Человек Улета­ющий

Отец Сергий у Льва Нико­ла­е­вича Толстого укрощал буйную плоть и даже отрубил себе палец, чтобы не впасть в грех. Фима Фонарёв тратил всё свое время на борьбу за жизне­спо­соб­ность, долго­веч­ность и живу­честь собствен­ного тела, и чуть было не выиграл у него бессмертие, но проиграл.
У Фимы разно­гласия с телом нача­лись ещё с младен­че­ства. Перед каждым днём рождения он, тогда ещё Фимочка Хмель­ницкий, хворал так мучи­тельно и стра­да­тельно, что праздник вынуж­денно отме­нялся, и атмо­сфера в доме была такая, будто день этот грозил настать последним, а торже­ство с весе­льем, подар­ками, засто­льем и тортом плавно пере­ли­це­ваться в похо­роны с траур­ными гвоз­ди­ками и задра­пи­ро­ванным зеркалом. Каждый раз двадцать два года подряд перед 8 мая вся семья неделю ходила на цыпочках, чтобы нака­нуне сказать с досадой:
– Ну, вот опять!
Традиция эта внезапно прекра­ти­лась, когда Фима женился на Клаве и стал Фона­рёвым, взяв фамилию жены родом из пригорода.
Следует заме­тить, что его исконная фамилия Хмель­ницкий была вовсе не от гетмана, а от одного из посе­лений – Хмель­ника, Хмелива или Хмелевки или попросту от увесе­ли­тель­ного слова «хмель» – проис­ходил его род из простых, едва уцелевших соро­дичей тех 300 000 несчастных, убиенных каза­ками Богдана во время знаме­ни­тейших погромов, о которых застен­чиво умал­чи­вают учеб­ники истории.
Фима стыдился своей фамилии из-за совпа­дения с «прозвищем» душе­губа, расстался с ней с удоволь­ствием, сменив на рабоче-слобод­скую «Фонарёв», а затем променял роди­тель­скую веру на женину, нырнул с головой в Право­славие, обна­ружив с удив­ле­нием и восхи­ще­нием, что его жена Клава духом и телом состояла в полной гармонии. Впрочем, как и вся её родня, числом более ста. Они, за редким исклю­че­нием, прихо­дили в мир без ослож­нений, жили не сильно обре­ме­нённые сомне­ниями и уходили из него в одно­часье без скру­пу­лёз­ного отно­шения к себе. И вера была дана им от природы, как способ­ность дышать, неве­домо как и ради чего.
Замечу, что как только он принял христи­ан­ство право­слав­ного толка, дела его пошли в гору, что косвенно подтвер­ждало правиль­ность избран­ного пути.
Когда мы с ним позна­ко­ми­лись, он был не богатый, но вполне состо­я­тельный берлин­ский бездельник, каких напло­дила Феде­ральная Русь в благо­по­лучные годы восхи­ти­тельных цен на угле­во­до­роды. В Берлине с той поры осело полно подобных празд­но­ша­таек. Он был из тех, кому посчаст­ли­ви­лось по знаком­ству, опять же через жену Клаву и весь её род, купить акции Аэро­флота и Газпрома, парал­лельно с этим прива­ти­зи­ро­вать пару-тройку квартир в Москве, засе­лить их жиль­цами и жить на диви­денды, не брезгуя скромным немецким посо­бием по безра­бо­тице на том осно­вании, что немцы русским, особенно евреям, должны по гроб жизни. Что в целом соот­вет­ствует лежанию на печи – стерж­невой мечте русского чело­века, так удачно ставшей былью для неко­торых счаст­лив­чиков в ХХI веке.

На вид ему было лет 55-57. В его лице было много типич­ного, знако­мого, что отли­чает, например, от турка или араба той же тёмной масти: инфан­тильные, полу­пе­чальные, однако, осмыс­ленные и вопро­си­тельно-встре­во­женные глаза.
