---

Эстон­ский контекст

…но это гавань – помни это Когда тебя настигнет эхо…
                                                                                        Кари Унксова

«Эхо» в начале 70-х настигло трёх ленин­градцев, которые сразу обрели в нашем кругу и друзей, и поклон­ников. Ареал, если можно так сказать, русской куль­туры в Таллинне был столь мал, что невоз­можно было не заме­тить и не оценить поэта Кари Унксову, худож­ника Влади­мира Мака­ренко, и, конечно же, лите­ра­тора Сергея Довла­това. Они совер­шенно не были известны в офици­альном поле куль­туры как поэт, художник и прозаик, но очень скоро мы увидели их именно так.
Серёжа Довлатов, в возрасте своих трид­цати, или около того, лет (все были примерно ровес­ни­ками), приехал в Таллинн с чемо­даном руко­писей и номером «Юности», где удалось опуб­ли­ко­вать пару рассказов.
Появив­шись в Таллинне почти одно­вре­менно, они наде­я­лись, что маленькая прибал­тий­ская столица – остров свобо­до­мыслия в мрачной стране, но забыли, что и эта столица нахо­дится во власти единого хозяина заводов, газет, паро­ходов, а также изда­тельств, театров, галерей – заказ­чика стихов, рассказов, романов, спек­таклей и так далее по списку.
К их поко­лению, которое уже обра­зо­ва­лось после куль­тур­ного бума 60-х, власть отно­си­лась с большим подо­зре­нием, нелю­бовью и невни­ма­нием. Они были ей совсем непо­нятны. Они – уже выросшее поко­ление писа­телей, поэтов, худож­ников – не были нужны совет­ской идеологии.
Это потом, когда рухнет «Неру­шимый», словно откро­ются шлюзы и хлынет поток создан­ного, напи­сан­ного, приду­ман­ного, неосу­ществ­лён­ного в 70-е, и поко­ление назовут то ли забытым, то ли упущенным, то ли пропу­щенным, а тогда и слов таких по отно­шению к ним не произ­но­си­лось. Что каса­ется Таллинна, некая иллюзия, которая привела наших новых знакомцев из сосед­него Ленин­града, имела осно­вания. Довольно скоро Кари Унксова, которая не посе­ли­лась в Таллинне, но часто наез­жала, полу­чила един­ственный в своей жизни поэти­че­ский вечер в Союзе писа­телей Эстонии и подборку стихов в журнале «Таллинн».
Володе Мака­ренко помогли полу­чить работу истоп­ника, и, следо­ва­тельно, прописку, комнату в подвале для прожи­вания и твор­че­ства, а также и признание аван­гарда эстон­ских худож­ников, и худо­же­ственную галерею для персо­нальной выставки.

Но самые гран­ди­озные перспек­тивы ожидали Серёжу Довла­това. После недол­гого мытар­ства он получил работу сотруд­ника в отделе инфор­мации «Совет­ской Эстонии». Украсил ежедневной продук­цией этот отдел. Пропи­сался на улице Рабчин­ского в квар­тире Тамары Зибу­новой, и вокруг этой пары обра­зо­вался широкий, если можно так сказать, в масштабах нашего города, круг друзей. В перспек­тиве даже было издание в «Ээсти Раамат» первого сбор­ника его прозы.
Серёжа и мой муж Иосиф, работая в разных редак­циях, приду­мали себе почти ежедневный совместный зара­боток: Серёжа давал инфор­мацию в номер, Иосиф – фото­графию к ней. Что-нибудь о «героях наших дней», портных, продавцах, моряках или учёных. Пять рублей за инфор­мацию, три за фотку. И всё это – до начала газет­ного рабо­чего дня. Теперь нам и будильник стал не надобен: утром в полседь­мого разда­ва­лись теле­фонный звонок и бодрый Серёжин голос в трубке:
– Доброе утро, Танечка, толк­ните Оську ногой, пора вста­вать и идти деньги зарабатывать.
– Надо же, – говорил, беря трубку, Иосиф. – Всю ночь гудел, а в шесть уже на ногах…
– Само­дис­ци­плина, сынок, тебе этого не понять, – важно объяснял Серёжа.
– Ну да, как же… Ты просто вон какой здоровый, ничто тебя не прошибёт.
