---

Лёгкий хмель удачи

Всего лишь восемь? Ещё утро? Ну и что?!
Он имел на это полное, заслу­женное право.
Прохладой зала ожидания первого класса, кроме него, восполь­зо­ва­лись к этому времени только два местных, когда-то виденных им в городе, пасса­жира; значи­тельные и опытные люди не спешили поси­деть в больших кожаных креслах, такие приез­жали прямо к посадке в самолёт.
А вот и зря.
Всё ведь проду­мано, всё должно быть, всё имеет свою цену.
И то, что накоп­ленные за последние два года посто­янных полётов бонусные мили позво­ляли ему полно­правно зани­мать места и в бизнес – классе, и в таком дорогом зале ожидания, было так же приятно, как и рюмка хоро­шего коньяка перед каждым полётом.
Напиток был привычно хорош, да и сего­дняшняя учтивая девочка-офици­антка имела изуми­тельно нежный, свежий цвет лица.
Вперёд!
Антон Букин летел в столицу за назначением.

Газета, короткий сон, обяза­тельно завтрак.
Он проснулся от прон­зи­тель­ного солнца в своём иллюминаторе.
Улыб­нулся. Классно!
По привычке, радуясь чистому небу, стал безза­ботно рассмат­ри­вать землю.
Самолёт уже подлетал к Москве, с высоты весенние дачные посёлки свер­кали под отра­жён­ными солнеч­ными лучами тыся­чами стёк­лышек окон и теплиц, так похожие на куски старинных блестящих коль­чужек, разбро­санных в нежно-зелёных, дымчатых, пере­лесках и полях.
Дома и прочие стро­ения разли­ча­лись ещё с трудом, а вот теплицы – сверкали…
Потом стюар­десса попро­сила их пристег­нуть ремни, затем самолёт привычно призем­лился, кто-то остался ждать багаж, а Антон налегке, опытно, вышел из здания аэро­порта на площадь.
Таксисты негромко пред­ла­гали свои услуги, но он умел эконо­мить, гордился таким умением, поэтому безо всяких там комплексов подо­ждал нужную ему маршрутку.
Конечно, расходы на транс­порт, даже на такси, тоже закла­ды­ва­лись в смету его посто­янных столичных коман­ди­ровок, но Антон давно уже дого­во­рился с бухгал­те­рией, поэтому приятно было сидеть у приот­кры­того окна чистенькой марш­рутки и точно знать, какую же сумму он только что для себя сэкономил.
И девушка в розовом платье ему так мило улыбнулась.
И это правильно, ведь он молод, здоров! И цель в жизни у него тоже есть.
В этот раз Антон Букин прилетел в Москву из своего малень­кого города не просто так, не по текущим, зача­стую нудным, делам фирмы, а на утвер­ждение дирек­тором реги­о­нальной торговой сети детских разви­ва­ющих конструкторов.
И это будет. Обязательно.
Он почти случайно обратил внимание на своё отра­жение в води­тель­ском зеркале.
Да, действи­тельно, ещё молод. Но при этом доста­точно симпатичен.
По-умному, желая соот­вет­ство­вать своему буду­щему статусу, Антон ещё с зимы начал отра­щи­вать себе совре­менную бородку и вставил серьгу в ухо, но любимая бабушка, как-то увидав его, такого, на чьих-то родственных именинах, громко заме­тила при всех, нисколько не желая обидеть, что её внучок выглядит паскудно.
Пришлось тогда бороду сбрить, а серьгу снова поло­жить в коро­бочку, спрятав её в нижний ящик офис­ного стола.
Ну что ж, и так – пред­ста­ви­телен и уверен.
Имеется солидное выра­жение пока ещё не заго­ре­лого, розо­во­щё­кого лица. Особенно хорош левый профиль.
Антон искренне считал себя славным парнем, по крайней мере, ему об этом часто гово­рили многие знакомые.