Детей к тому времени он уже пристроил. Они были взрос­лыми и полно­стью соот­вет­ство­вали немец­кому пони­манию успеха. В этом смысле они «удались». К внукам он был прохладен. «Почитай отца твоего и мать, да будешь благо­словен на земле и долго­летен», – Фима исправно ходил на клад­бище во все семейные и рели­ги­озные празд­ники. Воспи­тание внуков, считал он, – удел детей, ибо нигде не сказано, что надо почи­тать детей малых и ещё меньших. Его к ним особенно-то и не подпус­кали, зная его прогрес­си­ру­ющую рассе­ян­ность, рото­зей­ство и безала­бер­ность на почве витания в облаках, связан­ного с мыслями не от мира сего.
С женой у него были сложные отно­шения, потому что она наотрез отка­зы­ва­лась его пони­мать ещё с тех пор, как, став Евфи­мием, муж начал укло­няться от мате­ри­аль­ного по той причине, что оно его смущало и мешало думать о вечном, прислу­ши­ваться к себе. Он стал к тому же стес­няться своего тела и, по мнению жены, поша­ли­вать головой.
– Слишком подробно к себе отно­сишься, Хмель­ницкий, – гово­рила Клава, подо­зревая в нём рядо­вого ипохон­дрика и дурака.
Как человек, действи­тельно огра­ни­ченный умом, Фима не мог думать о квар­тирах, акциях, картинах, ремонте фасада дома, о собственных внуках, личном здоровье и Боге одно­вре­менно. Последние оста­ва­лись, по его убеж­дению, в накладе, поэтому всё остальное он вывел за скобки.
Так он и жил. А жизнь у него, между тем, была вообще-то из прескуч­нейших. Школа с мате­ма­ти­че­ским уклоном, ефрейтор в армии, архи­тек­турный институт, несколько удачных коммер­че­ских сделок, – вот, собственно, и весь реестрик. А в сухом остатке – непо­ни­мание детей, отсут­ствие друзей, неуго­монная Клава со своими зануд­ными и похот­ли­выми претен­зиями до поры, до времени, пока не была отправ­лена в отставку с долж­ности жены.
– Зачем я? – появился в итоге толстов­ский вопрос, мучивший Фона­рёва теперь, в период рутинной празд­ности и неогра­ни­ченной свободы, как того графа.
– Не чуди, – укро­щала его Клава.
– Новый завет есть есте­ственное продол­жение Ветхого, и тот, кто этого ещё не познал, на непра­вильной стороне пути, – вторил Фонарёв герою Чехова из рассказа «Пере­кати-поле». – Хотя есть и исклю­чения, которые, как известно, подтвер­ждают правило.
– Хмель­ницкий, лучше вынеси помойное ведро, – сове­то­вала Клавдия, упорно игно­рируя новую фамилию мужа и называя его на старый лад.

Однако с тех пор, как Фима выкре­стился, у него возникла проблема особого рода. Он стал отно­ситься к своему телу как к взятому напрокат. Будто он его одолжил, как лыжные ботинки у подножия поло­гого склона горы Винтер­берг, где новичком осва­ивал модный спорт, прежде чем отпра­виться в Альпы: жмут, нати­рают, давят на нежные пятки. И дорого заплатил, и вернуть надо, а издержек жаль.
Словом, неудобное, неуютное, будто не своё попа­лось ему тело.
Фима, между тем, не абы как, а очень внима­тельно и забот­ливо отно­сился к нему, прислу­ши­вался к каждой прихоти, к любому позыву, всячески холил, обиха­живал, ублажал, ходил, как за почтенным родствен­ником, кругом поощрял и лелеял, как каприз­ного ребенка, но не едино­кров­ного, а как взятого на воспи­тание или у родствен­ников взаймы, то есть баловал с повы­шенным усер­дием и чуть ли не пока­за­тельной любовью, не путать с показной.
