Суп из Фейербаха

В школе мне легко давался англий­ский. Возможно, это было наслед­ственное. Мой отец препо­давал историю и владел пятью языками: русским, укра­ин­ским, еврей­ским, немецким и поль­ским. Впрочем, первыми тремя в нашем городе владели почти все. Семья у отца была большая, мать моя посто­янно болела, и мы с трудом сводили концы с концами. Когда я окончил шестой класс, мне пред­ло­жили стать репе­ти­тором. Наш сосед по двору, сын сапож­ника Вилен­ского, как тогда гово­рили, «имел пере­эк­за­ме­новку» по англий­скому языку. Я должен был зани­маться с ним два раза в неделю всё лето. При успешной сдаче мне обещали басно­словную сумму – сто рублей «старыми день­гами», или хромовые сапоги – на выбор.
Условия репе­ти­тор­ства объяснил мне отец, он был посред­ником. Гордость распи­рала меня. В успехе я не сомне­вался, мне каза­лось, что нет ничего легче, чем выучить с кем угодно хоть десять учеб­ников англий­ского за какой-то несчастный пятый класс. Сапоги, смятые в гармошку, с напу­щен­ными на них брюками носили в ту пору провин­ци­альные пижоны, реальная возмож­ность попасть в их число откры­ва­лась передо мной.
Моего ученика, как и меня, звали Геркой. Вообще-то нас звали Гришами, но это имя почему-то не коти­ро­ва­лось. Гера звучало как-то красивей, интер­на­ци­о­нальней что ли?
Герка Вилен­ский букву «р» совер­шенно не выго­ва­ривал. «Геа» – драз­нили его маль­чишки. Я тоже звал его «Геа».
– «Геа» на «Геу» говорит «Геа», – обижался он.
Перед первым уроком отец его пожелал побе­се­до­вать со мной. Он нисколько не походил на других сапож­ников, сидевших обычно в своих дере­вянных будочках и тюкавших без пере­дыха по башмакам рога­тыми молот­ками, зажа­тыми в побу­ревших от дратвы ладонях. Вилен­ский не был кустарём. Он работал в артели. Бычья голова, торчащая без всякой шеи прямо из вышитой косо­во­ротки, и светлый габар­ди­новый костюм делали его похожим на дирек­тора швейной фабрики, часто прихо­див­шего к нему в гости.
Он просверлил меня малень­кими умными глаз­ками из-под низкого, но широ­кого лба и сказал:
– Я знаю, что ты растёшь хороший хлопец и имеешь большие способ­ности плюс трудо­любие, и это хорошо. Но тебя я знаю плохо. Кого я знаю хорошо, так это своего сына. Это грече­ский орешек с очень-таки твёрдой скор­лупкой. Не хочет учиться, хотя кое-какие неплохие способ­ности тоже имеются. Что тебе сказать ещё? Я имею на тебя надежду во многих смыслах. Помоги ему. Подтяни его по английскому.
Я обещал помочь. «Орешек» стоял рядом и скеп­ти­чески цыкал зубом. Зани­маться мы начали в тот же день. Нас отвели в отдельную комнату и подали чай в стаканах с подста­кан­ни­ками. Его мать принесла на блюдечке пухлые булки, разре­занные вдоль и нама­занные маслом с клуб­ничным варе­ньем. Я сделал вид, что булки мало волнуют меня и сдер­жанно поблагодарил.
– Давай сначала выпьем чай, а то остынет, – пред­ложил Герка, как только мать ушла. Я сразу же согласился.
–А, давай сегодня не будем учиться, – допив чай, пред­ложил Герка, – первый день – учиться лень.
– Ещё чего, – оскор­бился я, – мне за тебя деньги платить будут, так что тащи учебник и не надейся. Я не позволю тебе филонить.
– Поду­маешь, сто рублей, – сказал он. – Есть о чём гово­рить! Когда я вырасту, у меня будут тыщи!
– Откуда ты их возь­мёшь, если не хочешь учиться? – усомнился я.
– Возьму, – заверил он меня, доставая учебник, – чтобы иметь много денег, не обяза­тельно учиться. Вот твой папа учился, а мой нет, а кто лучше живёт, а? Шо, неправда?