Всё прошло быстро, закон­чи­лось крепким руко­по­жа­тием гене­раль­ного дирек­тора и корот­кими, дело­выми напут­ствиями столичных коллег, старших товарищей.
В баре на первом этаже бизнес – центра он, искренне желая соот­вет­ство­вать, угостил ребят коньяком.
Сам тоже, изо всех сил стараясь сохра­нять значи­тельную невоз­му­ти­мость, выпил самую малость.
И уже на улице Антон от души расхо­хо­тался, запрыгал по город­скому асфальту, потом спохва­тился, что его, такого легко­мыс­лен­ного, могут увидеть из окон централь­ного офиса, нето­роп­ливо завернул за угол, к оста­новке такси, и там снова радостно замахал руками.
Сбылось!
Настро­ение, само­чув­ствие, в голове лёгкая дымка от свер­шив­ше­гося – он этого добился! Он, Антон Букин, теперь, с сего­дняш­него дня – директор!
Само­сто­я­тельный. Значительный.
Но на такси он всё-таки садиться не стал, прошёл по солнечной улице одну оста­новку к знакомой станции метро.
До вечер­него рейса времени было ещё доста­точно, спешить было незачем, да и немного сэко­но­мить денег в очередной раз тоже было приятно.

Без вещей, только с лёгкой кожаной папкой для бумаг, одетый вполне по сезону, лучше многих обычных пасса­жиров метро, Антон устро­ился у свободной торцевой стенки вагона и, счаст­ливо спокойный, стал рассмат­ри­вать людей.

«…Этот мужик навер­няка моряк, стоит уж очень уверенно, враз­валку. Справа, пониже, постарше, в синей куртке, вполне возможно, что в прошлом был боксёром, ноги косо­лапые, как в стойке… А вот тот, длинный, черно­во­лосый, в расстёг­нутом кожаном пиджаке, ни разу не поднял правую руку, держится левой, хоть и видно, что так ему совсем неудобно. Почему? Пистолет какой-нибудь крими­нальный под пиджаком?! Чушь!»
Антон улыбнулся.
Да, выду­мы­вать-то он такие вещи может. Силён. С детства ещё, со школы.

Цветное объяв­ление около дверей.
Кто-то требуется.
А-а, слесари-электрики.
И опять захо­те­лось с кем-нибудь вместе рассме­яться. Неужели не заме­чают?! Пона­чалу-то он и сам невни­ма­тельно понял смысл призывных, крупных букв, пока­за­лось, что «слесари-эпилеп­тики».
Это хорошо, что не так.

Вдруг Антон почув­ствовал на своём лице взгляд из сере­дины вагона.
Пристальный, но какой-то уж скользкий, некон­кретный взгляд.
Незна­комец настой­чиво, почти упрямо смотрел в его сторону.
Вагон погро­ха­тывал на стыках, и из угла, через людей, доно­сился громкий разговор, молодой хохот.
Антон слегка, совсем чуть-чуть, смутился, встревожился.
Причин для серьёз­ного беспо­кой­ства, конечно, не было, да и не могло быть, но, как-то вдруг стало непри­ятно… Он отвер­нулся, встал боком, зевнул, затем внезапно, внима­тельно поглядел вдоль вагона.
«Вот ведь уста­вился, гад…»

Случайную мелкую глупость не хоте­лось, в таком-то хорошем настро­ении, подробно обдумывать.
Антон снова зевнул, дели­катно отво­ра­чи­ваясь, и всё понял.
Непри­ятный парень пристально, даже пытаясь тянуть шею, смотрел совсем не на него, а мимо, через дрожащие стёкла в другой вагон. На девушку с наушниками.
«Тьфу ты, ч-чёрт… Расслабься!».

На следу­ющей станции вошли новые люди.
Седой старичок, внима­тельно оценив через очки немногие свободные места, сел, уютно устро­ив­шись под высоко подня­тыми руками Антона.
Себе на колени старичок положил пласти­ковую бутылку, разре­занную пополам и акку­ратно состы­ко­ванную. Из прозрачной ёмкости на пасса­жиров презри­тельно смотрел взъеро­шенный синий попу­гайчик, чрез­вы­чайно похожий на своего пуши­стого пожи­лого хозяина.
«Вот ведь, умельцы!».

Пришло спокой­ствие, стало совсем хорошо.
До конечной станции метро, где Антон обычно выходил и пере­са­жи­вался на марш­рутку до аэро­порта, оста­ва­лось ехать минут пятнадцать.