Всё труднее стано­ви­лось решать бытовые и прочие проблемы, даже в Таллинне, отно­си­тельно комфортном островке жизни среди тоталь­ного безоб­разия и общего развала. Цензура и здесь не дремала, а редак­ци­онный люд продолжал тихо спиваться от общей и персо­нальной безна­дёги. Между тем, поток сам и там-издата нарастал. Книги пере­да­ва­лись от одного к другому на одну ночь, на полдня, на три часа.
Грянул гром и в Таллинне. Пошли по квар­тирам и учре­жде­ниям обыски. Как в дурном сне, на квар­тире у некоего Котель­ни­кова, конди­тера по профессии, нашли и конфис­ко­вали поли­ти­че­ский «криминал», среди кото­рого обре­та­лась руко­пись книги Довла­това «Зона» с подза­го­ловком «Записки надзи­ра­теля». Первая его книга, напи­санная после армей­ской службы надзи­ра­телем лагеря уголов­ников на Севере. Сергей даже пытался её опуб­ли­ко­вать, посылал в журналы, но внут­ренние рецензии были отри­ца­тель­ными, книга призна­ва­лась «идейно незрелой», и только.

Кто, от кого, почему – ничего не известно. Стало известно, что ни эстон­ское КГБ, ни идео­логи ЦК не стали разби­раться сами с «Зоной», а пред­ло­жили это редкол­легии «Совет­ской Эстонии»: разо­браться, дать поли­ти­че­скую оценку, а уж они, органы, решат в зави­си­мости… Это было вполне мило­сердное решение с их стороны. Но пере­тру­сившая редкол­легия партийной газеты едино­гласно вынесла вердикт: «Зона» – произ­ве­дение анти­со­вет­ское. Для Довла­това всё свер­ши­лось мгно­венно: заяв­ление об уходе, уничто­жение набора книги. Настой­чивая «реко­мен­дация» выпи­саться и поки­нуть город. Ни одного голоса, ни коллек­тив­ного письма коллег или от Союза Эстон­ских писа­телей, куда после выхода книги Сергей был бы принят, не после­до­вало. Довлатов уезжал в Ленин­град в полном ошелом­лении, без работы, без денег, «под колпаком» органов, что само собой озна­чало: никаких перспектив, ни жизненных, ни тем более лите­ра­турных, нет. В таком же ошелом­лении от случив­ше­гося мы попро­ща­лись с Серёжей. Довла­тову было трид­цать четыре года.
Он редко наезжал в Таллинн, разве что наве­стить Тамару и общую их дочку, Сашеньку. Пару раз заходил к нам. Был замкнут. Что мы узнали от него тогда – ни работы, ни денег, «беру у мамы трид­цать копеек в день на сига­реты». Потом – что его жена Лена с дочкой Катей эмигри­ро­вали в Штаты, а он, после попытки пора­бо­тать сторожем на каком-то заводе, был оттуда скоро уволен и устро­ился на временную работу экскур­со­водом в Пушкин­ский запо­ведник. Оставил свой ленин­град­ский адрес на Рубин­штейна и телефон. «Будете в Ленин­граде – захо­дите, если захочется».
В 78-м году мой сын держал экза­мены в ЛГУ, и мы целый месяц жили тогда в Ленин­граде в квар­тире моего брата, Саши Нинова. Я позво­нила Серёже. Взявшая трубку Нора Серге­евна сказала, что у них много событий и попро­сила непре­менно зайти. Захожу, звоню в дверь, откры­вает Серёжа, но в каком виде… Голова обрита, лицо в крово­под­тёках и ссадинах.
– Серёжа, что с вами?!

Он рассказал дикую историю. Уже было полу­чено разре­шение на выезд, когда в его отсут­ствие явился участ­ковый и сказал Норе Серге­евне, что надобны их паспорта, для какой-то отметки, завтра сын может полу­чить их обратно в отде­лении милиции. Мать отдала паспорта. Серёже этот визит очень не понра­вился, уже была какая-то история с мили­цией, он выго­ворил матери, но делать было нечего, пришлось идти. Принявший его мили­цей­ский чин повёл себя нагло, на вопрос, можно ли полу­чить паспорта, не ответил, а потре­бовал, чтобы Серёжа при нём написал пока­зания о том, как он, Сергей, то есть, избил участ­ко­вого и спустил его с лест­ницы. На попытку объяс­нить, что никаких таких действий он не произ­водил и не соби­рался, чин не отре­а­ги­ровал, а только подо­двинул какую-то бумагу, сказал, что это протокол, вот подписи свиде­телей, и он, граж­данин Довлатов, аресто­вы­ва­ется на пятна­дцать суток прину­ди­тельных работ за хули­ган­ство. Прово­кация открытая и наглая. Качать права или не сопро­тив­ляться и не спорить? Серёжа сказал, что нервы были у него в тот момент напря­жены до предела. Он понимал, что или его сгноят в тюрьме, или он отсидит, вырвется и уедет навсегда. И он решил, что должен выдер­жать эти пятна­дцать суток и выйти отсюда.
