Сцены из актер­ской жизни

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Его попу­ляр­ность была особой: поклон­ники не оста­нав­ли­вали на улице, в мага­зинах не узна­вали ни продавцы, ни поку­па­тели. И не мудрено, потому что в ряду модных оперных певцов и знаме­нитых актеров кино того времени он не состоял, и долж­ность, зани­ма­емая им, озна­ча­лась довольно скромно: диктор Всесо­юз­ного радио. Вот потому-то в лицо его мало кто знал. Но имя и фамилия были известны всем тогдашним жителям огром­ного Совет­ского Союза от мала до велика.
Да что гово­рить, его голос и умение по госу­дар­ствен­ному офици­ально изло­жить любое событие любил сам вождь, учитель и друг всех народов товарищ Сталин. Знающие люди расска­зы­вали, что однажды на полит­бюро Сталин, как бы невзначай, произнес: «Я думаю, что всэ важные сабития должэн гава­рить товарищ Юрый Лэвитан». Этого было доста­точно, чтобы Левитан стал прави­тель­ственным, госу­дар­ственным, партийным диктором.
Подпи­сывая Леви­тану очередной отпуск, руко­вод­ство всене­пре­менно согла­со­вы­вало сроки с кем-нибудь из членов полит­бюро, так как голос его звучал в прямом эфире без всяких магни­то­фонных записей. О них тогда мало кто знал.
Короче говоря, диктор Всесо­юз­ного радио Юрий Бори­сович Левитан являлся всесо­юзной знаменитостью.
Однако, в жизни, в кругу друзей и знакомых он был прост, доступен, добро­же­ла­телен и, главное, очень общи­телен. Среди его знакомых были акаде­мики, урки, артисты, маршалы, двор­ники, писа­тели, врачи. Внешне он выглядел этаким еврей­ским прови­зором или данти­стом прошлого века. Сред­него роста, сутулый, узко­плечий, в больших роговых очках, за кото­рыми прята­лись карие глаза с грустной хитрецой. Чуть-чуть вытя­нутое лицо, губы дудочкой, как будто он соби­рался засви­стеть или задуть свечу. Он любил компанию и, конечно, застолье. Сам, как гово­рится, был совсем не дурак выпить.
Я никогда не был его близким другом, но всегда мы были рады встрече. Главной причиной нашей взаимной симпатии была любовь к устному рассказу. Он любил расска­зы­вать при полной тишине, медленно, бережно препод­нося каждое слово, и, как большой художник, точно и ярко подавал детали. От него я услышал фразу, якобы сказанную каким-то мудрым евреем, которую потом люди повто­ряли за столом: «Давайте выпьем за то, чтобы не было лучше!». Это звучало очень понятно в те времена, когда по просьбе сормов­ских рабочих, для улуч­шения нашего благо­со­сто­яния пред­ла­га­лось «добро­вольно» подпи­сы­ваться на госу­дар­ственный заём в размере двух-трех окладов. Таких улуч­шений тогда приду­мы­ва­лось много.
Однажды, на берегу Черного моря в актер­ском Доме твор­че­ства, сидя за чисто остру­ганным столом, когда солнце уже гото­ви­лось прова­литься за гори­зонт, Левитан «занял площадку». Прямо на пляже за столом со скромной закуской он расска­зывал одну из своих неве­ро­ятных историй. Мы, человек десять-двена­дцать, зная рассказы Юрия Бори­со­вича, стара­лись не пропу­стить ни одного слова, ни одной инто­нации, ни одного жеста, ни одного вздоха или едва заметной улыбки.