В очередной раз поезд оста­но­вился, заши­пели двери, из вагона вышли одни люди, вошли новые, вошедших было гораздо больше.
Вплотную к Антону толпа притис­нула маленькую тихую девушку в хиджабе.
Сначала она вынуж­денно косну­лась его невы­соким плечом, потом общее движение развер­нуло её лицом к нему.
«И грудь ничего… Это, наверно, такой приятный восточный бонус за все мои правильные дела!»
Антон молча хохотал, боясь в чувствах неча­янно фыркнуть.
Девушка не отодви­га­лась от него, вообще почему-то не шевелилась.
«А глаза-то у девчушки шикарные! Только вот странные, непо­движные… И лицо милое, нежное, вроде у них в сказках такую кожу с персиком сравнивают».
В обычной жизни Антону прихо­ди­лось видеть и отме­чать внима­нием множе­ство бытовых явлений.
Накипь, какая оста­ётся на раска­лённых стальных пред­метах, если на них часто лить воду…
Точно. Сухая, мёртвая накипь.
Вот что напом­нили Антону глаза маленькой девушки.
«Сколько же раз она недавно плакала-то?!»
И ещё на стыках их вагон коротко толк­нуло, люди по очереди качну­лись, а к Антону, который прочно и уверенно держался за пору­чень, ещё теснее прижа­лось худенькое девичье тело.
«Стоп, стоп… Хорошая грудь – это, конечно, приятно, но что же у нашей малышки распо­ло­жено чуть ниже, на поясе? Такое твёрдое, непра­вильное и не совсем в данный момент доступное моему разуму? Что…?!».
И она поняла, что он всё понял.
Снизу-вверх, с мольбой, с молча­ливым криком в лицо дирек­тора Антона Букина смот­рела живая смерть.
Пронес­лись какие-то мгно­вения, щёлк­нули в близком простран­стве совер­шенно ненужные сейчас секунды.
«Что же…, а как…».
Всё было таким неожи­данным и ненужным для него.
Она тоже что-то пыта­лась Антону сказать.
Глаза в глаза.
Шептать не могла, кричать, очевидно, тоже.
«Помоги».
И плакать девушка уже не могла, и бояться тоже.
А верить – хотела.
«Помоги…».
«А как…? Что я могу-то…? Я же не знаю…» …
«Помоги…»
«А-а-а! Сволочи, козлы проклятые! Хотите и меня, и её… Кто вы такие, чтобы с нами так?! Я там пашу каждый день, пони­маешь, дела делаю, она – маленькая, а вы… Уроды!».
Хорошие детство и правильный отец всегда сделают из маль­чишки прак­ти­че­ского и умелого человека.
Ещё до того, как стать дирек­тором, Антон Букин уже мог прини­мать решения.
«Она этого не хочет! Точно. Её заста­вили, но она не хочет ничего такого делать! Значит, мне нужно не дать ей сейчас ошибиться! Это – главное».
Как обни­мать девушек, Антон тоже знал. И частенько делал это с удовольствием.
Крепко опираясь о стенку вагона, он тесно, обеими руками обнял маленькую попут­чицу. Да с такой уверен­но­стью и стра­стью, что она и поше­ве­лить ничем не могла. Это Антон так специ­ально для неё придумал.
«Классно! Не дёрнется, ничего там не нажмёт. Теперь, парень, начинай быстро трепаться, успо­ка­и­вать даму. И думай… Рядом с ней может какой-нибудь уродец пастись, тоже кнопку захочет нажать. На мобиль­нике, например…»
Старичок и попугай неодоб­ри­тельно смот­рели на такие по-мужски вольные, в присут­ствии публики, действия силь­ного моло­дого парня.
«Понимаю, понимаю… Потом, при случае, если оста­нусь жив, обяза­тельно перед вами покаюсь. А попугаю семечек куплю… Сейчас не это главное, ребята».
Вплотную, губами к малень­кому уху под тканью.
– Тихо, тихо, маленькая! Я помогу. Обяза­тельно. Ничего только не вздумай делать, не говори, только слушай меня. Даже буду болтать ерунду – ты обяза­тельно слушай!
Мгно­венно девушка обмякла в руках Антона.
– Ты хорошая… Можно я тебя поцелую, а? Вот так. Тебя ведь заста­вили не просто кого-то посто­рон­него убивать, ведь ты меня сейчас убиваешь, себя… Ты же не хочешь нас обоих на куски разо­рвать?! Нет, не хочешь… И правильно, и не надо. Ты ведь очень хорошая, добрая, просто так полу­чи­лось, я тебя понимаю… Не бойся. Я помогу. Я сильный, я ведь в спортзал хожу, ещё мы с батей на даче вместе вкалы­ваем, баньку весной сами построили, и рыбалка на прудах в посёлке шикарная… А знаешь, какие огурцы у него там растут?! Ого! Все соседи зави­дуют! И вкусные! Ты только не вздумай запла­кать сейчас… Делай вид, что слушаешь, что это я к тебе так пристаю…».