Тело отве­чало ему после­до­ва­тельной враж­деб­но­стью. И что бы он ни делал, ничего толком не помо­гало. Тело вело себя как непри­я­тель­ский дивер­сант: то чихнет в постели в непод­хо­дящий момент соития с женой, точно у него аллергия на супру­же­ство, то не даст внима­тельно слушать оперу Набуко, надо­ед­ливо сопро­вождая арию урча­нием нутра так громко, что конку­ри­рует с хором и стыдно перед сосе­дями в третьем ряду партера, а иной раз разра­зится отрыжкой при быстрой ходьбе или издаст преда­тель­ский, неудер­жимый прус­ский звук с ароматом преис­поднии, так что прихо­дится огля­ды­ваться, не опозо­рился ли перед кем и не обидел ли кого невзначай.
Фима по-всякому пытался обуз­дать тело утренней гимна­стикой, разно­об­раз­ными упраж­не­ниями средь бела дня, в спорт­зале на снарядах, подтя­ги­ва­нием на турнике во дворе, спор­тивной ходьбой, наконец, штангой. Но если ему удава­лось путём интен­сивных движений и актив­ного образа жизни нала­дить пище­ва­рение и сон, то начи­нали стра­дать колени, попе­ре­менно правая или левая икры ног, или хватало пояс­ницу, а однажды он порвал мениск, неудачно сыграв по мячу не разо­гретой ногой – тело неукос­ни­тельно гнуло свою лживую линию на члено­вре­ди­тель­ство, саботаж и отказ.
Он регу­лярно ходил в церковь, преодо­левая брезг­ли­вость, прикла­ды­вался к иконам и мощам, постился не без фана­тизма, поздравлял всех друзей и родствен­ников с обеих сторон с церков­ными празд­ни­ками, кланялся батюшке и целовал тому ручку.
Не помогало.
Ради орга­низма Фима бросил курить, а затем и пить, что раньше продук­тивно расслаб­ляло душу и концен­три­ро­вало мысли­тельный процесс. Но небла­го­дарное тело всё это игно­ри­ро­вало, точнее сказать, отойдя от первого, пози­тив­ного шока, отве­тило изощ­рённой гадо­стью, подвохом, запоз­далым кашлем куриль­щика и вдобавок увели­че­нием печени до размера, как у орангутанга-самца.
Пере­чис­лять все промахи, проделки и злодей­ства тела на жизненном пути Фимы Фона­рёва нет резона и времени, но вот только главные из них: коклюш, ветрянка, камни в почках, лысина, несва­рение желудка, метео­ризмы всегда неожи­данные и не к месту, понос, ишиас – прострел в пояс­нице, люмбаго – в народе ради­кулит, перхоть на нервной почве, от которой не спасала вода Мерт­вого моря, кариес и, наконец, инфаркт – вот неполный, как гово­рили в старину, «скорбный лист» с перспек­тивой логи­че­ского трагифинала.
При этом доктора не только не лечили внут­рен­ности, а лишь усугуб­ляли болезнь, будто были с ней в сговоре и заодно. Например, во время лечения почечной колики Фима чуть было не загремел на тот свет: в моче­точ­нике поза­были катетер – Фонарёв месяц ходил с инородным пред­метом внутри и делал через него наружу. Труба стала причиной нагно­ения и сепсиса.
– Ach du meine Gütte! – что прибли­зи­тельно можно пере­вести, как что-то между «Ах, Боже мой» и «Не фига себе» с уклоном в матер­щину, закричал лечащий профессор и вкатил лоша­диную дозу анти­био­тиков три раза в день. Фима опух всем телом, будто неделю дрей­фовал в тини­стом пруду. Его отпра­вили на гемо­ди­ализ, а отец Ираклий по фамилии Пель­мень-Содом­ский, по прозвищу Неистовый, призванный Клавой на финальное испо­ве­дание, пригласил гостив­шего у него в попов­ском доме экстра­сенса Чумака, с которым украдкой водил дружбу.
Чудо случи­лось на следу­ющий день, но никто не понял, что явилось причиной, живи­тельный гемо­ди­ализ или цели­тельное молчание Чумака. Но перед тем, как Фима выка­раб­кался, его заста­вили подпи­сать бумагу, что у него нет претензий к клинике на случай ослож­нений и вообще.

