальной жизни.

Искус­ство дано нам для того, чтобы не погиб­нуть в реаль­ности – ведь она нахо­дится к нам слишком близко. Мы слишком многое знаем о смерти, старении, о любви, которая порою обма­ны­вает нас. Люди уходят навсегда и исче­зают из нашей жизни. Наши друзья поки­дают этот мир и больше никогда не возвра­ща­ются. Наши дети выходят во взрослую жизнь и стано­вятся само­сто­я­тель­ными. Каждый из нас так или иначе прекра­щает своё суще­ство­вание. Все это создает неве­ро­ятное напря­жение, это гигант­ский стресс. Как с этим справ­ляюсь я: беру свою печатную машинку и на протя­жении многих дней экспе­ри­мен­тирую со словами, чтобы выяс­нить, что меня на самом деле беспо­коит. Плакать мне или смеяться? Иногда я сам этого не знаю.
Так что я начинаю печа­тать все, что приходит мне в голову: «карлик», «ночь», «озеро», «ветер», «машина времени». И потом я спра­шиваю себя, почему ты все это написал? Почему ты написал, к примеру, «детская комната»? Какого она типа, где она нахо­дится – в прошлом или будущем? Или нет, что насчет буду­щего? Может, она будет авто­ма­ти­зи­ро­вана? Может быть, будет так, что ты сможешь войти в эту детскую комнату и прика­зать ей пере­нести тебя на восточное побе­режье Америки, в Африку или на Северный полюс? И внезапно ты будешь помещен в трех­мерное, цветное отоб­ра­жение этой внешней среды? Хорошо, поме­стите ваших детей в это окру­жение, пока­жите это их роди­телям. Как эта среда повлияет на их взаи­мо­от­но­шения? Внезапно ты взле­таешь и уже паришь в воздухе – все из-за того, что ты посмел нанести на бумагу слова «детская комната». Вы не живете с исто­рией внутри себя, но следуете за ней.

Из: «Теории и практики»

Владимир Манюхин «Если наступит апокалипсис»