Вагон всё мчался и мчался, летели назад фонари в темноте за окном.
Где-то тикали смешные часы…
«А может не стоит мне и дёргаться? Кто она для меня такая? Может, просто обку­рена или ещё что… Все они такие. Тогда хоть говори с ней, хоть не говори, все дела одним кончатся… Главное же – не спуг­нуть девчонку, самому выско­чить внезапно на станции. Не преду­пре­ждать её, пусть она сама тут справ­ля­ется… Быст­ренько доло­жить ситу­ацию дежур­ному или поли­цей­скому и свалить в город, пока не зафик­си­ро­вали… Ладно! Заткнись, придурок!»
Антон всё цело­вали целовал голову девушки, ощущая и понимая губами гладкую, сколь­зящую, сладко пахнущую ткань её платка, старался гово­рить тихо, спокойно, убедительно.
– Вот, вот так, хорошая! Ты же у меня молодец! Что тебе все эти, рядом… Кто они для нас? А я вот такой…, ты же меня знаешь, мы с тобой жить хотим, и ты хочешь… Знаешь, а у меня бабушка есть! Она старенькая, такая забавная! А у тебя старички в семье есть…?
Поше­ве­ли­лась. Видно, что сжал почти до смерти.
Из-под ворот­ника халата вверх, до Антона, донёсся запах нежного девчо­но­чьего тела.
Он знал – так пахнут летние простыни после всего такого…
«Инте­ресно, а шаль­вары они носят?»
Да и какой сейчас хмель?! Дума­лось легко и уверенно.
«Если я всё правильно не сделаю, то… И вот этого, ушастень­кого, напротив, разо­рвёт, и тёток, что с ним, тоже… Все они в грязи и в крови будут здесь, на полу, валяться. Дым будет… Везде дым. Люди орать будут, сирены разные загудят. А маль­чишке-то этому года два всего, три, от силы… Почти как племян­нице… Лежать он будет, с закры­тыми глазами. Так-то вот…».
Станция.
Ещё будут четыре.
Поверх голов Антон, не шевеля плечами, рассмат­ривал других пассажиров.
«С девчонкой вроде как в порядке… Кто тут ещё может быть с ней…? Этот? Не… Тот? Вряд ли… Ну, уж нет, пацаны…! Так просто у вас со мной не полу­чится…, это вы там, у себя, в аулах, в горах своих что-то напри­ду­мы­вали, а мне здесь, из-за вас соплями крова­выми утираться, как клоуну какому-нибудь себя чувство­вать… Не полу­чится, пацаны! Мне ещё на налима на Рыбин­ское водо­хра­ни­лище зимой ехать, уже дого­во­рился с моск­ви­чами, обещал им, так что…, давайте-ка вот так сделаем…».
Антон Букин понимал, что всё счаст­ливое и правильное, что он вчера и сегодня напла­ни­ровал в своей будущей жизни, сейчас зависит от этой вот, с пухлыми детскими щеками, что притихла в его руках.
- Ты не уснула, а? Чего-то совсем тебя не слышно?
Слёзы.
Беззвучные, бурные, дикие, страшные. Девчоночьи.
Прямо в грудь ему, Антону. Только для него, так, чтобы никто больше не заметил их, не услышал.
– Не спишь – это хорошо… Тогда действуем, сест­рёнка. Держись за меня, крепче! Не отставай!
Станция. Светло. Картины за стеклом вагона, богатые настенные скульп­туры в вестибюле.
Выждав секунды, пока выйдут неко­торые пасса­жиры и двинутся с перрона в двери другие, спешащие занять места, Антон дёрнул девчонку за собой, к выходу.
Заорала с возму­ще­нием толстая встречная тётка, но Антон без слов оска­лился, двинул плечом в сторону и громадную тётку, и двух случайных мужиков, выскочил, сжимая свою спут­ницу в охапку, на перрон.
– Бежим!
На другой стороне отправ­лялся встречный поезд.
Всего двадцать каких-то шальных шагов пробежать…
Отлетел, мате­рясь, от Антона парень в тату­и­ровках; а девчонка совсем не могла идти.
– Давай, давай, маленькая! Донесу!
В полу­пу­стой вагон они ввали­лись, едва не упав вместе на пол.
– Молодец!
Она не смот­рела ни на кого, вжимая лицо в мокрую рубашку Антона.
– Где у тебя эта штука расстё­ги­ва­ется?! Быстро, говори! А платье как…? Где, где расстё­ги­вать-то, ну?!
Семейная пара пожилых, степенных садо­водов, с лейками и цвет­ными паке­тами, осуждая, уста­ви­лись на Антона, лихо­ра­дочно шаря­щего рукой по глухому халату девчонки.
– Это, что ли?
Какая-то пряжка, твёрдые ремни.
Кивнула, соглашаясь.
– У-ух, радость ты моя…!