– Дело, братцы, было в пять­десят первом или, точнее, в пять­десят втором. Где-то этак, думаю, осенью. Осенью. Всякие поста­нов­ления ЦК, Совмина, сооб­щения ТАСС и других весьма само­ува­жа­емых инстанций бывали чаще всего осенью. Летом разные члены наот­ды­ха­ются и выплес­ки­вают поста­нов­ления, а товарищ Левитан их обна­ро­дует по радио. Сталин любил, чтобы эти приго­воры всему народу объявлял товарищ Левитан. Вот я и объявлял… Стоооп! Стоп! Стоп! Ведь она быстро греется братцы. Так нельзя. Давайте опро­кинем рюмочки. Поехали. /Все выпи­вают. Закусывают./
– Продолжаю. Так вот, по давно заве­ден­ному порядку, у меня в шикарной пяти­ком­натной… /Пауза. Черно­мор­ская тюлька летит в рот./
– У меня в шикарной пятикомнатной…хм…хм… комму­нальной квар­тире разда­ется теле­фонный звонок: «Будьте добры Юрия Бори­со­вича». Очаро­ва­тельный сосед-алкаш по имени Во-бля, очень похожее на фран­цуз­ское Вубле, кричит: «Борисыч, это тебя с радива. Пойдешь ротом деньги зара­ба­ты­вать». Во-бля вешал трубку на большой гвоздь рядом с теле­фоном. Если я был дома, то я, конечно, выбегал и брал трубку, а, если меня не было дома, то трубка висела еще часа два-три, пока кому-нибудь из соседей не надо было звонить.
Обычно я подходил, и милый голос нашего помрежа Кати говорил: «Юра, машина будет в поло­вине пятого. Привет». И больше ни слова, чтобы враг, подслушав наш более подробный разговор, не мог дога­даться, что если вызы­вают Леви­тана, то в шесть утра в «Последних изве­стиях» будет что-нибудь угро­жа­ющее всему человечеству.
– Ой, опять нагре­лась, миленькая, уже даже на ней розовый оттенок появился. /Рассматривает на просвет рюмку водки. Выпи­вает. В рот летит ломтик ветчины./
– Так, братцы, с чего я начал и чем закончил? Это у меня всегда так: после первой или второй рюмки память закли­ни­вает, а после пятой наоборот, очень хорошо восста­нав­ли­ва­ется. Поэтому, други мои, не экономьте водочку. Поехали. /Выпиваем и молча закусываем./
– Вот видите, на четвертой всё вспомнил. Так вот, позво­нила Катя, и я готов­люсь завтра в поло­вине пятого утра ехать на радио, чтобы ровно в шесть, прошу учесть, в прямом эфире, опове­стить мир о чем-нибудь новеньком. Ложусь спать пораньше, пред­ва­ри­тельно дого­во­рив­шись с това­рищем Во-блей о соблю­дении полной тишины, чтобы я выспался и мог «ротом зара­ба­ты­вать деньги». Я ему всегда говорил: «Чтобы тихо было, как утром в вытрез­ви­теле». /В этот момент мимо нашего стола проходит, вернее проплы­вает пляжной походкой, прехо­ро­шенькая девушка лет двадцати. Левитан преры­вает рассказ и долгим грустным взглядом сожа­ления прово­жает красотку./
– Хорошо идет, канашка. И походка импортная. Пляжная походка, друзья мои, - это если спереди смот­реть, то полу­ча­ется, что, изогнув спину, она сильно выдви­гает вперед нижнюю часть живота, рассекая тем самым встречный поток жаждущих мужиков. Я понятно объясняю техно­логию? А сзади все гораздо проще: одна ягодица со второй играют в «кошки-мышки». Понятно, да? Говорят, это на Гаити приду­мали. Не был на Гаити, поскольку не выездной. Изви­ните, я отвлекся. Но объект-то стоит того… Кхе, кхе.
– Так вот, лег я спать часов в десять вечера, а в ноль часов пятна­дцать минут со мной случился сердечный приступ. Бывали и раньше, но этот посильнее всех. Выступил пот, боль за грудиной, теряю сознание. Короче говоря, стучу в стенку соседке. Она вызы­вает скорую. Опре­де­ляют обширный инфаркт и, пошеп­тав­шись, объяв­ляют приговор: немед­ленно в боль­ницу. Мы, говорят, вас, товарищ Левитан, в шикарную клинику забросим. Там эти инфаркты выле­чи­вают на раз, особенно если больной по дороге не закончит «путь в высшее общество».
