Люди левого берега

Отец хохотал и, разма­хивая руками, кричал им из невоз­можной высоты чистого весен­него неба что-то весёлое.
Другие люди, мама в домашнем хала­тике, он сам, совсем ещё маленький тогда Гого, соседи по двору, молча стояли у подножия мрачной пожарной лест­ницы, а его отважный отец ловкими прыж­ками бежал по краю гулкой крыши, изредка огля­ды­вался, радуясь бледным лицом и сверкая в их сторону улыбкой белых зубов.
Внизу, под ногами толпы, последний тёмный снег ещё тонул в частых мутных лужах, а стре­ми­тель­ному побегу отца к чердачным окнам соседних домов нисколько не мешали ни короткий модный плащ, ни узкие брюки, ни опасно лёгкие блестящие ботинки.
Ярче всего Гого запомнил разве­ва­ю­щийся на ветру белый шарф отца.
Растолкав людей, к лест­нице гурьбой броси­лись милиционеры.
Почему-то все короткие, кургузо пере­тя­нутые ремнями поверх шершавых шинелей, в красно-синих фуражках, серо­лицые, они с брыз­гами расплёс­ки­вали чёрными сапо­гами по сторонам мокрый снег. Один из них, безоб­разно ругаясь, вдруг начал стре­лять вверх, в отца, из пистолета.
Отец оста­но­вился и с презре­нием свистнул в сторону врагов.
Страшно закри­чала, заша­та­лась и упала без чувств, лицом в холодную лужу, мама.
Две вещи долгие годы храни­лись особо в дальнем ящике домаш­него комода. Неве­сомый белый шарфик и корявая от изобильно засохшей крови нижняя мужская майка.
– Поймали нашего отца в этот же день, на окраине, мили­ци­о­неры злые на него были, били всяко, даже сапогами…
Особенно необ­хо­димой жизнь в городе стано­ви­лась летом.
Гого искренне считал, что ему очень повезло: совсем рядом с их домом были три библио­теки, а в далёком конце улицы – та самая, большая, река.
Никто не мешал ему в домашнем одино­че­стве насла­ждаться само­сто­я­тельно выбран­ными книгами, на реку же они всегда бегали дворовой толпой, сгова­ри­ваясь с маль­чиш­ками рыба­чить, кататься на чужих дырявых лодках или просто загорать.
А мама всегда много работала.
Под песчаным берегом длинно, в ожидании подъёма на город­скую лесо­пилку, громоз­ди­лись плоты.
Схва­ченные цепями и ржавыми, колю­чими от старости метал­ли­че­скими тросами, большие кучи когда-то ровно отме­ренных брёвен тихо колы­ха­лись на речной воде, собранные в просторные и много­гор­батые плавучие острова.
От даль­него сплава на краях плотов ещё оста­ва­лись пору­шенные за нена­доб­но­стью лохматые шалаши, набитые досками кост­ровые площадки, но там уже не было никакой суще­ственной тайны.
Раздетые до чёрных трусов дворовые маль­чишки чаще играли в дого­нялки, бегая вволю босиком по тёплым брёвнам, нарочно иногда, ужарев от речного июль­ского солнца, подга­дывая под водя­щего, чтобы испу­гаться стре­ми­тель­ного пресле­до­вания и, вроде бы как поддаться, уступая его скорости, а самим вмиг, разбе­жав­шись, нырнуть в прохладную глубину между плотами.
Глаза откры­ва­лись под водой сами собой, ужас опасной темноты заставлял быстрее подни­маться в просвет­лённые солнцем узкие щели к поверх­ности, выска­ки­вать, царапая локти и колени, на ближайшие же брёвна и непре­менно кричать там от счастья спасения.
Сердце коло­ти­лось, зубы в ознобе стучали, и славно было лечь испу­ганным телом на горячие сосновые чешуйки.