Оста­новка.
Наверх, по эска­ла­тору, не забо­тясь уже, как полу­ча­ется пере­сту­пать по ступенькам у девчонки.
Улица.
Воздух.
Вздохнул глубоко.
– Давай, сюда! Направо, за мной! Вот сюда, быстро… Быстро! За угол.
И уже у глухой стены, за палат­ками, воня­ю­щими жареным мясом, на заплё­ванном, в точках жвачки, асфальте повалил девчонку.
Не понимая даже, кто сейчас рядом, кто вокруг него, кто это орёт, призывая срочно полицию, расстегнул, почти разо­рвал, ломая ногти, халат на девчонке, жадно рассмотрел устрой­ство; не обращая ника­кого внимания на нежность бедра, дёрнул ремень.
Сорвал тёплый, раска­лённый встре­во­женным потным телом серый матер­чатый мешок, швырнул его, узкий, тяжёлый, в близкую урну.
– Бежим!

Вдоль той же серой, пыльной стены здания, раски­дывая ногами грязный бумажный мусор, за жестяной забор.
Там оста­но­вился, обнял.
Дрожа руками, поправил на ней халат.
– Ну, сест­рёнка, и наде­лали же мы с тобой сегодня делов…
Расхо­хо­тался, поднимая лицо к солнцу, стирая кулаком пот со лба.
– Всё. Мы молодцы.
А эта, в халате, всё молчала и молчала, опустив голову, плотно закрыв личико крохот­ными смуг­лыми ладошками.
– Ладно, ладно… Всё путём. На вот…
Антон вытащил из кармана бумажник.
Всё ещё по инерции торо­пясь, пытался разгля­деть свои деньги, как-то опре­де­лить, сколько же их у него там, в заветном отде­лении, хотя примерно знал, поэтому плюнул на пере­счёт, выхватил все.
Оторвал одну ладошку от лица.
Сунул все деньги, сомкнул её паль­чики в кулак.
– Вот, держи, уезжай… На первое время хватит, спрячься где-нибудь у своих… Ищи каких-нибудь хороших земляков, не этих. Есть же у тебя в Москве дядюшки, тёти на рынках, или где там ещё… Уверен, помогут! На вот ещё, мелочь, приго­дится, на транспорт.
Не отпуская, по страшной привычке крепко обняв, Антон целовал и целовал её, не умея оста­но­виться, и щёки, и слёзы, такую покорную, мягкую.
Всё-таки оттолкнул.
– Всё. Иди. Удачи тебе, сестрёнка!

Минута – отдышаться.
У входа в метро Антон, пред­ва­ри­тельно пригладив свои лохматые, совсем не по статусу, волосы, вежливо, но изоб­ражая деловую спешку, обра­тился к ровес­нику в форме.
– Товарищ поли­цей­ский, мне кажется, что вот там, за углом здания, в урне, нахо­дится какой-то подо­зри­тельный пакет. Может…
– А что вы, граж­данин, там делали, за углом-то?
Сержант скучал на посту, но улыбался.
Антон тоже пони­мающе прищурился.
– Ну, вроде как шнурки завя­зывал… Изви­ните, мне совер­шенно некогда, я спешу, опаз­дываю на важную между­на­родную конфе­ренцию! Так вы посмот­рите там, в урне-то…?
– Не пере­живай, земеля. Обяза­тельно посмотрю, служба такая.