И вот тут, сооте­че­ствен­ники вы мои, во мне проснулся граж­данин с большой буквы, истинный, знаете ли, патриот. Я говорю: «Что вы, что вы! Мне в шесть утра «Последние изве­стия» читать нашему народу!». Они говорят: «Какой там в шесть утра! Дай Бог вам за шесть месяцев окле­маться!». Тут я снова сознание потерял. Очнулся уже в боль­ничной палате, как выяс­ни­лось потом, на семна­дцать койко-мест. Глянул на часы и обмер! У меня внутри даже что-то опусти­лось. На часах один час ночи. Начинаю кричать, – беспо­лезно. Никто не идет. Только больные просну­лись и объяс­няют мне, каким образом я появился на свет Божий и кто моя мама…
А я кричу! Прибе­гают, наконец, врач и медсестры. Строгим голосом заявляю: «Быстро отдайте мне одежду и везите на радио на площадь Пушкина, в Путинки». Между прочим, этот дом до сих пор стоит на задах здания бывшего АПН. В квар­тире, где сам Сергей Рахма­нинов играл на своем шикарном «Блют­нере», как раз устроили радио­студию. Такая, пони­маете, у них полу­чи­лась мини­а­тюрная душе­гу­бочка для дикторов: окна заму­ро­ваны, стены обиты войлоком и дерма­тином и никакой венти­ляции. Наша очаро­ва­тельная, знаме­нитая дикторша Оля Высоцкая два раза там падала в обморок. Читала, читала, а потом губками чмок­нула, и в эфире тишина и, как гово­рится, полный покой. Прибежал дежурный диктор и объявил: «Това­рищи радио­слу­ша­тели, вторую часть нашей пере­дачи слушайте через несколько минут». Изви­ните, я отвлекся…
/Левитан замол­кает, выни­мает из кожаной сумки свер­точек, разво­ра­чи­вает его и, подняв над головой, произ­носит своим госу­дар­ственным бархатным бари­тоном одно слово: Рокфор! Снова нали­ваем, выпи­ваем и заку­сы­ваем лежащим в центре стола рокфором./
– Хочу сказать, друзья мои, что вы сейчас едите насто­ящий прави­тель­ственный рокфор. Даже сам Никита Серге­евич ест этот рокфор. Не пере­носит запах, но ест. Я думаю для престижа… О чем это я? Ах, да, помню. В боль­нице я уже успел проду­мать, что будет, если не я прочту утренние «Последние изве­стия». Это же смерть, и без всякого инфаркта. Наш дорогой и любимый вождь раз и навсегда приказал, чтобы все важные сооб­щения читал только Левитан. Вот и прикиньте ситу­ацию. Отец родной вклю­чает радио, - он всегда включал в шесть утра, - а Поста­нов­ление ЦК читает не еврей Левитан, а русский, скажем, Лагунов. Сталин нажи­мает кнопку и через секунду коша­чьей походкой появ­ля­ется Поскребышев:
– Слушаю, товарищ Сталин.
– А пачему нэ Лэвитан гаварит па радио?
– Он болеет, товарищ Сталин.
– Нам нэ нужны бальные диктори. И руко­во­дитэли, у которых в отвэт­ст­вэнный момэнт болеют диктори. В нашей странэ нэзам­энимих людэй нэт.
– Понял, товарищ Сталин. Будет сделано.
Дальше все по извест­ному сталин­скому этикету: обыск, арест, камера, допросы со сред­не­ве­ко­выми тонко­стями и я, как интел­ли­гентный человек, чисто­сер­дечно, от всей души признаюсь, что зани­мался шпион­ской деятель­но­стью в пользу разведки… острова Борнео. /Пауза. Левитан внима­тельно рассмат­ри­вает окру­жа­ющий пейзаж. Взды­хает. Улыбка хитрая. Взгляд лукавый./
– Нет, братцы, не могу больше. Устал. Завтра доскажу. История заме­ча­тельная. Завтра, завтра, братцы. Устал!
Об этом леви­та­нов­ском приеме было известно в актер­ском кругу, и поэтому сразу же нача­лась атака нашей братии.
– Доскажи, Юра, не порть песню.
– Ты что? Мы теперь ночь спать не будем…
– Мы тебе сегодня такое «завтра» устроим…
Зная этот прием Леви­тана, друзья делали ответный ход, действо­вавший безотказно.
– Люди, не шумите, - говорит народный артист Всеволод Якут, - не кричите. Юра устал и пусть себе отдохнет. Иди, иди, Юра. Я доскажу им эту историю. Рассказ хороший. Доскажу, не хуже тебя. Я длин­нющий монолог Пушкина в третьем акте двадцать минут толкаю, а уж эту историю доскажу запросто.