Иногда они прини­ма­лись ловить прямо с брёвен мелких ершей и окуньков, подёр­гивая паль­цами коро­тенькие рыбо­ловные лески. Если не забы­вали взять с собой соль, то, оголодав и ленясь делить заме­ча­тельный день кратким и совсем ненужным возвра­ще­нием во двор, к домаш­нему обеду, разво­дили на берегу, у воды, небольшой костерок и на раска­лённых огнём камнях жарили добытую только что рыбёшку.
Те из маль­чишек, кто половчее, да и сам Гого тоже, любили осёд­лы­вать на воде отдельные, случайно вырвав­шиеся на свободу из общих плотов толстые брёвна, и устра­и­вали тогда гран­ди­озные пират­ские сражения, подгоняя свои галеоны облом­ками досок, как вёслами.
Взрослея, они всё чаще и чаще в своих забавах уходили дальше вниз по реке, посте­пенно узнавая другие, серьёзные, в отличие от привычных по раннему детству, город­ские места.
Лето, радостно и долго­жданно случив­шееся после первого же его школь­ного года, их дворовая компания почти целиком провела на грохо­чущих сталь­ными инстру­мен­тами судо­ре­монтных доках; в самые жаркие месяцы следу­ющих каникул они помо­гали знакомым речным матросам управ­ляться с зерно­выми баржами на гигант­ских прибрежных элева­торах. Матросы были почти все весёлые, заго­релые, в тельняшках.
На реке Гого мечтал, на реке улыбался и там же поне­многу стано­вился размыш­ля­ющим чело­веком. Для этого ему тогда хватало просторов город­ского речного берега, всего лишь одной стороны огром­ного, медленно движу­ще­гося по его жизни прозрач­ного и блестя­щего случай­ными брыз­гами мира.
А напротив всегда было другое.
В играх и в заботах приклю­чений Гого иногда вдруг оста­нав­ли­вался, почему-то против воли хмурился и пристально смотрел через реку. Полоса далёких и низких дере­вьев, плоские холмы, такие же облака…
– Левый берег…
Старший маль­чишка, оклик­нувший его от костра, заметил взгляд Гого, но в нетер­пе­ливой досаде махнул рукой.
– Притащи ещё дров! Чего уста­вился-то? Как-нибудь съездим туда, покажу вам, малышне, где налимов по зиме ловить будем.
Левый берег.
Он был тускл изда­лека, через реку, и оказался угрюмо пустым, когда Гого впервые вступил на его серый песок.
Там не было привычно ярких спаса­тельных кругов на бортах сытых хлебных барж, не слыша­лось полез­ного, трудо­вого визга лесо­пилок, не тяну­лись вдоль воды ни плото­мойки с бельём добрых хозяй­ственных тётушек, ни дере­вянные мостки ожив­лённых пасса­жир­ских пристаней.
Только заборы, заборы, заборы…
Бетонные, крас­но­кир­пичные, чёрные от теней старых, прогнивших бревен­чатых промежутков.
И колючая проволока…
Везде: поверху, рядами внизу, у подножия натоп­танных охранных тропинок, на осве­ти­тельных столбах.
– Тюрьмы это, зоны для заклю­чённых. Весь левый берег такой, зоны здесь до самых заго­родных лесов так тянутся.
Когда вечером Гого, притихший уста­ло­стью долгого летнего дня, начал за ужином расска­зы­вать про своё путе­ше­ствие на левый берег, про «зако­лю­ченных», мама заплакала.
– Отец твой там сидит… Который уже год.
Ничего в жизни Гого после этого вроде бы и не изменилось.
Успо­коил в тот вечер маму, обещал не обижаться на неё из-за молчания, что никогда так подробно не гово­рила ему про отца.
Стал только почему-то просы­паться Гого по ночам, вставал у окна, смотрел в темноту. Вздрогнул как-то, упал на кровать, забился под одеяло после того, как беззвучно и совсем неожи­данно запо­лы­хали над направ­ле­нием левого берега далёкие огни, заме­та­лись там лучи прожек­торов, прояви­лись над ними беззвучные пятна белых ракет.
По весне возвра­тился отец.