ЗАВТРА КОНЕЦ СВЕТА

– Что бы ты делала, если б знала, что завтра настанет конец света?
– Что бы я делала? Ты не шутишь?
– Нет.
– Не знаю. Не думала.
Он налил себе кофе. В сторонке на ковре, при ярком зеле­но­ватом свете ламп «молния», обе девочки что-то строили из кубиков. В гостиной по-вечер­нему уютно пахло только что сваренным кофе.
– Что ж, пора об этом поду­мать, – сказал он.
– Ты серьезно?
Он кивнул.
– Война?
Он покачал головой.
– Атомная бомба? Или водородная?
– Нет.
– Бакте­рио­ло­ги­че­ская война?
– Да нет, ничего такого, – сказал он, поме­шивая ложечкой кофе. – Просто, как бы это сказать, пришло время поста­вить точку.
– Что-то я не пойму.
– По правде говоря, я и сам не понимаю, просто такое у меня чувство. Мину­тами я пугаюсь, а в другие минуты мне ничуть не страшно и совсем спокойно на душе. – Он взглянул на девочек, их золо­ти­стые волосы блестели в свете лампы. – Я тебе сперва не говорил. Это случи­лось четыре дня назад.
– Что?
– Мне приснился сон. Что скоро все кончится, и еще так сказал голос. Совсем незна­комый, просто голос, и он сказал, что у нас на Земле всему придет конец. Наутро я про это почти забыл, пошел на службу, а потом вдруг вижу, Стэн Уиллис средь бела дня уста­вился в окно. Я говорю – о чем замеч­тался, Стэн? А он отве­чает – мне сегодня снился сон, и не успел он дого­во­рить, а я уже понял, что за сон. Я и сам мог ему расска­зать, но Стэн стал расска­зы­вать первым, а я слушал.
– Тот самый сон?
– Тот самый. Я сказал Стану, что и мне тоже это снилось. Он вроде не удивился. Даже как-то успо­ко­ился. А потом мы обошли всю контору, просто так, для инте­реса. Это полу­чи­лось само собой. Мы не гово­рили – пойдем поглядим, как и что. Просто пошли и видим, кто разгля­ды­вает свой стол, кто руки, кто в окно смотрит. Кое с кем я пого­ворил. И Стэн тоже.
– И всем приснился тот же сон?
– Всем до единого. В точности то же самое.
– И ты веришь?
– Верю. Сроду ни в чем не был так уверен.
– И когда же это будет? Когда все кончится?
– Для нас – сегодня ночью, в каком часу не знаю, а потом и в других частях света, когда там настанет ночь – земля-то вертится. За сутки все кончится.
Они поси­дели немного, не притра­ги­ваясь к кофе. Потом медленно выпили его, глядя друг на друга.
– Чем же мы это заслу­жили? – сказала она.
– Не в том дело, заслу­жили или нет, просто ничего не вышло. Я смотрю, ты и спорить не стала. Почему это?
– Наверно, есть причина.
– Та самая, что у всех наших в конторе?
Она медленно кивнула.
– Я не хотела тебе гово­рить. Это случи­лось сегодня ночью. И весь день женщины в нашем квар­тале об этом толко­вали. Им снился тот самый сон. Я думала, это просто совпа­дение. – Она взяла со стола вечернюю газету. – Тут ничего не сказано.
– Все и так знают. – Он выпря­мился, испы­тующе посмотрел на жену. – Боишься?
– Нет. Я всегда думала, что будет страшно, а оказы­ва­ется, не боюсь.
– А нам вечно твердят про чувство само­со­хра­нения – что же оно молчит?
– Не знаю. Когда пони­маешь, что все правильно, не станешь выхо­дить из себя. А тут все правильно. Если поду­мать, как мы жили, этим должно было кончиться.
– Разве мы были такие уж плохие?
– Нет, но и не очень-то хорошие. Наверно, в этом вся беда – в нас ничего особен­ного не было, просто мы оста­ва­лись сами собой, а ведь очень многие в мире совсем озве­рели и творили невесть что.
В гостиной смея­лись девочки.
– Мне всегда каза­лось: вот придет такой час, и все с воплями выбегут на улицу.
– А по-моему, нет. Что ж вопить, когда изме­нить ничего нельзя.
– Знаешь, мне только и жаль расста­ваться с тобой и с девоч­ками. Я никогда не любил город­скую жизнь и свою работу, вообще ничего не любил, только вас троих. И ни о чем я не пожалею, разве что неплохо бы увидеть еще хоть один погожий денек, да выпить глоток холодной воды в жару, да вздрем­нуть. Странно, как мы можем вот так сидеть и гово­рить об этом?
– Так ведь все равно ничего не поделаешь.
– Да, верно. Если б можно было, мы бы что-нибудь делали. Я думаю, это первый случай в истории – сегодня каждый в точности знает, что с ним будет завтра.
– А инте­ресно, что все станут делать сейчас, вечером, в ближайшие часы.
– Пойдут в кино, послу­шают радио, посмотрят теле­визор, уложат детишек спать и сами лягут – все, как всегда.
– Пожалуй, этим можно гордиться – что все, как всегда.
Минуту они сидели молча, потом он налил себе еще кофе.
– Как ты думаешь, почему именно сегодня?
– Потому.
– А почему не в другой какой-нибудь день, в прошлом веке, или пятьсот лет назад, или тысячу?
– Может быть, потому, что еще никогда не бывало такого дня – девят­на­дца­того октября тысяча девятьсот шесть­десят девя­того года, а теперь он настал, вот и все. Такое уж особенное число, потому что в этот год во всем мире все обстоит так, а не иначе, – вот потому и настал конец.
– Сегодня по обе стороны океана готовы к вылету бомбар­ди­ров­щики, и они никогда уже не приземлятся.
– Вот отчасти и поэтому.
– Что ж, – сказал он, вставая. – Чем будем зани­маться? Вымоем посуду?
Они пере­мыли посуду и акку­ратней обыч­ного ее убрали. В поло­вине девя­того уложили девочек, поце­ло­вали их на ночь, зажгли по ночнику у кроваток и вышли, оставив дверь спальни чуточку приоткрытой.
– Не знаю… – сказал муж, выходя, огля­нулся и оста­но­вился с трубкой в руке.
– О чем ты?
– Закрыть дверь плотно или оста­вить щелку, чтоб было светлее…
– А может быть, дети знают?
– Нет, конечно, нет.
Они сидели и читали газеты, и разго­ва­ри­вали, и слушали музыку по радио, а потом просто сидели у камина, глядя на раска­ленные уголья, и часы пробили поло­вину один­на­дца­того, потом один­на­дцать, потом поло­вину двена­дца­того. И они думали обо всех людях на свете, о том, кто как проводит этот вечер – каждый по-своему.
– Что ж, – сказал он наконец. И поце­ловал жену долгим поцелуем.
– Все-таки нам было хорошо друг с другом.
– Тебе хочется плакать? – спросил он.
– Пожалуй, нет.
Они прошли по всему дому и пога­сили свет, в спальне разде­лись, не зажигая огня, в прохладной темноте, и отки­нули одеяла.
– Как приятно, простыни такие свежие.
– Я устала.
– Мы все устали.
Они легли.
– Одну минуту, – сказала она.
Подня­лась и вышла на кухню. Через минуту вернулась.
– Забыла привер­нуть кран, – сказала она.
Что-то в этом было очень забавное, он невольно засмеялся.
Она тоже посме­я­лась, – и правда, забавно! Потом они пере­стали смеяться и лежали рядом в прохладной постели, держась за руки щекой к щеке.
– Спокойной ночи, – сказал он еще через минуту.
– Спокойной ночи.
1951 г.
Источник: Raybradbury.ru.