Уводил его в камеру знакомый участковый.
– Что же ты, гад такой, пона­писал там? – не выдержал Серёжа. – Я что, тебя трогал?
Тот ухмыльнулся.
– Тронул бы, годков на пять сел. Скажи спасибо, что на пятна­дцать суток…
Дальше вот что произошло. Серёжа сказал, что мог вынести всё: штаны без ремня, башмаки без шнурков, самую унизи­тельную работу, отвратную еду и тухлую воду, а вот без курева – не мог. Брат Боря, во время одной из работ на «свежем воздухе», ухит­рился пере­дать ему сига­реты. Это было запре­щено, при выходе из камеры и входе обыс­ки­вали. Серёжа придумал зака­тать несколько штук вместе с рукавом рубашки до локтя. При обыске их нашли… О, Господи… Он расска­зывал это без обычных своих хохм и шуточек, на себя был не похож. Глаза воспа­лённые, и в них слёзы, злые такие. Громадный, здоровый мужик, он не мог забыть это унижение… Короче, его затол­кали в каменный мешок, в карцер, и набро­си­лись. Их было трое, и они били его по чём попадя ремнями с пряж­ками, а он стоял, присло­нясь к стене, прикрывал лицо и думал только о том, как бы не упасть. Он с таким отвра­ще­нием расска­зывал об этом, по-моему, к себе самому больше.
– Я мог бы, – говорил он, – одной своей пятерней сдавить сразу три их горла, хилые такие смрадные мужи­чонки, в раж вошли, прыгают вокруг меня. Но пальцем не шевельнул, это был бы конец, они не выпу­стили бы… Он считает, что, с одной стороны, на всякий случай, «отъез­жанту шьют» репу­тацию уголов­ника, с другой – может быть, у них там, в гебухе, свои «либе­ралы» и «консер­ва­торы». Первые – за то, чтобы выдво­рить из страны, вторые – не выпу­стить, он же носи­тель инфор­мации… Вот они и борются меж собою.

В конце концов выпу­стили Серёжу и паспорт вернули. Приходя, каждый раз я обра­щала внимание на то, что двери квар­тиры не закры­ва­ются, всё время приходят и уходят какие-то люди, а Нора Серге­евна c кошёлкой в руках поте­рянно бродит по своему разо­рён­ному гнезду. Как только я появ­ля­лась, она делала таин­ственные знаки и вела в кухню. Мы – в который раз! – пере­счи­ты­вали деньги, кото­рыми надо будет запла­тить за паспорта и визы. Она доста­вала из кошёлки завёр­нутую в газету пухлую пачку, мы на кухне пере­счи­ты­вали купюры справа налево и слева направо, и каждый раз полу­ча­лась новая сумма. Деньги были немалые, мы такие и в руках никогда не держали, больше двух тысяч. Нора Серге­евна расска­зы­вала, с каким трудом они соби­ра­лись, и как важно, чтобы сумма была точной, копе­ечка в копе­ечку. И мы опять считали.
Серёжа преду­предил, что его телефон навер­няка прослу­ши­ва­ется, просил звонить ему только из авто­мата, гово­рить о незна­чи­тельном, из чего он поймёт, что я приду. «Ничего себе конспи­рация», – думала я, наблюдая поток визи­тёров на Рубинштейна.
Мы с Алёшей собра­лись домой, в Таллинн, и Серёжа решил ехать вместе с нами, на одни сутки, попро­щаться с друзьями и городом. Дого­во­ри­лись, что мы возьмём билет и для него и поедем вместе ночным поездом. Конечно, он сильно рисковал, не имея уже совет­ского паспорта, но сказал, что о поездке будет знать только мать, попросил ждать его с билетом у вагона, он появится буквально за несколько минут до отхода поезда.