Тут проис­ходит что-то неве­ро­ятное. Левитан закры­вает лицо руками и, очень хорошо играя, начи­нает рыдать, выти­рать слезы. Он обра­ща­ется к пляжным прохожим, жалуясь на то, что его обокрали, огра­били, забрали самое дорогое. Дела­лось это актерски вели­ко­лепно, демон­стри­ро­вался недю­жинный талант Юрия Бори­со­вича. Незна­комые люди оста­нав­ли­ва­лись, сочув­ственно взды­хали, давали советы, а на другой день по всему черно­мор­скому побе­режью пере­ска­зы­ва­лась новость: «Вчера ночью Леви­тана огра­били. Одних брил­ли­антов на сто тысяч взяли». После «рыданий», промокнув слезы платком, Левитан продолжил свой рассказ.
– Через сорок минут прие­хали в боль­ницу главный редактор «Последних изве­стий» и, сам лично, первый зампред­се­да­теля Всесо­юз­ного радио. Стали умолять врачей, чтобы отпу­стили меня хоть на один час, что через час, секунда в секунду, я буду доставлен в боль­ницу. Они пони­мали, что мое отсут­ствие в прямом эфире – это ЧП, и им не сносить головы. – Всем тюрьма! Ведь это же Сталин! – Но врачи нашли железную отго­ворку: «Пожа­луйста, берите, но мы квали­фи­ци­ро­ванно заяв­ляем, что вы его до площади Пушкина не дове­зете. Он не транс­пор­та­белен. Он пери­о­ди­чески теряет сознание. Мы его держим на капель­нице и уколах».
Руко­вод­ство уехало в два часа трид­цать минут. Я снова заснул. Проснулся точно в пять часов пять­десят пять минут. Условный рефлекс, по Павлову. Именно в это время много лет я входил в студию, плотно закрывал дверь и был готов к прямому эфиру. Полу­сонный, шепотом попросил одного боль­ного вклю­чить большую, висевшую в простенке между окон черную радио­точку общего поль­зо­вания. Он назвал меня, кажется, судаком, но встал и воткнул штеп­сель в розетку.
Ровно за трид­цать секунд до шести часов я услышал, как вклю­чили эфир. Потом пошел гимн «Союз неру­шимый республик свободных…» Мое инфарктное сердце засту­чало так же, как оно стучало в это время суток, много лет. /Пауза. Левитан эффектно играет раздумье./
– Друзья мои, из гуманных сооб­ра­жений прошу сильно нервных поки­нуть нашу компанию. Ну, что вы сидите? Мы же все психи… Ага… Тогда пойдем дальше. Как всегда после гимна, я выходил в эфир. Но сегодня! Боже мой! Кто-то другой выйдет. Из всех органов сейчас у меня работал только слух. Он, бедняга, готов был первым принять страшный удар. Я весь съежился и жду. Сердце остановилось…
И вдруг… Кстати, я просил нервных удалиться… И вдруг я слышу, как я, да, да, я собственной персоной, читаю Поста­нов­ление ЦК по сель­скому хозяй­ству! Не кто-нибудь, а я! С ума можно сойти. Или я уже сошел? Сомнений нет, – это я читаю. Все моё: и тембр, и инто­нации, и паузы, и даже вдох мой. Снова вслу­ши­ваюсь и слышу ясно, что это я. Я! Я! Я! Текст же новый, раньше мною не читанный. Эфир-то прямой… А раз так, сооб­ражаю, что, кроме инфаркта, у меня, простите вели­ко­душно, и тихое поме­ша­тель­ство. Нет сомнения – это я читаю Поста­нов­ление ЦК. Да так лихо, черт возьми… Значит, я сдви­нулся, и у меня слуховые галлюцинации.
Слушаю себя и посте­пенно успо­ка­и­ваюсь. Даже что-то напеваю. А почему не петь? Я же в полном порядке: това­рищу Сталину доложат, что Левитан сильно свих­нулся и нахо­дится, где и пола­га­ется ему нахо­диться, то есть в психушке имени самого профес­сора Серб­ского. Вот такой, очень легко мыслящий, я заснул. /Левитан умол­кает, засте­ги­вает пряжку сумки, кладет очки в футляр./
– Так, коллеги мои, закон­чи­лась эта история. Всё! Давайте выпьем за мое здоровье и спать в номера. Всё!