Взвол­но­ванный орга­низм Антона Букина выдержал только два квар­тала быстрой, бесцельной по направ­лению, ходьбы.
Блестящий стеклом вход в заве­дение, тугая дверь, сумрак после солнечной улицы.
Ковёр под ногами.
Тишина.
Заняты только два столика у окна.
Стойка бара. Молодой парнишка, приятный, с вежливым взглядом и хорошим голосом, продолжая проти­рать фужеры, учтиво поинтересовался:
– Добрый день! Что желаете?
Антон выдохнул.
– Выпить. Срочно!
Паренёк пони­мающе кивнул.
– Коньячку-с?
Совсем не желая никого смущать своими эмоциями, Антон грохнул кулаком по стойке.
– Водки! Стакан!
– И огурчик, конечно же?
Тут уж душа Антона Букина вконец не выдер­жала излиш­него этикета, и он заревел в ответ:
– Непременно-с!!!

Где-то, когда-то, в детской книжке про пиратов он однажды прочитал про «лёгкий хмель удачи». Так ведь оно и есть на самом деле.
…И совсем скоро, упруго и ровно шагая по надёжной земле к само­лёт­ному трапу, директор Антон Букин вполне спра­вед­ливо размышлял, что не зря его так ценят и уважают в коллективе.

 