Голос в репро­дук­торе Варшав­ского вокзала уже пред­лагал прово­жа­ющим поки­нуть вагоны, когда на перроне пока­за­лась разве­сёлая компания. Они шли, пере­крывая перрон, плотно взяв­шись под руки, Серёжа высился в центре, они галдели и пели. Увидев нас с Алёшей, он заулы­бался, отря­хивая со своих рук каких-то девиц. Мы прыг­нули в вагон, поезд тронулся, прово­жа­ющие махали и выкри­ки­вали какие-то напут­ствия. Серёжа стоял на площадке, поставив у ног громадный порт­фель. Он был оживлён и весел. Я слишком хорошо знала, что озна­чает это веселье. «Так. Пьян, конспи­ратор чёртов. А ну, если он разгу­ля­ется, что мы будем делать? Кутузкой на этот раз не обой­дётся, это уж точно». Поезд набирал скорость, шёл первый час ночи. Мы стояли втроём на плохо осве­щённой площадке, точнее вчет­вером, так как у окна, повер­нув­шись к нам спиной, стоял Некто и курил. Я посмот­рела на портфель.
– Руко­писи, – хваст­ливо сказал Серёжа, пнув его ногой. – Везу Тамаре, оставлю на всякий случай.
Я посмот­рела на спину Некто – он продолжал курить. Не знаю, чего было тогда больше во мне – ужаса или бешенства.
– Так, – сказала я, сухо, всем своим видом пока­зывая, что веселья его не разделяю. – Мы все идём в купе, спать.
– Нет, – возразил Серёжа. – Мы не идём спать. Мы будем всю ночь разго­ва­ри­вать и, – он проворно нагнулся, достал из порт­феля бутылку водки, – и пить.
Отобрать у него бутылку – такого ещё не бывало. Отка­заться – он выпьет её один, и тогда он неуправ­ляем, пере­ходит грань, за которой конча­ется игра…
– Хорошо, – сказала я. – Алёша, у нас есть какая-нибудь еда?
– Только яблоки.
– Принеси.
Сын пошёл в купе за яблоками.
– Ну, Серёжа, давайте бутылку…
– Из горла? – Серёжа ловко отку­порил бутылку и с готов­но­стью протянул мне.
Я подошла к незна­комцу и легонько ударила его по плечу.
– Выпьете с нами, товарищ?
Он обер­нулся. Простое и даже славное лицо, вроде рабочий.
– Отчего же не выпить? Выпить можно… Только вы первая. Всё ж таки дама, – галантно сказал он. – Тост скажите.
– За знаком­ство, и вообще…
Я отпила глоток, отку­сила яблоко и пере­дала ему бутылку. Он пил дели­катно и бережно, Серёжа следил за процессом с добро­же­ла­тельным любо­пыт­ством, а я гово­рила: «Пейте, пейте, товарищ, не стес­няй­тесь». Тот оторвался от бутылки и отдал было Серёже, но я её пере­хва­тила и протя­нула Алёше. Он вопро­си­тельно уста­вился на меня.
– Что? Пей же!
Сын высо­ко­мерно пожал плечами и спокойно отпил. Бутылка скоро опустела. Наш собу­тыльник вежливо попро­щался и пошёл спать. Вслед за ним ушёл Алёша. Гово­рить ни о чём не хотелось.
– Я иду спать, Серёжа, у нас с вами соседние купе, идёмте, покажу.
Серёжа как-то сразу поскучнел, пробор­мотал что-то вроде спать, так спать… У него в купе ехали какие-то старушки с ребёнком, я пред­ста­вила, как он, громадный, хмельной, со своим порт­фелем проби­ра­ется в темноте и тесноте, лезет на верхнюю полку…
– Дайте-ка мне ваш порт­фель, Серёжа, до утра.
Он вяло сопро­тив­лялся, но отдал порт­фель, я подо­ждала, пока за ним не закры­лась дверь купе и осто­рожно пробра­лась в своё. Было темно, Алёша и попут­чики спали. Порт­фель был тяжёлый. Я накрыла его одеялом и поста­вила в ноги. Легла. Пере­ду­мала и пере­та­щила в изго­ловье. Дальше начался бред, может, я и впрямь опья­нела. В моей тяжёлой башке воро­ча­лась одна мысль, а вдруг наш собу­тыльник «оттуда» и что тогда? Вдруг «они» Серёжу схватят и снимут с поезда? Где можно здесь спря­тать порт­фель? Я села на постели, плохо сооб­ражая. Так… Про Алёшу ведь «они» могут и не вспом­нить. Я с трудом подняла порт­фель на верхнюю полку.