Я расте­рялся, это был удар «под дых». Меня всегда унижала наша бедность. Отец мой был немного не от мира сего. По крайней мере, так утвер­ждали родствен­ники со стороны матери. Помимо препо­да­вания истории, он читал лекции в обще­стве «Знание», руко­водил драма­ти­че­ской студией в школе, вёл исто­ри­че­ский кружок и ещё возился с раскоп­ками какого-то кургана, где, по словам мами­ного брата, «никогда ничего не лежало». В свободное время, если оно было, он писал историю нашего города. По глубо­кому убеж­дению матери, истории имел право писать только нормальный человек, способный обес­пе­чить семью, а не отни­мать у неё последние гроши.
«Последние гроши», из-за которых у нас в семье было немало скан­далов, отец тратил на книги, он покупал самые необ­хо­димые и на те гоно­рары, что получал от обще­ства «Знание», но мать мою, женщину простую, заму­ченную болезнью, тремя детьми и скромным отцов­ским жало­ва­ньем, покупки эти раздра­жали до край­ности. Когда отец приносил тома «Всемирной истории», она только ворчала, но, когда он как-то принёс два тома Фейер­баха, разра­зился скандал.
Мать как раз вози­лась на кухне. Это была даже не кухня, а крохотная передняя, в которой стояла газовая плита. Входная дверь вела прямо на улицу, так что зимой она покры­ва­лась внизу ледяной коркой, и клубы холод­ного воздуха врыва­лись внутрь, как только дверь кто-нибудь открывал. Узкое оконце рядом с дверью всегда зарас­тало морозным узором и пропус­кало мало света. Лампочка с матовым плафоном горела посто­янно, тускло освещая умывальник, грубо сколо­ченный столик и полки для посуды. Мать делила свои дни между этой кухонькой и постелью. Её можно было понять.
– Так, – сказала мать, протя­гивая к «Фейер­баху» длинную сухую руку и глядя на отца сверху вниз, так как была выше его ростом, – очень кстати. Это назы­ва­ется «Фейербах». Я как раз ломала себе голову, что бы мне такое приду­мать детям на обед! Но зачем ломать голову, когда у меня есть заме­ча­тельный друг жизни? Дети, – закри­чала она, хотя мы и так всё прекрасно слышали, – держу пари, вы ещё такого не пробо­вали, что вы будете кушать сегодня. Я вам сварю суп из «Фейер­баха».
– Лиза, – сказал отец, пытаясь защи­тить от неё книгу, – ты же прекрасно знаешь, что книги нужны мне для работы.
– Конечно, для работы, кто же в этом сомне­ва­ется? И драм­кружок для работы, и я тебе нужна для работы, но дети, объясни мне, для чего тебе нужны были дети?
– Прекрати, Лиза, – рассер­дился отец, – так, как мы, сейчас живут сотни людей.
– А тысячи живут лучше нас, почему ты не хочешь равняться на эти тысячи? Ты, человек с высшим образованием!!
Унять мать в таких случаях было невоз­можно, мне до боли было жаль её и обидно за отца, не умею­щего жить как те тысячи людей, о которых она гово­рила. Обычно я уходил из дома к тихой, почти стоячей нашей речкe и шёл по её высо­кому берегу к старому поль­скому замку, разру­шен­ному войной. Сквозь разбитые ворота виден был костёл. Скульп­туры святых с оторван­ными руками и остат­ками нимбов над иска­ле­чен­ными голо­вами обиженно толпи­лись вокруг ободран­ного купола. Обва­лив­шиеся бойницы в бурых крепостных стенах поросли травой. Две чугунные пушки, неук­люже вросшие в землю, напо­ми­нали о тщетных попытках кляштора «Босых карме­литов» отстоять свою неза­ви­си­мость. Я пред­ставлял себе замок таким, каким мне его описывал отец, с роскошным фасадом и золотым куполом костёла, со стражей у огромных кованых ворот и черными, обяза­тельно босыми мона­хами во дворе.
До войны отец был одним из орга­ни­за­торов музея в замке и ходил из костёла по подзем­ному ходу до того места, где была сейчас школа, в которой он работал. Я часто приходил туда на спек­такли или в исто­ри­че­ский кабинет, созданный с помощью учеников, меня пора­жали макеты всевоз­можных таранов, ката­пульт и даже грече­ской галеры с фигур­ками рабов, навечно прико­ванных к вёслам крохот­ными цепоч­ками. Стены укра­шали карты великих сражений и оружие всех времён и народов, сделанное из дерева.