В этот раз слуша­тели зашу­мели очень грозно:
– Ты, что с ума сошел? Говори, чем кончилось.
– Юра, мы тебя будем бить ватным матрацем! – Это голос народ­ного артиста, уникаль­ного актера Николая Олим­пи­е­вича Гриценко.
Сооб­разив, что эти знаме­нитые артисты очень просто могут побить, Левитан продолжает:
– Значит, угро­жаете физи­че­ской расправой? Это мне-то, вашему люби­мому диктору, сталин­скому протеже? Тогда еще рюмочку для храб­рости перед разбу­ше­вав­шейся толпой. /Левитан пьет и медленно заку­сы­вает. Мы тихо ждем./
– Пошел, как говорят музы­канты, на коду. Делаю важное заявление!
/Левитан преоб­ра­жа­ется. Из обык­но­вен­ного отды­ха­ю­щего в трени­ро­вочных трико­тажных штанах, бывших когда-то синими, с непри­крытым хилым торсом и узкими плечами – в подтя­ну­того дипло­мата со строгим взглядом и гордо поднятой головой. Весь как струна. Чертовски хорош./
– Внимание! Внимание! Говорит Москва. Прослу­шайте допол­нение к Поста­нов­лению ЦК, Совмина, ЦК проф­со­юзов о борьбе с пьян­ством и алко­го­лизмом. Пара­граф II, пункт Г. В порядке исклю­чения, исходя из потреб­ности твор­че­ских работ­ников в посто­янном общении, и для стиму­ли­ро­вания создания новых выда­ю­щихся произ­ве­дений соци­а­ли­сти­че­ского реализма, а также для есте­ственных преград на пути проник­но­вения бездар­но­стей и отще­пенцев в наше искус­ство, разре­шить деятелям куль­туры потреб­ление спиртных напитков в неогра­ни­ченном коли­че­стве! Текст читал Юрий Левитан. /Снова пауза. Левитан выходит из образа всесо­юз­ного диктора./
– Вот так, мило­стивые госу­дари, забо­тится о нас с вами наше родное прави­тель­ство. Обо мне-то уж точно. Если б не одна такая актер­ская вече­ринка, не был бы сегодня здесь милейший Юра Левитан. Тут такое дело. На одном сильно твор­че­ском сборище, вроде, как у нас сегодня, когда все уже выска­за­лись и сильно захме­лели, часов этак в пять утра дали слово вымол­вить, так сказать, млад­шему това­рищу, совсем еще моло­день­кому, только что окон­чив­шему теат­ральный институт. Такой строй­ненький, смаз­ли­венький, может быть даже не еврей. Не зря, конечно, корифеи ему дали слово. Было известно в актер­ских кругах, что вот этот, самый начи­на­ющий, делает пародии, гени­ально пока­зы­вает попу­лярных арти­стов. Лучше всего у него полу­ча­лись мои друзья Боря Ливанов, Вася Мерку­рьев, Борис Андреев, Петенька Алей­ников и, конечно, я.
Так вот, когда в ту ночь я подо­спел с моим инфарктом, на радио объявили аврал. Всех, у кого был домашний телефон, срочно вызвали в редакцию. А как же, – нару­шаем приказ родного вождя. Пере­крывая общий шум, кто-то сказал: «Есть один паренек, который здорово паро­ди­рует Юру. Не отли­чишь. Один в один». На него сперва заши­кали, а потом стали думать, как найти этого моло­дого актера. Другого-то выхода нет. Ночью обра­ти­лись, как гово­рится, «куда следует». Описали только внеш­ность паро­диста. Фамилию и имя никто не знал. Но, слава нашим доблестным чеки­стам, – через трид­цать пять минут, в четыре часа утра привезли на радио пере­пу­ган­ного насмерть моло­дого чело­века, дали текст поста­нов­ления, заперли на ключ в диктор­ской, и через сорок минут он, бледный, со вскло­чен­ными воло­сами и испу­ган­ными глазами, попросил послу­шать, как он читает. Сразу повели его в студию, и оттуда в микрофон он прочел поста­нов­ление, черт возьми, моим голосом. Собрав­шиеся в микшер­ской минуту молчали, а потом заап­ло­ди­ро­вали. У неко­торых женщин появи­лись искренние слезы… /Левитан умолк и мне пока­за­лось, что он смахнул слезу./
– Теперь все, братцы. Могу доба­вить, что в боль­нице мы позна­ко­ми­лись с моим дублером и я, – если пове­рите, в чем я очень сомне­ваюсь, – подарил ему золотую печатку с грави­ровкой «За спасение диктора. Юрий Левитан». Вижу, что не пове­рили. Поэтому мило­стиво попрошу встать моего спаси­теля. Гена, встань, дружище!