Улыб­нулся ему с улицы, из-за дворовой калитки, сталь­ными зубами, сбросил с плеча на землю тощий вещмешок, негромко спросил, где мама.
В первый же день отго­родил в их дере­вянном флигеле дальний угол, пере­двинул туда большую роди­тель­скую кровать, а мама, смеясь, зана­ве­сила угол от потолка до пола старенькой цветной простынкой.
Шепта­лись они там по ночам.
Гого не всё слышал сквозь усталую маль­чи­ше­скую дрёму, только однажды разбудил его громкий и нетрезвый отцов­ский голос:
– Не пойду я туда больше! Не пойду! Пусть хоть к стенке меня менты ставят, прям здесь, во дворе, но никогда…
Любил ли он отца?
Того, моло­дого, весё­лого, Гого помнил, мечтал, что когда-нибудь поплывут они с ним далеко на лодке, с палаткой и с насто­ящим котелком, с таким, как в кино, как у геологов, висящим над вечерним костром на блестящей, звонкой цепочке…
Этот же, хмурый, с тяжёлым взглядом, каза­лось, не обра­щает на своего сына ника­кого внимания. Появ­ля­лись по вечерам у них в низеньком флигеле какие-то люди, мама доста­вала тогда из погреба квашеную капусту и солёные огурцы, звенели стаканы, мета­лись на сквоз­няке, если пропа­дало элек­три­че­ство, огоньки низеньких свечек, отец доставал для гостей старенькую колоду карт, обтёртую для акку­рат­ности по углам битым стеклом.
Те тёмные, негромкие люди слуша­лись отца, Гого чувствовал это, по их словам, а мама ещё гово­рила, что его отец – вожак…
Большой, с доброй улыбкой мили­ци­онер подмигнул.
– Вот так, хозяйка! Сама-то не выпьешь с нами? А чего ж так, неуважительно…?
За столом было тесно с самого утра.
Мили­ци­о­неры прие­хали на рассвете, на чёрном грузо­вике, все в шинелях, с автоматами.
Гого проснулся от шума в дверях, от внезап­ного грохота жестя­ного ведра у порога.
С силой обняв сонного и расте­рян­ного отца за плечи, большой мили­ци­онер прочно усадил его за стол, накло­нился и начал чего-то тихо и рассу­ди­тельно гово­рить. Остальные, не снимая одежды, рассе­лись по стульям, одина­ково простукав прикла­дами в пол. Мама погре­мела у плиты тарел­ками и стала тороп­ливо соби­рать Гого.
– Куда это?
Мили­цей­ский начальник посмотрел на маму и строго ткнул пальцем в сторону Гого.
– В школу, пора ему уже, как бы не опоздал…
– Нет. Никуда никто не пойдёт.
И Гого никуда не пошёл, и отца не отпу­стили в тот день шаба­шить, и мама в лавку за керо­сином не пошла, куда соби­ра­лась ещё с вечера.
Скоро мили­ци­о­неры заулы­ба­лись, посни­мали шинели, стали по очереди выхо­дить к неплотно прикрытой дворовой двери поку­рить. Один, худо­щавый, спросил у началь­ника разре­шения, достал из нагруд­ного кармана гимна­стёрки маленькую колоду карт и они, вчет­вером, быстро уселись за круглый обеденный стол. Мама молча протёрла им клеёнку.
Большой мили­ци­онер весь день старался не отхо­дить от отца, всё время оказы­вался рядом с ним то у прикры­того зана­вес­ками окна, то у входной двери. При этом плечи­стый добряк каждый раз находил возмож­ность, прищу­рив­шись, сказать что-нибудь смешное и ласковое в сторону мамы.
– А хозяй­ство-то, вижу, у вас небо­гатое, да уж хозяйка больно справная…
Не вставая, отец длинно сплюнул под ноги шутнику.
