---

Сны воспо­ми­наний под моро­сящий дождь…

Когда-то я была девушкой юной и мечта­тельной. И любила искус­ство, как потом свою един­ственную собаку. Жизнь каза­лась инте­ресной, важной, нужной. День скла­ды­вался не из минут и часов, а неве­ро­ятных событий, фейер­верков впечат­лений – разных и ярких, как огни в празд­ничном небе. И однажды мои друзья из изда­тель­ства потре­бо­вали, чтобы я неза­мед­ли­тельно к ним явилась. В небольшой комнате творили, служили, покло­ня­лись, не знаю теперь какому богу – сотруд­ники отделов «Изоб­ра­зи­тельное искус­ство» и «Ноты». Приняв эффектную позу, замерла в дверном проёме. Дочери Гармонии и сыны Эвтерпы смот­рели на меня с надеждой и непод­дельным волнением.
– У тебя есть 150 рублей? - вопрос, вместо привычных и шумных объятий.
– Нет! Но есть заначка в сумме трёх рублей,
– Достать можешь в темпе?
– Я?!!!
В те времена я полу­чала ровно 80 рублей, а мой муж – препо­да­ва­тель на кафедре теоре­ти­че­ской физики в Универ­си­тете – 95 после вычетов.
В изда­тель­стве платили еще меньше.
– Деньги нужны, как солнце, воздух и вода.
– А что случи­лось? – я даже испугалась.
– Из Самар­канда приехал человек и привёз аква­рели (шесть листов) Фалька – по 25 рублей за штуку, но хочет продать все сразу. По одной не хочет.
– Это что-то уму недо­сти­жимое, – поду­мала я словами своего глав­ного редактора.
– Увидеть можно? – спро­сила с надеждой на очередной розыгрыш. В изда­тель­стве рабо­тали знатные весельчаки.
– Да смотри, дорогая, сколько хочешь. Непро­фес­си­онал продаёт, даже не пере­купщик. Ехал в Ташкент по своим делам, а какие-то его соседи попро­сили отнести аква­рели к нам и прице­ниться Он оставил все работы (пред­став­ляешь?) и пошёл туфли покупать.
– А они настоящие?
– Да!
– А как вы поняли?
– Видно
– Как?
– Вот ты зашла, и мы знаем, что это ты. А не Алишер Навои.
– Хороший пример. Он может заме­нить атрибуцию?
– Я могу с закры­тыми глазами отли­чить Фалька от Тышлера.
– А что, и Тышлер есть?
– Скоро будет. Деньги ищи.
– Нет, вы объясните.
– Фалька не спутаешь. У тебя есть черта, у него мазок. Лёгкий, изящный, воздушный. Фран­цуз­ская школа. Понимаешь?
Ни черта я не пони­мала, – понимаю я сейчас. Блестяще обра­зо­ванные, друзья мои пыта­лись предо мной раски­нуть ковёр своих чудесных знаний.

– У Фалька всегда тень цветная. Форму создаёт цвет. Пейзаж. Что такое пейзаж? Обык­но­венная природа, конкретная мест­ность, а у него – целый перво­зданный мир, музыка. Бах! Хорал!
Кто-то возражал: – Нет, это не хорал. Мадригал.
«Цветная тень… хорал, мадригал», – путаясь в мыслях и жела­ниях, пыта­лась понять, где же я могла бы добыть 25 рублей на неопре­де­лённый срок, а еще лучше 50. И несбы­точные сто пять­десят на всех.
– Фальк почти три года прожил в эваку­ации в Самар­канде. В келье медресе, можешь пред­ста­вить? В соседней келье жил Фавор­ский. Какая компания! А период какой – сотни работ. Натюр­морты, порт­реты. У него не лица – лики. Препо­давал, голодал, сын погиб на фронте, а он рисовал, как сума­сшедший. Ничего не было, все прихо­ди­лось доста­вать, просить, искать. Распла­чи­вался карти­нами, рисун­ками, наброс­ками. Сейчас все всплы­вает! Но какие аква­рели, с ума сойти.
– А вы сами деньги нашли?
– Нет еще. Сначала мы хотели в кассе взаи­мо­по­мощи взять и распла­титься за все листы. А потом дальше думать. Но не дали. Ты же знаешь. Нет нам веры. Пьём, гуляем, шумим
– А Петю посылали?
– Да…
– Не обольстил?
– Только через загс.
– Мог бы ради такого случая.
– Сколько можно. У него и так гарем.
– А если?
– У него нет.
– Тогда…
– Не даёт.
– Какая сволочь!
– Ты что, только узнала?