– Алёша… Проснись… Возьми портфель…
– Какой ещё портфель?!
– Тихо… Никакой… Положи в изго­ловье и накрой чем-нибудь… Спи теперь. Легла. Не сплю. «Они» нашли порт­фель, и тогда Алёшу тоже… Господи! Вска­киваю и опять его трясу:
– Алёша… Пере­ложи порт­фель в ноги, слышишь? И закрой чем-нибудь…
– Что ты носишься с этим портфелем…
– Тихо! и не спорь… Если спросят, чей, скажи, не знаешь, понял?
– Кто спросит?
Но я уже не могу отве­тить, потому что сползаю на свою полку и прова­ли­ваюсь в неодо­лимый сон.
Просну­лась я от силь­ного толчка: поезд оста­но­вился. Купе залито солнцем, постели свёр­нуты, в проёме двери стоит Серёжа с порт­фелем, и расска­зы­вает что-то Алёше весёлым роко­чущим голосом. За окном – перрон Таллинн­ского вокзала. Унизи­тельные ночные страхи испа­ри­лись. Серёже – на Рабчин­ского, это рядом, нам с Алёшей на автобус. Мы проща­емся, с тем, чтобы вечером встре­титься у Тамары.
Квар­тира Тамары на Рабчин­ского. На столе какая-то еда, и в достатке водка, разу­ме­ется. Ожида­ется большой прощальный сбор, а пока нас пятеро: Серёжа, Тамара, их маленькая дочка Саша, Ося и я. Ждём гостей, не спеша выпи­ваем и заку­сы­ваем. Часов в десять вечера пришёл наш общий друг, поэт и пере­водчик Светлан Семе­ненко. Ждём остальных. Уже полночь. Никого. Но вот пришёл один бывший коллега Серёжи по «Совет­ской Эстонии», какой-то притворно пьяный, нёс околё­сицу, пожал Серёже руку и через пять минут исчез.
– Большое граж­дан­ское муже­ство ты проявил, старик, – крикнул ему вдогонку Ося.
Больше не пришёл никто. Серёжа был подавлен, но старался этого не пока­зать, и шутил неве­село. Мы сидели почти до утра, выпили всю водку.
– Оська, фото­ап­парат у тебя с собой? – спросил Серёжа.
Надо сказать, что Ося был как бы личным фото­графом Серёжи в таллинн­скую пору его жизни, снимал его охотно и с удоволь­ствием, ещё бы, такая натура!
Иосиф достал фото­ап­парат, велел Тамаре принести сонную Сашеньку, сделал несколько снимков.

Когда мы пришли на вокзал, поезд уже стоял. Нашли Серёжин вагон. Последние минуты прощания всегда тягостны и для отъез­жа­ющих, и для прово­жа­ющих. Мы как-то бестол­ково и молча толк­лись вокруг Серёжи на перроне, не нахо­дили последних и очень нужных, наверное, в эти минуты слов, в голову лезла какая-то баналь­щина. И, кажется, не отда­вали тогда себе отчёта в том, что же случи­лось с Серё­жиной жизнью, каким роковым образом прело­ми­лась его судьба; плохо пред­став­ляли себе и что творится сейчас в нём самом. Серёжа явно ощутил это хмельным своим созна­нием. Объявили посадку. Мы по очереди обня­лись с ним, он молча, махнув рукой, пошёл в вагон. Поднялся по ступенькам, и тут натя­нутые его нервы сорва­лись. Буквально через секунду он выскочил обратно на перрон с криком:
– Да вы что, не пони­маете, что это навсегда?! Оська, ты-то хоть пони­маешь это слово – навсегда?!
Он хотел нас пронять, он кричал какие-то слова, на нас оглядывались.
– Отъез­жаем, – крик­нула провод­ница. – Пусть ваш товарищ пройдёт в вагон!