– Ладно, ладно, ты не серчай, это я для поддержки отно­шений, не всё же нам, как сычам, друг на друга попусту таращиться…
В ожидании чего-то Гого успел пере­чи­тать все последние библио­течные книги, сделал уроки на завтра, про которые он знал, поиграл немного в солда­тиков, подремал на своей кровати под разго­воры занятых картёжной игрой милиционеров.
На обед мама, никого не спра­шивая, не разго­ва­ривая даже с отцом, сварила всем картошки, громко поста­вила кастрюлю на стол, достала немного капусты, а один из мили­ци­о­неров, зачем-то осто­рожно выглянув в окно, принёс из-за дверей тяжёлый рюкзак и начал выкла­ды­вать на стол непри­вычную еду.
– Пацан, ты консервы уважаешь? Вот, есть лещ в томате. Садись, садись, поклюй с нами маленько…
Большой мили­ци­онер потре­бовал у мамы что-нибудь «выпить».
– Я сбегать могу…
– Нет, бегать не надо, суета не для нашего дела. Ты лучше, милая, в припасах своих чего-нибудь поищи, не верю я, чтоб для такого героя… – он, отки­нув­шись назад, бело­зубо захо­хотал, подмигнул отцу, –ничего не было припа­сено, в семейном-то кругу!
Потом мили­ци­о­неры скучали, хваста­лись анекдотами.
Отец, как помрачнел острым взглядом ещё с самого прихода ненужных гостей, так и оста­вался молча­ливым и напря­женным, курил больше, чем остальные.
К вечеру загудел за окном грузовик.
Начальник громко скоман­довал своим мили­ци­о­нерам одеваться и выхо­дить на улицу, на погрузку. В кори­доре он, топая последним, с весёлым азартом шлёпнул маму сзади по тугой юбке. Отца же, который кинулся на него, замах­нув­шись пустым угольным ведром, жёстко и сильно прижал локтем к стене.
– Не дёргайся, прия­тель, попусту… Лучше жди в гости в следу­ющий раз, готовься.
Поправляя Гого одеяло ко сну, мама нето­роп­ливо объяс­нила, что мили­ци­о­неры приез­жали по служебной надоб­ности, что там, у них, на левом берегу кто-то опасный сбежал, вот они и ловили преступ­ника, устра­и­вали засады по всему городу.
– А почему к нам пришли?
– Отец-то наш совсем ведь недавно оттуда, вот началь­ство в тюрьме и решило, что к нему могут сбежавшие люди загля­нуть, ну, за советом каким, за помощью…
Длинную и прочную берё­зовую доску, которую Гого целую неделю с упор­ством обстру­гивал неудобно-ржавым рубанком в домашнем дровяном сарай­чике, планируя сделать из неё модель прекрас­ного парус­ника, отец, не спро­сясь, забрал и распялил на ней шкурку боль­шого незна­ко­мого кролика, кото­рого они с соседом-коче­гаром как-то случайно поймали и убили на огородах.
Потом, уже зимой, мама и Гого угорели.
В конце декабря нава­лило снега, да и морозы пошли тогда один за другим, длинные, по несколько дней, и значи­тельные по суровым температурам.
Город­ское радио по утрам часто пере­да­вало, что в школу в этот день младшим классам ходить не надо, печка осты­вала часто, топить её, чтобы флигель не выстывал, прихо­ди­лось постоянно.
Отец ещё с осени привёз откуда-то пять кубов удиви­тельных берё­зовых брёвен, и они с мамой за два дня распи­лили их все.
Страшно и красиво отец тогда кричал, зама­хи­ваясь топором на приго­тов­ленные чурбаки, разва­ливая их на одина­ковые, звонкие, полешки, а Гого метался у него под руками, собирая полешки и выстра­ивая из них ровные бело-жёлтые поленницы.
И мама, и Гого любо­ва­лись тогда на отца, весё­лого, силь­ного, жили­стого своим высоким и ловким телом.
…Угорели-то они по маминой оплошности.