Все обер­ну­лись и увидели картинно отве­ши­ва­ю­щего поклоны, смею­ще­гося нашего общего прия­теля, теперь уже всем извест­ного, попу­ляр­ного паро­диста Геннадия Дудника, родо­на­чаль­ника жанра актер­ской пародии на совет­ской эстраде. Ему долго аплодировали.

ЛЕНИНЦЫ

Выступ­ление на прави­тель­ственной даче члена Полит­бюро или Гене­раль­ного секре­таря в «милые» времена застоя было для артиста напря­же­нием всех сил и стоило немало здоровья. А сколько страха, сколько унижения… Судите сами. Месяца за 2–3 в разных инстан­циях Мини­стер­ства куль­туры начи­на­лось состав­ление и утвер­ждение списка арти­стов, которые будут высту­пать в прави­тель­ственном концерте. Список канди­датур неспешно обсуж­дался в тихих каби­нетах и, наконец, подпи­сы­вался каким-нибудь высоким руко­во­ди­телем данного ведом­ства. Потом список попадал в город­ской или областной комитет партии. Там список утвер­ждался. А дальше шла проверка репер­туара. Так сказать, с точки зрения партийной идеологии.
Когда же бывал пройден и этот этап, все мате­риалы с улицы Куйбы­шева (ныне Ильинка) пере­ез­жали на Лубянку. Здесь шла проверка текстов, музыки, а также самих авторов этих произ­ве­дений и испол­ни­телей. Я знаю случай, когда зоркие очи прогля­дели, что автор стихов попу­лярной песенки эмигри­ровал. За этот «вопи­ющий» случай получил взыс­кание и пони­жение в долж­ности немо­лодой генерал.
Но самая основная проверка в этой пред­по­следней инстанции была проверка анкетная. Здесь прове­ряли всю подно­готную артиста, как гово­рится, до девя­того колена. Прове­ряли одного и того же артиста по несколько раз. У меня были слож­ности в начале моей карьеры, когда вдруг выяс­ни­лось, что мой отец «враг народа», якобы рабо­тавший на разведку княже­ства Монако. Отец давно был реаби­ли­ти­рован посмертно, но еще долго вызывал сомнения у бдительных служб.
Так вот, когда все и вся прове­рено, бывал инструктаж, как вести себя на даче: что гово­рить, что не гово­рить, куда можно идти, куда нельзя, куда смот­реть, куда ни в коем случае… Запретов было так много, что мы, бывалые, в этой обста­новке просто подхо­дили к нашим сопро­вож­да­ющим в штат­ском, которых мы уже знали в лицо и по именам, и гово­рили, скажем, так: «Толя, проводи меня помо­читься» или «Как бы водички попить?» Хочу особо отме­тить, что была еще одна упре­жда­ющая акция. За сутки до концерта у арти­стов заби­рали и увозили концертные костюмы (пиджак, брюки, рубашку, галстук, обувь). В недо­умении я однажды спросил: « Зачем это дела­ется?» Ответ был прям и логичен: «Чтобы вы на Дачу прави­тель­ства не приво­зили тара­канов, клопов и других насе­комых…» Костюмы, видимо, дезин­фи­ци­ро­вали. Короче говоря, унизи­тельная подго­товка к концерту шла несколько месяцев, и когда, наконец, насту­пало время выступ­ления, уже не хоте­лось ничего делать, – все пере­го­рало во время угро­жа­ющих проверок.
Но вот вопрос, что давали эти концерты самим арти­стам? Зачем нужна была вся эта кани­тель? Почему стре­ми­лись высту­пить в прави­тель­ственном концерте? Вели­ко­лепный эстрадный фелье­то­нист, соби­ра­тель уникальной коллекции старинных книг Николай Павлович Смирнов-Соколь­ский однажды отка­зался высту­пать в таком концерте. Его спро­сили, почему? Смирнов-Соколь­ский ответил: «Приба­виться от этого концерта, – мне ничего не приба­вится, а убавиться потом может».