Зачем откры­ва­ются двери

Осеннее море уже осты­вало, превра­щаясь в частые затяжные дожди.
Рассветы стано­ви­лись холод­ными, именно в такие дни и уплы­вали из тёмного города по рекам пустынных улиц стре­ми­тельные кленовые листья.
Причин, чтобы продол­жать жить, с каждым годом стави­лось всё меньше, а умирать Грегори попросту не хотел. Сумма собственных поступков и свер­шений для его возраста была велика, к началу этого октябрь­ского вечера он смог приоб­рести для себя всё, о чём мечтал в юности; безвре­менно потерял то, что было ценным только для него одного; имел и полно­правно распо­ря­жался точным коли­че­ством необходимого.
Он ничего не знал о начале этого дождя.
Когда в сере­дине прошлой недели ему дове­лось возвра­щаться, и он устало подни­мался по широким каменным ступеням своего дома, небо ещё было ясным и прозрачным, но вот уже который день ни единому солнеч­ному лучу не случи­лось упасть на простор его пись­мен­ного стола.
Не было ника­кого желания пристально рассмат­ри­вать через залитые дождевой водой оконные стёкла силуэты тёмного туман­ного сада, ожидая иной погоды.
В доме он был один, гулкие часы отби­вали последнее время перед сном, из всех желаний оста­ва­лось только одно – чтобы неживая тишина перед глазами исчезла.
Когда-то он мечтал, чтобы ковры в его доме были мягкими, а абажур над большим семейным столом – просторным и оран­жевым. И кресло – непре­менно высокое, удобное, с подлокотниками…
Негромкая музыка вот уже который час трево­жила его чуть горь­кими звуками медлен­ного гобоя, но Грегори всё продолжал, без упрям­ства и ясной цели, слушать давно знакомые мелодии.
В подобных обсто­я­тель­ствах любой шорох может пока­заться громом.
За мгно­вение до начала событий он почув­ствовал, как где-то под дождём трудно дышит близкий и огор­чённый людьми человек.
Раздался громкий стук в дверь. Не возникло ни ожидания привычных опас­но­стей, ни мелких сомнений в целесообразности.
– Ты?!
Сын был пьян, но не безобразен.
Ответные слова сразу же пока­за­лись Грегори спра­вед­ливо взвол­но­ван­ными, бледное лицо юноши тума­ни­лось сильной обидой.
– Проходи.
С насквозь промокшей одежды сына, с его непо­крытой головы на жёлтый пол гостиной стекала прозрачная холодная вода. Рядом с ним, отрях­нув­шись на длинном кожаном поводке, прозвенел сталь­ными коль­цами ошей­ника крупный чёрный пёс.
– Он со мной, мы вышли прогу­ляться… Я буду теперь жить у тебя. Первое время, потом устроюсь. Ты же не против?
– Для начала приведи себя в порядок. Я займусь собакой.
Всё оста­ва­лось таким же, как и час назад, но теперь у Грегори появи­лась вполне опре­де­лённая цель и неко­торое, прячу­щееся пока ещё только в центре его горя­чего сердца, любопытство.
…Молодые супруги были пригла­шены в давно знакомую им, приятную, с поло­же­нием, семью ровес­ников, на празд­но­вание какого-то незна­чи­тель­ного юбилея. Имелся хороший стол, изобилие напитков, занятная прогрес­сивная компания, танцы, но под самый конец вече­ринки сын и его жена рассо­ри­лись. Причина была явно мелка и совсем не соот­вет­ство­вала их прочным и умным харак­терам, но каждый счёл возможным стоять на своём и сказать другому, уже по возвра­щении домой, много ненужных в данных обсто­я­тель­ствах и вообще, скверных, слов.
– Она плакала, не хотела отве­чать на мои вопросы… Я не кричал на неё, я вообще был рассу­ди­телен. Я старался,.. а она только плакала, гово­рила мне гадости…
Юноша устало хмурил брови, без внимания держа в руке чашку горя­чего кофе. Пёс, довольный обильной сыто­стью, тёплым светом и спокой­ными словами негром­кого мужского разго­вора, дремал у кресла хозяина.
– Я ушёл, насо­всем, навсегда… Сказал, что так, с такими словами, нам с ней жить вместе невоз­можно. Она сняла с руки и бросила в окно, на улицу, своё кольцо.
– И как теперь ты намерен поступить?
Грегори стоял у стола, отвер­нув­шись к мраку ночных стёкол, созна­тельно не пока­зывая сыну блеска своих смею­щихся глаз.
– Пока не знаю…
Спутанные светлые волосы, расте­рянный взгляд; быстро согрев­шись, утом­лённо раски­нулся в кресле совсем по-маль­чи­шески незна­чи­тельный и такой уютный в просторном отцов­ском халате человек.
Прошла всего минута – и сын уже спал. Верный пёс тоже только на мгно­вение поднял на Грегори внима­тельные глаза, отметив его реши­тельные шаги по гостиной, и снова сонно задышал, чувствуя правиль­ность принятых близ­кими ему людьми решений, не сомне­ваясь, что и с теле­фонным звонком большой человек спра­вится без него.
– Да, милая, слушаю… Да, здесь, не волнуйся. Ну, ну, не плачь… Всё будет хорошо, сейчас я приеду.
Дети. Просто дети.
На свадьбе сына Грегори не был, взве­шенно осознавая, что не желает вновь смот­реть в когда-то такие дорогие и нежные, а сейчас совсем уже чужие для него глаза бывшей жены. Жадное любо­пыт­ство других дальних родствен­ников тоже было бы для него лишним без меры.
С неве­стой сын позна­комил его заранее; милая, красивая юным лицом и умными словами девушка пора­до­вала Грегори своим внезапно возникшим суще­ство­ва­нием. С тех пор они виде­лись только раз, как-то внезапно собрав­шись прогу­ляться по парку втроём в её день рождения.
Привычная в последние времена одежда: строгий плащ, шляпа, широкий зонт. Полно­стью готовый к выходу на улицу, Грегори сосре­до­то­ченно встал у зеркала, размышляя о пред­сто­ящих подробных деталях своего меро­при­ятия. Усмех­нулся, вдруг заду­мав­шись увиден­ному, быстро и легко сбросил в угол плащ и шляпу. Волнуясь стран­ными воспо­ми­на­ниями, достал из старого чемо­дана короткую удобную кожаную куртку, встряхнул на вытя­нутых руках тёплый свитер, поставил на пол немного поно­шенные башмаки на толстой подошве.
Ещё, на этот раз с удоволь­ствием и пристально, посмотрел на себя в зеркало.
Мятый козырёк когда-то привычной кепки славно прикрыл ему глаза.
Из неопрятно мокрых карманных вещей сына Грегори выбрал и взял с собой связку ключей.
На улице уже нетер­пе­ливо сигналил таксомотор.

Во время крат­кого теле­фон­ного разго­вора она только и смогла сказать, не умея преодо­леть свои сильные и честные слёзы, что кто-то из них во время сего­дняшней глупой ссоры, спеша непре­менно что-то решить или дока­зывая, случайно сломал замок их квар­тиры и что она сейчас боится оста­ваться так одна, ночью, с открытой дверью…