Были и насто­ящая сабля, и кинжалы, и утварь, и руко­писные книги, одна из которых до сих пор хранится в моей библио­теке, как память об отце.
Но пони­мание бесцен­ности всего, что было с ним связано, пришло ко мне позднее. А в тот момент я сидел перед сыном сапож­ника Вилен­ского, сбитый с толку его неумо­лимой правдой.
– Да знаешь ли ты, кто мой отец? – сдер­живая обиду, спросил я.
– Конечно, знаю – спокойно ответил он, – учитель…
Его тон окон­ча­тельно разо­злил меня. – Да что же ты знаешь о моем отце? Он не просто учитель! Ты видел его исто­ри­че­ский кабинет? Ты ходил подземным ходом из старого костёла? Тебе известно, что мой отец закончил педа­го­ги­че­ский институт в Одессе? Что ты вообще знаешь про Одессу?!
– Всё знаю, – невоз­му­тимо сказал Герка, – мы ездили с отцом на море в прошлом году и были в насто­ящих ката­комбах, если хочешь знать.
Этого я не знал и знать не хотел. Я гордился тем, что отец учился в Одессе. По его рассказам я вооб­ражал этот заме­ча­тельный город, недо­ступный тогда для меня, как для отца разва­лины Парфе­нона. То, что Герка уже побывал там и даже ни разу при мне не похва­стался, совер­шенно убило меня.
– Да моего отца весь город уважает! – только и нашёлся я.
– А моего, скажешь, нет? Шо, скажешь, не уважают?!
В голосе Герки послы­ша­лась какая-то тревога, но сказать, что его отца не уважают, я не мог. Моя мать всегда ставила Вилен­ского в пример отцу.
– Посмотри на Вилен­ского, – гово­рила она, – простой сапожник, а как все к нему отно­сятся!! А почему?! Потому что он не зани­ма­ется пустя­ками, он не ставит спек­такли и не копает курганы. Если ему хочется копать, так он копает картошку.
Матери я верил, но я чувствовал, что в её словах была какая-то жестокая житей­ская истина, унижа­ющая отца. Он был чело­веком в городе известным, с ним действи­тельно раскла­ни­вался почти каждый встречный. Но соседи по дому отно­си­лись к нему без почтения, в то время, как с Вилен­ским, я это замечал, разго­ва­ри­вали даже несколько заис­ки­вающе. Я не понимал этой очевидной несправедливости.
– Ну ладно, ты мне зубы не заго­ва­ривай, – оборвал я Герку, – не об отце сейчас речь. Я твой учитель, а ты мой ученик. Открывай первую страницу.
Он открыл свой чересчур опрятный учебник. На титульном листе коря­выми печат­ными буквами было выве­дено: «Учебник мой; кто возьмёт его без спросу, тот оста­нется без носу». Неумелая подпись владельца заве­ряла угрозу.
– Шо, начнём с самого начала, или не стоит? С начала я знаю. Не веришь? – спросил он.
Я проверил. Первые уроки он знал неплохо. Его папаша был прав, «способ­ности у него имелись». Но его чудо­вищная лень приво­дила меня в исступ­ление. Он пытался отку­питься от моей настыр­ности неис­прав­ными авто­руч­ками, конфе­тами и даже футбольным мячом. Я моби­ли­зовал всё своё терпение, но занятия шли туго. Возможно, он не воспри­нимал меня всерьёз. Он мог во время занятий бухнуться на кожаный диван, как будто в полном изне­мо­жении, или прямо на пол, на ковёр, где были изоб­ра­жены какие-то птицы в дико­винном саду, и где я сам был не прочь пова­ляться. Я обзывал его кретином, бездель­ником и будущим второ­год­ником. Он не обижался. Его ленивые круглые глаза смот­рели на меня удив­лённо и насмеш­ливо. Я метался между жела­нием нажа­ло­ваться его отцу и само­сто­я­тельно набить ему физиономию.
– Если ты не будешь добро­со­вестно зани­маться, придётся сооб­щить твоему отцу, – попы­тался припуг­нуть его я.