После этого казуса Фонарёв вдруг осознал себя депу­татом от Господа Бога на Земле, уже пророчил себе участь необык­но­венную и стал в этом деле бойким до бессилия, деятельным до печали. Однако, тело с тех пор пова­ди­лось с ним разго­ва­ри­вать и исклю­чи­тельно вслух.
– Ну что, Хмель­ницкий, теперь тебе понятно, кто из нас главный? – спро­сило Тело.
Фима испу­гался и ничего не ответил. Не хватало ещё раздво­ения личности, то есть явного признака психи­че­ского откло­нения в сторону болезни душевных недр.
Понятное дело, почему Фонарёв полно­стью отка­зался от докторов, перейдя на само­ле­чение здоровым образом жизни, свежим воздухом и святым духом, то есть молитвой, под руко­вод­ством духов­ника, отца Ираклия Пель­мень-Содом­ского, окре­стив­шего его повторно, как только Фима поведал ему о своих злоклю­че­ниях и беседах с Телом, запо­до­зрив в первых крестинах халтуру и лукавство.
С тех пор Фонарёв, случайно оказав­шись в живых, будто вновь обрёл пота­ённый смысл суще­ство­вания – он увлёкся активным поиском веры, помно­женной на любовь, в чём его с удво­енной надеждой наставлял отец Ираклий, тоже отно­си­тельно недавно ново­об­ра­щённый в Право­славие из атеизма, дарви­низма, марк­сизма-лени­низма и проле­тар­ского интер­на­ци­о­на­лизма, но уже с закалкой духов­ного просве­щения попов­ской выделки и церков­ного литья.
Но Тело, несмотря на поиски здоро­вого духа, только и делало, что встав­ляло грабли в колеса. Иной раз придёт Фона­рёву в голову светлая мысль о том, как правильно нала­дить жизнь, свою, окру­жа­ющих его близких и всего мира на базе всеобщей веры, любви и как начать оказы­вать влияние на счастье всех людей без разбору, или заост­рится на мысли «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», особ­ливо делая акцент на слове «Ибо», как вдруг Тело позовёт его спазмом желудка затво­риться в уеди­нении и призовёт к себе пристальное внимание, устроив панику изнутри. В другой раз зато­чится Фонарёв на «Блаженны плачущие, ибо они утешатся», как Тело потре­бует скорейшей помощи в виде клизмы или таблетки от изжоги, а то и от тошноты. Глядь, и мысль вместе с жела­нием улуч­шать и совер­шен­ство­вать ушла, сбитая с толку, а вместо высо­кого прихо­дится концен­три­ро­ваться на низком, похабном и пошлом.
Чтобы Тело не мешало Фиме в его благо­родном деле поиска веры с надеждой на любовь, он еще больше за ним следил, всячески потакал и ублажал. Он выбрал для него доро­го­сто­ящее здоровое питание, частично компен­си­ровав расходы примерным образом жизни, из дома без шапки не выходил, будто жил в старину, но не из учти­вости, а ради тепла, ввёл в семье необре­ме­ни­тельный секс, если и вообще. Поскольку у Клавы закон­чился репро­дук­тивный цикл и соитие превра­ти­лось в бессмыс­ленную, пустую забаву, то есть грех. Против этого Фонарёв пошёл на даль­нейшую жертву и пере­ехал от жены в отдельную квар­тиру, пред­ва­ри­тельно распродав недви­жимое и частично движимое имуще­ство под неодоб­ри­тельное ворчание Клавы, женщины мещан­ского миро­воз­зрения с уклоном в гламур, провин­ци­аль­ного пове­дения, сложив­ше­гося под влия­нием нравов проле­тар­ской слободы, с прими­тив­ными до вуль­гар­ности пред­став­ле­ниями о плоти и любви.
– Ну что, Хмель­ницкий, пыта­ешься обуз­дать меня здоро­вьем духа? – ядовито проси­пело Тело, – ну-ну.

Мы позна­ко­ми­лись с ним в тот день, когда он появился в нашем доме на Цилер­штрассе, как раз в самый разгар, как он признался, процесса укро­щения Тела через гигиену духа.