Ждала она весь вечер отца, приго­то­вила щи из серой капусты, заку­тала кастрюлю старым ватным одеялом, между делами подбра­сы­вала дровишки в печку. Потом, когда всё почти прого­рело, мама, сберегая тепло, закрыла вьюшку, нена­долго, правда, всего на полча­сика, а сама неча­янно задремала…
Гого очнулся тогда от снега на лице, от холода за воротом рубашки.
Отец, возвра­тив­шийся поздно, запол­ночь, сразу же почув­ствовал в доме сильный печной угар, и по очереди, нисколько немедля, выбросил их с мамой прямо во двор, в хрусткий пуши­стый снег.
Уличный фонарь за забором светил жёлтым, Гого долго стоял на коленках, трясся, его рвало, в голове гудело, на языке было кисло. Мама лежала в снегу рядом, на спине, с закры­тыми глазами, раскинув руки, и молчала, отец ревел над ней, часто бросая маме снег на щёки и матерясь.
Сбежа­лись соседи, женщины плакали.
Кто-то вызвал «скорую» …
Зимой ещё раз приез­жало к ним в засаду много мили­ци­о­неров, знакомый большой начальник всё так же шутил, часто называл маму красавицей…
Отец сердился.
Он, этот мили­ци­онер, приходил и ещё, днём, один, без подчи­нённых, угостил тогда Гого маленькой шоко­ладкой, спра­шивал, когда мама приходит с завода, где сейчас отец. С улыбкой походил по комнате, поскри­пывая сапо­гами, внима­тельно посмотрел на посудный шкаф, потрогал чехол на швейной машинке.
Прошло неко­торое время, Гого скучал дома, неча­янно просту­див­шись в самый разгар весенних каникул.
За зана­веской, в мамином углу, было тепло и тихо, после микс­туры, честно и вовремя отме­рянной Гого для себя из липкой буты­лочки, прибли­жался медленный сон.
Гого укрылся с головой одеялом.
Тишина, пот на шее, чешутся ноги в грубых шерстяных носках, но нужно обяза­тельно терпеть, он же обещал маме…
Коротко стук­нуло что-то на пороге с улицы.
Показалось?
Поскрипел, поца­ра­пался, большой внут­ренний замок на дощатой двери. Не как ключом…
Медленные, осто­рожные шаги.
Так никто у них не ходит. Да и дверь-то вроде должна быть заперта на крючок, Гого обычно сам набра­сывал его, провожая утром на работу маму…
Крючок не звякнул.
Гого сжался, глубже спрятал голову под одеяло.
Шаги.
Разда­ются ровно, тяжело, обувь стучит по доскам пола подко­ван­ными каблуками.
Человек подошёл к окну…
Постоял.
Опять к двери, но не уходит…
Ущипнув краешек одеяла, Гого немного стянул его, осво­бодив один глаз. Сквозь щёлку в зана­весках стало видно полкомнаты.
Мили­ци­онер. Большой.
О чём-то думает, руки за спиной, смотрит по сторонам.
Улыб­нулся по-доброму, с хитрецой. Достал из своей полевой сумки что-то в белой тряпочке и, привстав на носки, положил узкий свёрток на верхний косяк двери. Отошёл, пристально посмотрел на дверь, пооче­рёдно наклоняя голову то к правому плечу, то к левому. Ещё раз улыб­нулся, негромко кашлянул, потёр руки и вышел.
Сон тоже пропал.
Гого вскочил с кровати, отбросив большое одеяло, и, прямо в носках, побежал по холод­ному полу за стулом. Росту с подставкой хватило, он сразу же нащупал паль­цами за доской косяка, в неглу­бокой пыльной щели, тугую тряпичную вещицу.
На клеёнке стола нетер­пе­ливо размотал свёрток.
Нож.
Красивый, с поло­сатой, из разно­цветных пласт­мас­совых стёк­лышек, рукояткой.
Взрослый нож, никакой и не хлебный, нет, из маль­чи­ше­ских разго­воров Гого уже знал, что за желобок такого крово­стока могут ведь и срок дать…
Испачкан в чём-то тёмном и липком. Но красивый!