В чем же тут дело? А все очень просто. Все эти инстанции, угро­жа­ющие, прове­ря­ющие, предо­сте­ре­га­ющие и управ­ля­ющие, были тесно связаны между собой. И стоило только один раз высту­пить, по их мнению, неудачно, как по всем направ­ле­ниям шли санкции. Тихо выки­ды­вали из очереди на квар­тиру, не давали вне очереди купить машину, отправ­ляли на гастроли в отда­ленные места нашей необъ­ятной страны, запре­щали выступ­ления в Москве. Все это дела­лось келейно, по теле­фону, не оставляя никаких доку­ментов расправы.
Был, конечно, и другой вариант – артист понра­вился. Тут уж только успевай соби­рать лавры. Снова тебя пригла­шают в другой прави­тель­ственный концерт, отправ­ляют в загран­ко­ман­ди­ровку, в хорошую капстрану, продви­гают вопрос жилья, путевку в лучший сана­торий и так далее… В те прис­но­па­мятные времена унижа­лись за эти блага все – от разно­ра­бо­чего до мини­стра. И только небольшая кучка партийных главарей – паханов – была спокойна за свои привилегии.
Но все это преам­була. Уникальный, потря­са­ющий случай впереди. Итак, август 1971 года, концерт на даче Пред­се­да­теля прези­диума Верхов­ного Совета Николая Викто­ро­вича Подгор­ного. Состав арти­стов очень хорош – профес­си­о­налы, любимцы публики. Два попу­лярных певца, чтец, юморист, балетная пара, иллю­зи­о­нист, бала­ла­ечник. В маленьком, человек на 40-50, шикарном, обитом кожей зрительном зале зрителей человек семь-восемь, – Сам и родствен­ники Самого: бабушки в сара­фанах и дедушки в санда­лиях на босу ногу.
Кроме всего прочего, в концерте есть сцена из спек­такля МХАТ «Крем­лев­ские куранты» по пьесе Н. Пого­дина, где Ленин бесе­дует с евреем-часов­щиком. Роль Ленина испол­няет уникальный актер, народный артист СССР, лауреат сталин­ских премий Алексей Нико­ла­евич Грибов. Роль часов­щика – не менее вели­ко­лепный актер, народный артист СССР Борис Яковлевич Петкер. Многие помнят эту сцену. Ленин: «Надо дать жизнь крем­лев­ским курантам… Пусть они отсчи­ты­вают новое время новой России… Это архи­важно!» Часовщик: «Я поста­раюсь сделать, господин Ленин…». Сцена конча­ется полной дого­во­рен­но­стью и взаи­мо­по­ни­ма­нием. В зале апло­ди­руют, значит все в порядке.
После окон­чания концерта, как всегда, арти­стов пригла­шают к столу. Но не за стол хозяина, а за отдельный, где-нибудь в другом заль­чике. На столе все, что можно себе пред­ста­вить в то не совсем сытое время: от лосо­сины и разно­цветной икры до запе­ченных яблок и наре­занных ананасов. Водки, коньяки, вина. Все в неогра­ни­ченном количестве.
Большая, подав­ля­ющая часть арти­стов в этом застолье спиртное не употреб­ляла, поскольку почти всегда после банкета устра­и­вался еще, так сказать, доба­вочный концерт типа капуст­ника. Хозяева дружески бесе­дуют с арти­стами, зака­зы­вают свои любимые песни, танцы, инте­ре­су­ются, как дела­ются фокусы, а артисты расска­зы­вают, испол­няют заказы. О фокусах разговор отдельный. Очень любил фокусы Леонид Ильич Брежнев. На моих глазах в сана­тории «Барвиха» Брежнев зазвал Арутюна Акопяна, глав­ного фокус­ника, к себе в апар­та­менты и почти два часа выпы­тывал у него, как платочек то появ­ля­ется, то исче­зает в бумажном кулечке. За это Арутюну Акопяну, первому из эстрадных фокус­ников, было присвоено звание народ­ного артиста Совет­ского Союза. За фокусы. Вот и полу­чи­лось: народный артист СССР Аркадий Райкин и народный артист СССР Арутюн Акопян…
Но вернемся к нашему концерту на даче Подгор­ного, вернее, ко второй его части. Именно во второй части Подгорный пред­ложил арти­стам МХАТ Грибову и Петкеру сыграть другую сцену из спек­такля «Крем­лев­ские куранты». Сцену беседы Ленина с амери­кан­ским писа­телем Гербертом Уэллсом. Артисты согла­си­лись, тем более, что Петкер когда-то репе­ти­ровал роль Уэллса. Пошеп­тав­шись, что-то обго­ворив, эти два великих актера начали играть всем известную в то время сцену.