Любо­пытно, что во время пере­езда, неиз­вестно каким Макаром, почти новый холо­дильник, достав­шийся Фиме при черновом разделе семей­ного имуще­ства, остался у жены. Спохва­тился Фонарёв только, когда всё выгру­зили: стиральная машина, кофе­варка, все прочие бытовые приборы, диваны, кресло, кровать есть, а холо­диль­ника нет.
В течение первого месяца Фима всё соби­рался купить холо­дильник – прежний жена с помощью знако­мого, подо­зри­тельно нари­со­вав­ше­гося у неё на кухне в тот же день, выста­вила на помойку, – соби­рался, потому что не пред­ставлял себе, как можно прожить без него, но было недосуг – хватало других забот.
За это время Фонарёв иссле­довал окрест­ности, и оказа­лось, что вокруг, в шаговой дося­га­е­мости нахо­дятся восемь супер­мар­кетов, три турецкие лавки, один магазин по продаже успо­ко­и­тельных и горя­чи­тельных напитков, бесчис­ленное коли­че­ство булочных, кафе, ресто­ранов и прочих забегаловок.
– Так прожил я месяц, – сказал Фима, качнул указа­тельным пальцем правой руки и продолжил:
– И вот я пере­стал таскать набитые едой сумки.
– И вот я пере­стал делать закупки впрок.
– И тогда я пере­стал заку­пать дёшево и в большом коли­че­стве, что как правило запол­няет холо­дильник, а затем дружно, с досады летит в помойку.
– И тогда я пере­стал сомне­ваться, есть ли мне колбасу, обвет­ренную и свер­нув­шуюся в поро­сячьи уши, так или пожа­рить с яйцом.
– И тогда я пере­стал тратить время на разгля­ды­вание срока годности на йогуртах и размыш­лять о том, выбро­сить их сейчас или подо­ждать до следу­ю­щего приступа безза­ботной щедрости.
– Я говорю вам, я стал питаться только самыми свежими продуктам и научился поку­пать ровно на одну трапезу, чтобы не оста­ва­лось на потом.
– И тогда я пере­стал есть на ночь, потому что для этого надо снова идти за хлебом насущным.
– И тогда я пере­стал вста­вать ночью и ходить по дому в трусах.
– И вот я пере­стал ночью вообще вставать.
– И я говорю вам, в конце второго месяца я прекратил рыскать от скуки по дому в поисках еды, поборов грех чревоугодия.
– Я был счастлив.
– И, наконец, я стал заме­чать, что худею. Я говорю истину вам: я похудел на 20 кило­граммов и накрепко зафик­си­ро­вался в этом весе, без диеты, меди­ка­ментов, пищевых добавок, прочего насилия и вреда для опека­е­мого заботой орга­низма, из чего сделал вывод, что в идеальном обще­стве самая бессмыс­ленная и вредная вещь – это холо­дильник, впрочем, как и жена, если она не сподвижник добрых дел.
– Ай да молодца, – похва­лило его Тело, – отрицая холо­дильник, ты совершил великое дело для рода чело­ве­че­ского со времён мона­до­логии Лейб­ница, теории Канта или даже начала употреб­ления говя­дины в щах. Не зря, полу­ча­ется, ты прожи­ваешь жизнь.

Но по-насто­я­щему задоб­рить достиг­нутым небла­го­дарное Тело всё равно не удалось. Оно лукаво воспри­няло дости­жение Фона­рёва как отощание и наро­чито обре­ме­нило Фиму одышкой. Несмотря на облег­чённый вес, Фонарёв стал с трудом подни­маться на свой четвёртый этаж и везде теперь поль­зо­вался лифтом, чего никогда не случа­лось с ним раньше. Из чело­века прямо­хо­дя­щего и бега­ю­щего за здоро­вьем по утрам, он превра­тился в сгорб­лен­ного, еле пере­став­ля­ю­щего ноги субъ­екта, а Тело всё больше отри­цало ухажи­вание за собой, игно­ри­ро­вало заботу, каприз­ни­чало, точно пожилая девствен­ница, мстило, как уволенная жена, и подми­ги­вало прогрес­си­ру­ющей дистро­фией, как шлюха.