Мы все окру­жили Серёжу, повели в вагон, отыс­кали его место. Только вышли, он опять выскочил на перрон с криком – Это же навсегда…
Тамара не выдер­жала, запла­кала, и побе­жала по перрону прочь… Серёжа рванулся за ней, но Володя, Ося, Светлан и какой-то молодой человек, знакомый Тамары, повисли на нем…
– Да он пьяный, вот позову брига­дира сейчас, и вовсе с поезда его снимут, – пригро­зила хмурая провод­ница, наблю­давшая эту сцену.
– Нет, нет, не надо брига­дира, пожа­луйста, – гово­рила ей я, плача. – Он выпил немного, это, правда, но сейчас он один оста­нется, ляжет на полку и спать будет до самого Ленин­града… горе у него большое…
Она смягчилась:
– Помер у него, что ль, кто?
– Да…
Мы кое-как затол­кали Серёжу в вагон, и поезд тронулся.
Так и оста­лось в памяти: хмурая провод­ница с флажком на ступеньке медленно уплы­ва­ю­щего поезда, за её спиной, на площадке, видная в проёме открытой двери огромная фигура головой в прито­локу… руки раски­нуты, упира­ются в стенки, чтобы удер­жаться на ногах…
Из всего широ­кого круга Серё­жиных таллинн­ских друзей и знакомых, кроме Тамары и Иосифа, не поехал никто и позже, в Ленин­град, прово­дить его в эмиграцию.
В аэро­порт Пулково прибыли Серёжа, Нора Серге­евна, фокс­те­рьер Глаша… Очень скоро отъез­жа­ющих провели в стек­лянный аква­риум, из кото­рого им уже нельзя было выйти. Ося только и успел что пере­дать Серёже фото­графии. Через стек­лянную стенку было видно, как Серёжа усадил на лавку Нору Серге­евну, поставил рядом клетку с Глашкой и тотчас пошёл к прилавку валют­ного киоска. Вышел с бутылкой какого-то замор­ского алко­голя, тут же бутылку отку­порил, и, прикла­ды­ваясь к горлышку, стал важно расха­жи­вать взад и вперёд, время от времени поднимая её, как бы чокаясь, в сторону прово­жа­ющих, стоявших за стек­лянной стенкой. Он как бы пока­зывал всем, сказал Иосиф, что вот, я, мол, в свободном мире уже, делаю, что хочу и пью за ваше здоровье; Нора Серге­евна пока­зы­вала пальцем на Серёжу, а потом мелан­хо­лично крутила им у виска…

Так вот – в дорогу. Чайки подобрать
Пустынный крик над внут­рен­но­стью рыбы
Воды воды всегда вечерний блеск –
Всё это тут. Гуденье тополей
Их ствол и токи в произ­вольных листьях
Всё так.
Над лесом клад­бище с грибами на могилах
Отдельные семей­ства мертвецов
По верам, по войне, не все – по семьям.
И звон резцов о камни – мудрецы
Здесь пиро­вали много.
Всё – с собою.
Кари Унксова Ленин­град, 70-е

Будто мелкий пакостный бес крутится у людей под ногами, злобно весе­лясь и глумясь над нами; рвутся много­летние отно­шения, лома­ются дружбы, рассы­па­ются компании. Всё пошло вкривь и вкось, и совер­шенно не понять, почему.
В «Моло­дёжи Эстонии», редакции, где работал Иосиф, конфликт между сотруд­ни­ками перерос в свару, свара в ссору, ссора – в громкий, на весь Дом печати, скандал. Иосиф оказался в центре, так как исчез какой-то газетный мате­риал как раз в тот день, когда он вёл номер. Редакция разде­ли­лась на два лагеря. Коллеги рвали друг другу нервы, в ход шло всё: клевета, донос.
В один из этих мрачных дней Иосиф позвонил мне в редакцию и попросил спуститься в холл.
Они с поня­тыми вскрыли мой сейф в фото­ла­бо­ра­тории, когда я на съёмку ушёл, и всё оттуда конфис­ко­вали. При этом рулон плёнки засве­тили, мерзавцы.
– А Томбу? (Воль­демар Томбу, главный редактор «Моло­дёжки»)
– У Володи не было выхода. Он позвал меня после всего в кабинет, запер дверь и показал донос в отдел пропа­ганды ЦК, который они состря­пали и ему торже­ственно вручили. Они обви­няют меня в том, что я в сейфе моло­дёжной газеты «храню порно­графию», это раз; что ездил в Ленин­град, где провожал в эмиграцию «извест­ного дисси­дента Довла­това с целью пере­дачи ему фото­графий анти­со­вет­ского содер­жания», буквально так. Это два. Что-то ещё, я не запомнил.