Наверно, большой мили­ци­онер мириться к отцу приходил, подарок принёс.
Здорово!
Они теперь с отцом будут обяза­тельно в походы с таким-то ножиком ходить!
Гого помахал ножом перед зеркалом, ловко нападая сам на себя.
А может отец его кому-нибудь по дешёвке продаст, он же в походы не ходит…
«Лучше бы мне подарил…»
Такой нож метать можно, он, наверно, специ­ально сделанный, для метания во врагов…
«А если будет маму обижать или меня ещё раз за ухо дернет, я его убью».
Гого уснул. Померял себе темпе­ра­туру и уснул. С ножом под подушкой.
…Хохо­тали, оседлав больших и скользких китов, поло­сатые, с боль­шими муску­лами, весёлые матросы; рядом с ними, рассев­шись на солнечных брёвнах, курили толстые папи­росы боро­датые плото­гоны – люди с хитрыми лесными глазами. Индейцы ехали на жёлтом поезде…
Река блестела как длинный золотой ремень, а он скользил по ней долго-долго, разма­хивая руками, пере­во­ра­чи­ваясь с живота на спину, кувыр­каясь, чихая и смешно щурясь от горя­чего всеоб­щего сияния.
Отец и большой мили­ци­онер дрались по-настоящему.
Мили­ци­онер всё старался сильно пнуть отца сапогом в живот, а отец, увора­чи­ваясь, держал одной рукой против­ника за воротник гимна­стёрки, и раз за разом бил его жёстким кулаком по белым, сквозь разбитые губы, зубам.
Их разни­мали, с грохотом упали на пол два стула, звяк­нула мелким стеклом оконная форточка, у какого-то мили­ци­о­нера выпал под ноги автомат.
– Стоять! Стоять, я сказал!
Человек в круглой шляпе и в чёрном пальто выхватил откуда-то изнутри одежды, из-под рукава, пистолет и выстрелил в потолок.
– Стоять, сволочь!
И изо всей силы ударил писто­летом отца сзади по голове, над шеей.
Отец медленно опустился на колени.
Сразу же стало тихо, только стукали часы на стене и, закрыв лицо уличным тёплым платком, в ужасе всхли­пы­вала мать, молча стояли, вытя­нув­шись по стене, соседи, кочегар со своей хромой женой.
– Где?
Чёрный, в шляпе, схватил отца за волосы, дёрнул его голову вверх.
– Где нож?!
– К-какой? К-какой нож…?
Отец старался увидеть всех, но глаза, красные от боли и крови, как он ни старался, не могли смот­реть выше стола.
– Здесь где-то и нож его, и всё другое. Уверен! Товарищ подпол­ковник, разре­шите прика­зать обыс­ки­вать помещение?!
Большой мили­ци­онер уже обтёр себе лицо кухонным поло­тенцем и стоял перед тем, чёрным, в шляпе, навытяжку.
– Это понятые?
– Да.
– Зано­сите их в протокол и приступайте.
Мили­ци­о­неры разбре­лись по комнате, приня­лись вытря­хи­вать посуду из шкаф­чика, книжки с полки, бельё из комода.
Мама, запла­канная, подхва­тила отца, отта­щила в сторону, прислонив к стене, приня­лась лить воду из ковшика ему на голову.
Большой мили­ци­онер снял фуражку, задум­чиво, с заметным звуком, почесал пальцем себе макушку. В сильных размыш­ле­ниях повер­нулся было на каблуках вправо, влево, сделал даже два неуве­ренных шага к печке. Но тут же оста­но­вился, словно что-то внезапно вспомнив, и ринулся к двери. Вытянул руки вверх, пошарил ими, обеими, одно­вре­менно, по-над верхним косяком, застыл недо­умённым движе­нием, ещё сунулся туда же, но уже глубже, силь­ными ладонями…
– Тащи стул, чего стоишь! Топор у кого-нибудь есть?!
Затрещал косяк, когда большой мили­ци­онер, взгро­моз­див­шись прямо в грязных сапогах на чистый стул, принялся отди­рать топором дверную доску от стены.