Теперь стало вообще непред­ска­зу­емым, с какого бока подбе­рётся зараза и хворь. В резуль­тате поху­дания у Фимы парал­лельно ко всему обра­зо­вался флюс и сами собой удали­лись четыре зуба, два из которых – передние. Фонарёв увидел в этом прямую зави­си­мость от смены веса, неделю вообще не выходил из дома и страдал. В отча­янии смотрел на себя в зеркало, угадывая в нём угаса­ю­щего старичка, и чуть было не поставил на себе могильный плюс, пока Боря Штиглиц чуть ли не насиль­ственным путем затащил в зубной кабинет и не вставил временный протез из пласт­массы и поправил прерванную улыбку.

Смена веса буквально поро­дила смену вех. Фима придумал ещё стара­тельнее воздей­ство­вать на Тело посред­ством гигиены души. Но Тело при этом настырно отвле­кало Фона­рёва от глав­ного, призем­ляло и не давало думать о вечном. Признаться, Оно оста­ва­лось последним оплотом мирского на его пути к совер­шен­ству и собствен­ному идеалу. Так, по крайне мере, думал Фима.
В левом кармане у него всегда была с собой запи­сочка с запо­ве­дями, осно­ва­тельная, как конспект осно­во­по­лож­ников, которым он, как всякий адепт, поль­зо­вался как руко­вод­ством к действию и акку­ратно ставил галочку на полях.
«Я есть Господь Бог твой, и нет других богов, кроме Меня», – было напи­сано на листочке в клетку под цифрой один и первой строкой. Запо­ведь была усвоена и превра­ти­лась в истину в голове Фимы. По этому случаю рядом уже стояла галочка.
«Не сотвори себе кумира и ника­кого изоб­ра­жения; не покло­няйся им и не служи им», – было напи­сано второй строкой, и рядом та же пометка.
«Не поминай имени Господа Бога твоего всуе», – и тут была постав­лена птичка.
«Шесть дней работай и делай всякие дела свои, а седьмой – суббота – есть день отдох­но­вения, который посвяти Господу Богу твоему», – здесь Фонарёв допу­стил воль­ность под влия­нием отца Ираклия, зачеркнул субботу и сверху коряво написал «воскре­сенье», однако птичку на полях поставил.
«Не убий», – это, как раз, оказа­лось самым простым к испол­нению, даже в период воин­ству­ю­щего атеизма. Фона­рёва однажды чуть было не отпра­вили в Афга­ни­стан воевать, чтоб землю афганцев афганцам отдать. Но Тело нака­нуне забо­лело желтухой, бойца буквально сняли с поезда и оста­вили в подмос­ковном гарни­зоне до конца службы. Так что не пришлось убивать и каяться. Тут его Тело даже опре­де­лённо помогло, кажется, в первый и последний раз.
«Не прелю­бо­дей­ствуй», – с этим он благо­по­лучно распле­вался ещё в моло­дости, опытном путём поняв, как Лев Нико­ла­евич Толстой, что адюльтер в корне не решает проблему, а только создаёт допол­ни­тельные труд­ности и головную боль.
– «Не укради», – вообще в случае с Фимой было ни о чём, потому что для этого тоже надо прило­жить непо­сильное умственное усилие, чтобы оказаться в том месте, где имеет смысл красть.
«Не лжесви­де­тель­ствуй», – от этого Фонарёв всегда с успехом укло­нялся, в случае заме­чен­ного проис­ше­ствия пере­ходил на «обратную сторону Луны» и удалялся бочком-бочком.
«Не пожелай ничего чужого», – тут следует вспом­нить, что он добро­вольно расстался со своим, потому что считал, что нет ничего глупее, чем умереть богатым бобылём или оста­вить после себя в наслед­ство коробку с энер­го­сбе­ре­га­ю­щими элек­три­че­скими лампоч­ками, куплен­ными по случаю на распродаже.