Грегори правильно рассчитал, что все жильцы боль­шого благо­по­луч­ного дома в этот него­сте­при­имный час давно уже спали; шесть квартир на трёх этажах дюжиной красивых тёмных окон не обра­тили на его визит ника­кого внимания.
Первый ключ – от входа в подъезд, простое движение – консьержка заслу­женно отды­хала у себя в комнате – и он, мягко ступая, поднялся наверх.
Действи­тельно, дверь нужной квар­тиры только прикрыта, в замке – жёлто-латунный обломок тонкого фран­цуз­ского ключа.
На столике в гостиной, окнами выхо­дящей на мокрый асфальт тихой улицы, горел крохотный ночник; в кресле, неудобно опустив голову на локоть, спала молодая женщина, лица которой сквозь сумрак неболь­шого света совсем не было видно.
Спра­ши­вать разре­шения у кого-либо и сове­то­ваться с кем-то другим, кроме себя, Грегори разу­чился уже давно.
С забот­ливым тщанием, не спеша, он прошёлся по немно­го­чис­ленным комнатам, прекрасно осознавая, что именно ему нужно там искать, пока на одном из подокон­ников не увидел случайно остав­ленную связку ключей, точно такую же, на такой же короткой метал­ли­че­ской цепочке, как и та, которую он нашёл в промокшем плаще сына.
Глубоко вздохнув, он опустился перед входной дверью на колено, прищу­рив­шись, сделал несколько точных движений сохра­нив­шимся ключом и, расчёт­ливо подставив к замку ладонь в тонкой замшевой перчатке, поймал в неё выпавший обломок.
Не случи­лось ни одного гром­кого звука, он не сделал никаких лишних шагов, но та, которая только что, устало и тихо, взды­хала в тревожном сне, со слабым стоном поше­ве­ли­лась, раскинув роскошные тёмные волосы по столику.
Грегори оста­но­вился в проёме дверей, улыб­нулся, приго­то­вив­шись к долгому и печаль­ному разговору.
Минуты шли, но женщина не просыпалась.
Он осмот­релся, точно убедился, что ничего не забыл в квар­тире, тихим щёлчком замка закрыл за собой дверь и, лёгкими шагами ощутив немно­го­чис­ленные ковровые ступеньки лест­ницы, вышел из подъ­езда на залитую мрачным ночным дождём улицу.
На далёких пере­крёстках свети­лись ещё мелкие разно­цветные огни, редко проез­жали с довольным шорохом блестящие авто­мо­били. Дождь изме­нился, закан­чи­ваясь, стал прямым и тяжёлым, металл больших луж под ногами гулко взры­вался круп­ными каплями.
Грегори поднял воротник, надвинул ниже козырёк кепки.
Окна, возле которых он был совсем недавно, темнели по-прежнему.
По привычке отме­чать очередное выпол­ненное дело, Грегори произнёс про себя несколько тихих востор­женных слов и, измерив пристальным взглядом соот­но­шение фасада дома и рассто­яние до асфальта под нужными окнами, реши­тельно опустился на колени.
Поли­цей­ских он не боялся, случайных прохожих вряд ли мог испу­гать своими мане­рами, да и не могли они случиться в такую ночь в таком месте, а вот круглые жёлтые фонари, плотный свет которых почти полно­стью проби­вался вниз сквозь голые ветви дере­вьев, в эти минуты стали его заме­ча­тель­ными сообщниками.
На протя­жении жизни Грегори несколько раз имел возмож­ность хвалить себя за точные расчёты.
Часы на далёкой город­ской башне пробили уже три раза, когда под тусклым красно-жёлтым буковым листком, скромно прилёгшим на дальнюю сторону мокрого тротуара, сверкнул драго­ценный металл.
Душа Грегори востор­женно закри­чала, он же лишь свободно вздохнул и улыб­нулся, отря­хивая свои мокрые колени.
И вновь – ключи, двери, незна­чи­тельный свет уже знакомой квартиры.
Без опаски запач­кать грязной обувью тёплый ковёр, он, тихо ступая, подошёл к спящей женщине и, печа­лясь далё­кими нежными воспо­ми­на­ниями о другой, приподнял своей ладонью её ладонь, затем надел на тонкий палец найденное обру­чальное кольцо.

Вернув­шись к себе домой, Грегори сильно тряхнул за плечо спящего сына, велел тому немед­ленно ехать к жене мириться, смеясь и повышая голос выпро­водил их с собакой на тихую, уже без дождя, ночную улицу и после этого решил, что страшно проголодался.
На простран­стве почти незна­комой ему кухни, владе­ниях давно уже и прочно преданной старенькой экономки, Грегори отыскал холо­дильник, а в нём – большой кусок отварной теля­тины и много свежих яиц.
Эта странная ночь и закон­чи­лась странно – хлебом, мясом, обжи­га­ющей яичницей. И музыкой. Но это был отнюдь не печальный и горький гобой.

---