– Все зубрилы ябеды, – сказал он, – значит, ты тоже зубрила. Вот скажу отцу, что ты мне плохо объяс­няешь, он приглóсит другого учителя.
Он бил навер­няка. Перспек­тива поте­рять первый в жизни зара­боток испу­гала меня. Я пошёл на уступку. Устные занятия мы пере­несли на пол, на ковёр. Я блаженно вытя­ги­вался во весь рост, положив подбо­родок на скре­щённые руки. Слушать спря­жение глагола «to be» в этой позе было намного приятней и удобней. Прохлада комнаты и утоми­тельная жара лета рабо­тали на Герку. Поне­многу я начал скло­няться к мысли, что англий­ский язык ему и в самом деле ни к чему. Уже тогда я прекрасно понимал, что ковёр на полу, и диван, и всё остальное доста­лось Вилен­ским благо­даря изво­рот­ли­вости его отца, навер­няка не слыхав­шего ни разу о «презент конти­ниус» … Зачем же он мучает Герку? Зачем хочет для сына иной жизни?
Я отгонял от себя эти мысли. Привычка к систе­ма­ти­че­ским заня­тиям спасала меня.
В конце концов, он победил, мой несги­ба­емый лентяй. Он соблазнил меня вело­си­педом, новеньким вело­си­педом «Орлёнок», пода­ренным ему братом-футбо­ли­стом. Но он поставил одно условие: мы должны вдвое сокра­тить занятия. Я согла­сился. Отка­зы­ваться от возмож­ности кататься два раза в неделю на этом свер­ка­ющем чуде было немыс­лимо. Утешал я себя верой в удачу и способ­ности моего ученика.
Пере­эк­за­ме­новку он всё же выдержал.
Он учился со мной в одной школе, и наша учитель­ница знала, что я готовил его. Она натя­нула ему тройку из соли­дар­ности со мной.
За первым моим зара­ботком пошёл отец.
– На тройку мой Гриша мог сдать и сам. Я не напрасно боялся, что этот ленивец найдёт способ уломать вашего хлоп­чика. Он таки применил вело­сипед. Но за то, что они дружили всё лето, я всё-таки заплачу. Я имею надежду, что с этого была польза.
Так, или примерно так, встретил отца сапожник Вилен­ский, и отец вернулся тихий и печальный, как древний могильный камень.
Он не взял у Вилен­ского ни денег, ни сапог.
–Что? Не взял? Не взял совсем ничего? – ахнула мать.
И оттого, что она огра­ни­чи­лась только этим вопросом, глядя на отца с молча­ливой жало­стью, я тоже молчал, физи­чески ощущая, как запол­зает в мою душу леде­нящий смысл отцов­ского поступка.
– Я не мог пред­по­ло­жить, что характер моего сына не выдержит испы­тания обычным вело­си­педом, – потирая пере­но­сицу, как он это делал всегда, когда ему непри­ятно было смот­реть на собе­сед­ника, – медленно выго­ворил отец.
– Это непо­сти­жимо уму, но я всё же постигла, – наконец очну­лась мать. – Есть такая напасть, такое несча­стье: раздво­ение личности. Когда человек думает, что он Напо­леон Бона­парт или какой-нибудь барон Ротшильд. Так вот, наш папа думает, что он Дюпон и Морган, взятые вместе. А что для такого воро­тилы пара хромовых сапог?
Я не стал дожи­даться конца этой тирады. Выбежав на улицу, я понёсся к реке. Там, на берегу, уткнув­шись носом в рыжую авгу­стов­скую траву, облегчил я свою душу, я плакал так, как только могут плакать маль­чишки, когда знают, что их не видит никто…
Не так давно приезжал я в родные места наве­стить могилу отца и видел старика Вилен­ского. Он прошёл мимо, опустив тяжёлую седую голову, и не заметил меня. Он не заме­чает никого с тех пор, как его Герку, став­шего в Москве дирек­тором рыбного мага­зина, приго­во­рили к высшей мере за махи­нации с валютой.
Наве­стил я и старый замок, фигуры святых куда-то убрали. Исчезли и старые пушки у ворот. Крепостные стены ошту­ка­ту­рены и акку­ратно покра­шены в блёклый желто­ватый цвет. Этот цвет ничего не говорит ни моему сердцу, ни воображению.

Опуб­ли­ко­вано: «Новый Конти­нент», август 2016.