Когда были окон­ча­тельно постав­лены все галочки по первым десяти пунктам, удру­чённый духовным прозя­ба­нием Фонарёв побрёл к отцу Ираклию, чтобы тот пере­ключил и наставил на следу­ющие деяния, более акту­альные по времени и духов­ному настрою.
Батюшка в тот момент взби­рался на недо­стро­енную коло­кольню посмот­реть, не заде­лали ли дырку в полу, сквозь которую подни­мали новенький колокол. Дырку, понятное дело, не заде­лали, а только прикрыли двумя широ­кими досками. Фонарёв встал на одну из них, ему не терпе­лось первым раска­чать пестик коло­кола и услы­шать сакральный звон.
Он потя­нулся за веревкой, доска прогну­лась на бок, Фима потерял равно­весие, проскользнул под колокол между двумя насти­лами и шлёп­нулся этажом ниже. Он призем­лился сперва ступ­нями, потом упал на колени, затем на живот, грудь и ударился головой о пол. От удара выле­тели вставные зубы. Только случи­лось это мгно­венно, хотя и после­до­ва­тельно. Колокол отозвался звуком, будто шаром сбили кегли.
– Ну вот, что ты полез? – спро­сило Тело.
Фонарёв только простонал в ответ.
– Думаешь, Хмель­ницкий, что всё ещё бойкий и проворный? Вот неуго­монный попался народец, – сказало Тело о Фиме во множе­ственном числе с пресло­вутым душком, напомнив разжа­ло­ванную жену.

Ехать в боль­ницу Фонарёв кате­го­ри­чески отка­зался. Скорая доста­вила его домой. Он еле вска­раб­кался на свой четвёртый этаж и с тех пор лежал в постели, изне­могая духом и сдаваясь Телом, то есть страдал не понятно чем, но всем сразу.
Он едва держал перед собой второй список, стойко преодо­левая муку и угасая на глазах, ставил после каждого пункта каран­дашом последние галочки. Пометка на сей раз озна­чала, что он проникся глубиной познания и понял фунда­мен­тальный смысл бытия, пред­чув­ствуя неиз­бежное «пора».
«Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они насле­дуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насы­тятся. Блаженны мило­стивые, ибо они поми­ло­ваны будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миро­творцы, ибо они будут наре­чены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поно­сить вас и гнать и всячески непра­ведно злосло­вить за Меня.»
Фонарёв, дойдя до последних слов, так обра­до­вался и разве­се­лился, пред­вкушая великую награду на небесах, что напрочь потерял связь со временем и простран­ством, взлетел над собой, возвы­сился и застыл над непо­движным Телом, как взмы­вает человек в состо­янии восторга, или испы­тывая катарсис, взглянул осуж­дающе вниз, как на преда­теля и сабо­таж­ника, всячески замед­ляв­шего ему процесс поиска веры в надежде на любовь, презри­тельно сплюнул и полетел туда, где ему ничто не могло поме­шать свободно думать о заветном, сокро­венном и высоком, без насилия над Телом и собой.
Он без страха отпра­вился в небытие, где уже скопи­лось внуши­тельное боль­шин­ство чело­ве­че­ства и откуда ещё никто не вернулся, пред­по­ло­жи­тельно потому, что там намного лучше, чем здесь.
– Нет! – крик­нуло Тело. – Хмель­ницкий, на место!
– Надоело Ты мне, – заорал Фима в ответ.
– Быстро, назад! Рано тебе еще.
– A по мне так в самый раз, – огрыз­нулся Фима, однако слегка качнулся влево, обер­нулся, точно в раздумии, потом молча, совсем послушно вернулся к Телу.
– Дружище, покор­ность не есть кротость, а кротость не есть смирение, – совсем незло­биво, по-отечески сказало ему Тело, – а пока не поймёшь разницу, страдай. Живи и терпи, – и зата­щило несчаст­ного Фона­рёва назад и доба­вило, – покамест.
– И долго мне пред­стоит дальше мучаться? – спросил Фима.
Тело в ответ ноет, но молчит.