Прие­хавший из Америки писа­тель говорит, что видит Россию во мгле… А Ленин, наоборот, видит небы­валый рассвет страны: «Приез­жайте к нам, батенька мой, через двадцать лет…» Что было в стране через двадцать лет, мы видели в 37-м, 38-м и во всех после­ду­ющих годах…
Грибов играет в порт­ретном гриме Ленина, а Петкер, если мне не изме­няет память, – сняв бородку и парик, тем самым из еврея-часов­щика превра­тив­шись в дород­ного амери­канца. Но ведь во время нашего ужина, в пере­рыве между офици­альным и «капустным» концертом Алексей Нико­ла­евич Грибов выпил несколько рюмочек вели­ко­лепной «Посоль­ской» водочки и играет Ленина легко, свободно, на подъеме.
Но что это? В сере­дине сцены Грибов в образе вождя рево­люции дважды строго посмотрел в зал. За всем этим мы наблю­даем из-за кулис. И видим, что хозяин дачи в полный голос разго­ва­ри­вает с каким-то своим родствен­ником. Причем явно на бытовую тему. Слышатся слова: чаек, варенье, мед… Вот тут и дали себя знать мхатов­ская привычка играть в идеальной тишине и выпитая Грибовым водочка во время ужина.
Грибов доиграл сцену до конца, посмотрел в зал и громко, четко выго­ва­ривая слова, сказал: « Цыц!!! Тихо! С вами же Ленин говорит! Вы же ленинцы!»
И ушел за кулисы. В другую сторону убежал поблед­невший Петкер. На сцене и в зале воца­ри­лась зловещая тишина. Артисты за кули­сами оцепе­нели, – такого не было никогда. Охрана вся напряг­лась и расте­рянно ждала приказа. Сам хозяин выпучил глаза, открыл рот, сжал кулаки и с сипом, молча, хватал воздух. Угро­жа­ющая тишина висела несколько секунд. Потом все задви­га­лось. Закрыли занавес, всех арти­стов согнали в гримерную комнату, потом поса­дили в автобус и быстро увезли с терри­тории дачи. В авто­бусе с каждого взяли подписку «О нераз­гла­шении» (были такие подписки).
Прошло несколько месяцев. Я приехал на съемку кино­фильма «Сын», где я играл роль артиста Кана­рей­кина. В этом же фильме снимался Алексей Нико­ла­евич Грибов. Место съемки – у старого цирка на Цветном буль­варе. Ночь. Две пожарные машины, пуская струи воды вверх, делают проливной дождь. Прохладно. Сняли два-три дубля. Алексей Нико­ла­евич устал и продрог. Сделали перерыв. Мы отды­хали на служебном входе в цирк. Выпили заранее приго­тов­ленную фляжку водки. Грибов выпил, посмотрел на меня и спросил:
– Слушай, Леня, сильно я наво­ротил тогда на даче у Подгорного?
– Ничего вы не наво­ро­тили. Сказали ему, что он хоть и считает себя ленинцем, а все равно хам. А он, видать, обиделся. Вот и скандал!
– Меня из-за этого в театре сняли с роли Ленина и еще кое-что отняли. Короче говоря, нака­зали меня, старика, за правду…
– Не горюйте, Алексей Нико­ла­евич, главное не отняли – любовь зрителей и доброе имя…
И тут Алексей Нико­ла­евич сказал фразу, которая стала завер­ша­ющей точкой этой редкой и непро­стой истории:
– Да, конечно, никакие они не ленинцы. Если бы были ленинцы, меня бы давно расстреляли…