– Нет… И здесь нет. А где же…?
С той минуты, как его разбу­дили внезапным шумом, Гого стоял на коленках у зана­вески. Молча­ливые слёзы и прозрачные сопли не побеж­дённой вовремя болезни смеши­ва­лись на его щеках, на подбо­родке, ещё сильно щипало под глазами, но он продолжал неот­рывно смот­реть на проис­хо­дящее в комнате.
Не в силах понять слож­ность ситу­ации, большой мили­ци­онер, отду­ваясь, сел на стул, принялся выти­рать крупную голову носовым платком.
– Ну что? Обещал же ведь, что всё нормально будет… Как же так случи­лось-то, любезный? Недо­ра­бо­точка, что ли?
Большой вскочил, с шумом отодвинул стул.
– Никак нет! Всё было готово! Не понимаю… Всё ведь пере­рыли. И эти ведь были все на работе…
Чёрный человек с укоризной качнул шляпой.
– Ну, ну… Посмотрим, разбе­рёмся. За вещь доки отве­тишь по всей стро­гости, под свою же ответ­ствен­ность брал.
Неча­янно шевель­ну­лась зана­веска под руками Гого.
Большой мили­ци­онер посмотрел ему прямо в глаза, улыб­нулся, поманил пальцем.
– Оставь ребёнка, гад! Мужика, сволочи, изуро­до­вали, теперь за маль­чишку приня­лись! Чем хоть ребёнок-то вам не потрафил?!
Мама первой броси­лась к Гого, размахом отдёр­нула зана­веску, схва­тила его в охапку.
– Смот­рите, как испу­гали-то! Насмерть ведь! Сколько годов рос ведь парень, ни разу в жизни под себя не ходил, а тут, смот­рите, батюшки родные, обмочился.
Растрё­панная, всё ещё в толстом платке на плечах, мама голо­сила, прижимая его к себе, застыв­шего от стыда и молчаливого.
– Ищите чего где хотите, везде, всё коробьте, а сына я вам не отдам!
Гого ровно, как столбик, встал около мамы на пол, в носках, в мокрых между стис­нутых ног синих ситцевых шароварах.
Большой мили­ци­онер недо­вер­чиво осво­бодил подол его флане­левой руба­шонки, умело вздёрнул руки Гого вверх, провёл под ними ладонями.
Чёрный, в шляпе, кашлянул, брезг­ливо помор­щился, стараясь не глядеть в их сторону.
– Ладно, ладно, без истерик только тут мне… Пони­маете же, сегодня не прежние времена. Спра­вимся и так. Соседей вон к окнам сколько понабежало.
К темноте мили­ци­о­неры управились.
Кровати, и мамину с отцом, и ту, на которой с самого детства спал Гого, они пере­во­ра­чи­вали несколько раз, пододе­яль­ники разо­рвали, вата из подушек серыми грудами валя­лась на голых поло­сатых матрацах.
Большой мили­ци­онер к вечеру вконец упрел беспо­лез­но­стью поисков и очень часто накло­нялся к своему чёрному началь­нику, краснея обширным и давно уже потным лицом.
Наконец тот сильно хлопнул ладонью по столу.
– Всё! Хватит.
Реши­тельно встал, усмех­нулся в сторону боль­шого милиционера.
– С утра – ко мне. С объяс­не­ниями по поводу провала операции. Молчать!
И грузовик, и чёрная легко­вушка скоро уехали.
Кочегар с женой ушли.
Посреди высту­женной, разо­рённой, комнаты оста­лись только они: мама, Гого и отец.
Отец – в крови напо­следок, на прощанье, разби­того ему мили­ци­о­не­рами лица.
Мама – в слезах, с затёртым жалобным взглядом.
Гого – рядом с ними. Застывший холодным тельцем, с выта­ра­щен­ными непо­движно голу­быми глазами, он так и стоял, напря­гаясь стис­ну­тыми в коленках ногах.