Я сидела и пере­би­рала аква­рели. На них были изоб­ра­жены самар­канд­ские улочки. Узенькие, на них могли разой­тись только два ишачка. Залитые солнцем изгибы дувалов были такого цвета охры, который никогда не выго­рает. Светит. Золо­тится, греет и согре­вает. И тени едва уловимых фигур. Деревья, как букеты. Счастье – только за то, что видишь.
– Обнять хочется эти работы, да? – сказала я.
– Да. После покупки. Деньги нужно искать, – теле­фоны в комнате разры­ва­лись. Все звонили старым знакомым, новым подругам, бывшим возлюб­ленным, брошенным жёнам, и даже нищим авторам и худож­никам. Увы, знакомых был целый город – и ни одного денеж­ного. Пере­чис­ля­лись вари­анты. Вспо­ми­на­лись случаи. Приво­ди­лись примеры озарения. Кто-то сбегал за пивом, пытаясь заодно «закад­рить» буфет­чицу Васи­лису и «взять» у неё дневную выручку. Васи­лиса денег не дала, только пиво в долг, но, не чуждая искус­ству, напом­нила о Персе, прини­ма­ющем проси­телей в старом дворике напротив изда­тель­ства. Он был ростов­щиком. Как его звали на самом деле, никто не знал. Но гово­рили – там, где Перс пройдёт - армянам и евреям делать нечего. Давал деньги под проценты. Но не всем. Ему нужно было объяс­нить – почему человек согла­ша­ется на такие кабальные условия. Процент был дикий. Вари­анты ответов – посадят в тюрьму, заберут в армию – прини­ма­лись с первого раза. Привет­ство­ва­лись дорогие покупки – ахал­те­кинец, машина, мебель, ковры. Свадьбы, похо­роны, операции – не одоб­ря­лись. Он считал, что на эти меро­при­ятия нужно копить с рождения. Иногда дела­лись исклю­чения для людей, почтенных в сложных обсто­я­тель­ствах. И вот к Персу были деле­ги­ро­ваны самые отважные и красивые дамы в мини-юбках. Меня не взяли. Брали только искус­ство­ведов. Но я столько раз слышала эту историю, что теперь почти уверена: я тоже там была. Перс принял деле­гацию со всем почте­нием к обра­зо­ванной пышной моло­дости. Он был чело­веком начи­танным, сведущим и очень старым. Когда ему сказали, что деньги нужны на покупку Фалька, поинтересовался:
– Кто это?
– Очень хороший художник.
Помолчал, теребя бородку, спросил:
– Почему не знаю?
– Очень редкий, – сооб­разил кто-то.
– Как зовут?
– Роберт Рафаилович.
– Не слышал никогда. Поку­пайте Репина, Шишкина, если вы еврея обяза­тельно хотите – берите Левитана.
В ход были брошены все силы – от обольщения до слезы. Звучали моно­логи о красоч­ности работ Фалька, о природе, архи­тек­туре, взгляде, штрихе, мазке, свето­тени, париж­ской школе и самар­канд­ском небе. Он терпе­ливо слушал, а потом сказал: – Бедные люди картины не поку­пают. Бедные люди живут, как все. Вас непра­вильно учили. Искус­ство не принад­лежит народу, оно принад­лежит тем, у кого есть деньги. У вас их нет, и вам ничего не полагается.
На мои три рубля купили бутылку водки и две лепёшки. Пиво еще оста­ва­лось. Расста­вили рисунки так, чтобы всем было видно, подперев их изда­тель­скими альбо­мами, и целых три часа владели аква­ре­лями Фалька, как своей собствен­но­стью. Пока не явился человек в новых санда­лиях, старые туфли он выбросил по дороге, о чём нам и поведал.

Пропу­щенная глава

История была такая. Я хотела попасть в Третья­ковку, о чём гово­рила всем знакомым и незна­комым с какой-то назой­ливой и никому не нужной стра­стью. Хоте­лось впечат­лений. В Москве мне не хватало яркости, коло­рита, масти, привыч­ного румянца природы.
Это совсем не значит, что в Москве нет прекрасных дней, когда багрец и золото просто ослеп­ляют, когда изумрудная зелень, изобильная пена сирени просятся на полотна и стра­ницы души­стой прозы. Мне не хватало людей, долгих бесед ни о чём… теле­фонных звонков. Музыки! Общих идей и пристрастий…Чужая, ненужная.
Когда-нибудь все поедут на дачи… в свои чудесные сады (даже не чудесные, неважно, поедут, будут заняты делом), цветущие грядки, укропные заросли… плавать в старых озёрах и знакомых быстрых речках… Ходить за грибами… Сидеть на крылечках и смот­реть на звёздное небо.
Это они, а я … серая краска еще главная, 50 оттенков серого – часто небо цвета старого асфальта, а мокрый асфальт в какие-то моменты напо­минал затёртую до дыр кривую и косую ковровую дорожку, выбро­шенную за нена­доб­но­стью под безжа­лостный дождь. И черные деревья еще без листьев…
Но люди, с кото­рыми иногда разго­ва­ри­вала, не пони­мали, чем я недо­вольна. Поду­маешь, дожди второй месяц. Всем мокро. А земле нужна водица, чтобы напиться, напи­таться для урожаев, которые в этом году обяза­тельно будут бога­тыми и славными.
Ирина Пона­ров­ская все пела «У природы нет плохой погоды». Всем нравился фильм «Служебный роман», Алиса Фрейндлих с Андреем Мягковым, и музыка Андрея Петрова, и стихо­тво­рение Эльдара Рязанова.
Но мне каза­лось, что песня не про погоду. А про то, как печально летит и улетает жизнь. Несмотря на то, что удалось поса­дить капусту сорта «Слава» и жёлтые кабачки элитных сортов…

У природы нет плохой погоды…
Каждая погода – благодать…
Дождь ли снег – любое время года
Надо благо­дарно принимать.
Отзвуки душевной непогоды,
В сердце одино­че­ства печать,
И бессонниц горестные всходы
Надо благо­дарно принимать,
Смерть желаний, годы и невзгоды,
С каждым днём все непо­сильней кладь.
Что тебе назна­чено природой,
Надо благо­дарно принимать.

Приняли. Но еще не ушли. Поехали дальше по извест­ному марш­руту. Редки оста­новки на стан­циях Весна, Лето, но на перронах музыка Вивальди. Об этом и о том…
В то время у меня еще не было москов­ских знакомых, которые, конечно, появятся из неожи­дан­ности и смешных случаев, они и сыграют важную роль в моей новой жизни. Причуд­ливо легла карта из еще нерас­пе­ча­танной колоды, полной тузов, валетов и роскошных Дам, встре­ти­лись хорошие, умные люди. И появи­лась работа, судьба, Москва.
Но еще должно пройти какое-то время ожиданий, а пока только ташкент­ские друзья юности, которые в разные годы своей жизни оказа­лись в столице нашей родины. Кто-то приехал учиться, а потом остался, кто-то обрёл любовь и семью, а кто-то смело явился заво­ё­вы­вать Москву. Не все дошедшие стано­вятся Ломо­но­со­выми. Зато Напо­леонов после пожара и холода беско­нечных снежных просторов – сколько угодно. Убраться бы подобру да поздо­рову из этих мест, но уже трепе­щешь в дырявой сети (никто не держит, плыви отсюда) пойманной рыбкой…