– Ну и что теперь? Как жить-то?! Вечно, что ли, такие истории продол­жаться с нами будут?
Мама гово­рила негромко, а отец всё никак не мог отодви­нуться от стены и встать рядом с мамой в полный рост.
– Ну, ты, мать…, ты, это самое…, не волнуйся, особо-то… Я и сам, честно говоря, не в курсах, чего они набро­си­лись-то на меня, с какой такой стати…
– Чего, чего… Толсто­мор­дому этому, началь­нику мили­цей­скому, я ещё с первого раза пригля­ну­лась! Вот он и стара­ется тебя снова куда подальше упрятать…
С веником в руках мама выгля­дела мирно, но от её слов Гого снова сильно зарыдал.
– Мама, мамочка, не надо так! Папа…!
Отец нахму­рился, посмотрев на то, что стук­нуло об пол у ног Гого.
Из той самой шаро­варной штанины, из левой, с разо­рванной внизу резинкой, выпал нож.
Красивый, с разно­цветной ручкой.
– Вы только не ругайте меня, ладно?! Мамочка, я ж нарочно описался, я же не просто так, вы только не ругайте меня, ладно, я сам его взял… Я просто хотел поиг­рать…, папа, потом на место поло­жить… Тебя же не из-за этого ножика мили­ци­о­неры били, правда же, не из-за него?! Я думал, что большой мили­ци­онер тебе подарок приго­товил, а потом я спал, а он рассер­дился… Я боялся, что меня в милицию заберут, если признаюсь про ножик-то, а потом в тюрьму посадят… А я не хочу в тюрьму, не хочу на левый берег! Я же только поиг­рать, папочка, мама… Я и описался нарочно, чтобы меня не обыс­ки­вали, чтобы ножик не нашли! Простите меня, пожа­луйста!.. Ма-а-ма…
Ещё недавно каза­лось, что слёзы в их семье на сегодня уже закон­чи­лись, но Гого ревел с такой силой, что отец всё-таки с трудом поднялся с пола, подко­вылял к окну и плотней прикрыл не до конца разбитую форточку.
– Тихо ты! Тише…
Отец нагнулся к Гого и, неловко приобняв, сел у его ног.
– Этот нож-то, что ли?
– Д…, да…
– Не реви ты! Говори толком! Откуда он у тебя в штанах-то образовался?
Гого никогда не врал отцу, ни слова не придумал и на этот раз.
После его рассказа зали­лась слезами уже мама, скрипел зубами, тихо мате­рясь в сторону от сына, разъ­ярённый подло­стью мили­ци­о­неров, отец.
– Ты хоть пони­маешь, шпин­галет, что от срока меня, от не мерян­ного, своими мокрыми штанами сегодня спас?!
Уже поздно, отходив боль­шими шагами по скри­пя­щему полу и навзды­хав­шись, отец начисто умылся, а мама после всего вволю нама­зала его зелёнкой.
Роди­тели легли, пога­сили свет.
Гого не спал.
Отец тоже вставал поку­рить в прихожей.
Возвра­щаясь, встал возле Гого, высокий, в трусах, в майке.
– Вижу, не спишь… Пере­жи­ваешь? Да-а, уж…
Помяв­шись, отец присел на край кровати к Гого.
– Ты, это самое… Как только со своими соплями спра­вишься, выздо­ро­веешь, давай-ка мы с тобой на рыбалку вместе двинем, а?! С ночёвкой, согласен? Я места улови­стые знаю, лодку на пристани у знакомых для нас возьму…
– Хорошо.
Гого привстал, опёрся локтём о подушку.
– Папа, ты только никому, даже маль­чишкам нашим во дворе, ничего не говори, ладно? Про штаны, ну, что мокрые они у меня были, ладно…?
– Эх ты, малёк! Замётано!
Отец пятернёй взъерошил Гого волосы, прижал к себе.
И блес­нули в ночном неверном свете то ли стальные зубы, то ли невоз­можные и поэтому непри­вычно странные отцов­ские слёзы.