Мы все (не все. Мы, не все, конечно) нахо­димся в страшном заблуж­дении о своей роли в этом мире. Нам кажется, что мы… Да! Мы! О, мы! Исклю­чи­тельны, инте­ресны, непо­вто­римы… каждый человек непо­вторим, но мы же не каждый… Лёгкость ума, кудря­вость мыслей, поток весё­лого сознания, память, хранящая картины удиви­тельных историй. Сига­ретный дымок вооб­ра­жения… Сейчас всем покажем, удивим, поразим, напишем, снимем, воспоём, исполним панто­миму – и Москва востор­женно преклонит колена… И единорог белой масти с жемчуж­ными крыльями, или Пегас, любимец муз, звонко цокая, востор­женно понесёт нас по улицам и площадям в объятия к девушке по имени Слава. Но Слава была бере­менна от других. Ее тошнило.
Друзья мои были вели­ко­душны, стараясь, помочь, обогреть, посо­ве­то­вать. Но у всех была своя жизнь, помните, у Евгения Евту­шенко про Галилея: «Он знал, что вертится земля, но у него была семья».
Проблемы, старые и больные роди­тели, дети, которых нужно было учить, кормить, одевать… спасать от армии. Выво­дить в люди. И зара­ба­ты­вать деньги. Денег ни у кого не было. Такая стояла погода на дворе в том тысячелетии.
А я все про Третья­ковку, которая еще закрыта. Да… и некогда людям.
Запи­са­лась в библио­теку на Шеле­пихе. Я люблю места, где много книг. И ходила туда, как на работу. Читала в пустом зале. Привыкли ко мне, смело пускали в храни­лище, где я рылась часами. Итальян­ский учить нужно было, латынь, англий­ский, грече­ский, иврит - время было. И память…
Однажды случайно позна­ко­ми­лась с очень симпа­тичной моск­вичкой. Инна Леон­тьевна препо­да­вала в Инсти­туте нефти и газа имени Губкина, память Ивана Михай­ло­вича она бого­тво­рила. Утвер­ждала, что таких больше не было и нет…
Название её кафедры было для меня не выго­ва­ри­ваемо, непо­нятно, ненужно, что-то про газо­кон­ден­сатные место­рож­дения и исполь­зо­вание твёрдых угле­родов. Мне бы тогда послу­шать… Но кто же знал…
И вот, беседуя совер­шенно о разном, технарь и гума­ни­тарий, горели одина­ково ярким пламенем пристра­стий – она вся в перспек­тиве будущих открытий, я – со своей Третьяковкой.
– А что вы хотите посмотреть?

Лучше бы она меня не спра­ши­вала. И тут Остапа понесло. Я стала гово­рить о цветовом значении фразео­ло­ги­че­ских оборотов: «долг платежом красен», «ради крас­ного словца», «красная цена», «красна девица», «на миру и смерть красна». Никогда не умея вовремя оста­но­виться, перешла к оттенкам и назва­ниям: алый, кармин, бордо, багровый, багряный. Далее, к цветовой палитре Востока, к мякоти розо­вого вино­града, крас­ному ломтю арбуза, тёмной крови грана­товых зёрен, пламенным хвостам степных костров. Потом про красный хаос гостиной без окон, спол­за­ющей белой скатерти, чёрной бутылки, глухой стены, пред­чув­ствии конца былого и наступ­ления непо­нятно какого нового… И Фальк это знал, как знает насто­ящий художник. И что это только на первый взгляд инте­рьер, а вообще, замкнутое простран­ство, время оста­но­ви­лось, застыло, замол­чало красным…
– Я давно не была в Третья­ков­ской галерее, – прервала она меня. – Когда откро­ется, мы можем пойти вместе.
– Здорово! Покажу вам свою любимую «Красную мебель» – пообе­щала я мечта­тельно. Мы только ее будем смот­реть, все остальное потом, когда-нибудь, взор должен быть не замутнён и чист для восприятия.
Она терпе­ливо слушала, потом сказала осто­рожно, как говорят с буйно поме­шан­ными, чтобы они вдруг не выпрыг­нули в окно или не кину­лись с ножом: – В Третья­ков­ской галерее мебели нет. Это картинная галерея. Хорошо бы вам это знать… Правда, вы из провинции. Понять можно…
И быстро попрощалась…
Больше я ее не никогда не видела. Зато эти стулья в чехлах сотни раз! Красные они, красные. Висят в Третья­ковке в зале русского аван­гарда. Холст, масло. 105х123 см. 1920г. Роберт Фальк.

---