– Кто «они»?
Ося назы­вает несколько хорошо знакомых мне фамилий. Спрашиваю:
– Они что, полные идиоты? Разве можно эти снимки назвать анти­со­вет­скими? Серёжа с Тамарой, Серёжа с дочкой?
– Да они их и не видели. То, что я спечатал, отвёз Сергею и отдал Тамаре, а нега­тивы дома. Но печатал-то я снимки в лабо­ра­тории… Там вечно кто-то крутится, наверное, спро­сили, что это и для кого, я и сказал… Я вообще не придал этому значения, а кто-то стукнул.
– Абсурд какой-то… Что же теперь?
– Володя сказал, что «сигнал», так назы­ва­ется эта гнусная бумага, должен быть передан в отдел печати ЦК, хоть я и беспар­тийный… Осквернил, так сказать, их чистые ряды…
Воль­де­мара Томбу вместе с Иосифом вызвали «на ковёр» в отдел печати ЦК, держать ответ. Володя нерв­ничал и давал Иосифу всяче­ские инструкции – как себя вести и что гово­рить. Иосиф послушно кивал:
– Понял. Всё понял. Дальше было так.
– Зав. отделом печати – здоровый такой мужик, товарищ Пальма, – расска­зывал после Ося. – Володя с Пальмой по-эстонски долго трын­дели, я себе скромно сижу, молчу. Вдруг этот Пальма по-русски ко мне спокойно так обра­ща­ется: «А на этих фото­гра­фиях, что вы Довла­тову пере­дали, что всё-таки было?» «Да ничего там такого особен­ного, товарищ Пальма, не было, говорю. Довлатов с подругой своей таллинн­ской, с их дочкой, она роди­лась недавно. Обык­но­венные фото­графии, люби­тель­ские, каче­ство неважное, свет был плохой…» «А где вы снимали?» «Да дома у неё снимал. Ну и передал потом. На память. Это просто долг мой был. Он ведь навсегда уезжал, Серёжа, навечно. А если там и было что-то анти­со­вет­ское, говорю, так это комната Тама­рина, в дере­вянном доме с печным отоп­ле­нием. Так это ведь не деко­рация, она там годами живёт…» Тут Томбу ногой мне как поддаст под столом, я даже вздрогнул. А Пальма дальше спра­ши­вает, тихо и с любо­пыт­ством таким: «А какой он человек, Довлатов, расска­жите, я его никогда не видел». «Я и говорю, он такой же здоровый, как вы, товарищ Пальма, только вы блондин, а он брюнет…». На Томбу стараюсь при этом не смот­реть, чувствую, что он почти в обмо­роке. Хороший и талант­ливый, говорю, человек Довлатов, и никакой не дисси­дент, писа­тель он, и уезжать никуда не хотел, печа­таться здесь хотел. Эмиграция, говорю, его трагедия. Жалко, говорю, его очень. Тут Пальма встаёт, на часы смотрит и говорит, что его сейчас на сове­щание ждут. Мы с Томбу тут же отва­ли­ваем. Володя аж посинел. Идёт, молчит. Я ему говорю, Володя, да что ты, в самом деле, он по-чело­ве­чески спросил, я по-чело­ве­чески ему объяснил… Да он нормальный мужик, этот Пальма. Тут Володя закричал, я даже испу­гался: «Ты идиот!!! Партий­ному функ­ци­о­неру ты объяснял, какой хороший и талант­ливый отъез­жант Довлатов, кото­рого из Таллинна за анти­со­вет­чину они же и выперли» …
«Извини, Володя,» – говорю. – Они вместе с родной Серё­жиной редак­цией его выперли… А может, благо­даря ей… Да это эстон­ское ЦК вместе со своим КГБ, думаешь, «Зону» Серё­жину читали? На фиг им эти русские книги? Они со своими никак не разбе­рутся. А решение по «Зоне» редакции «Совет­ской Эстонии» пере­до­ве­рили, ты же знаешь, как скажут това­рищи совет­ские журна­листы, так и решит верховный орган… Ведь в редакции «Зону» многие читали, вместе с офици­аль­ными внут­рен­ними рецен­зиями на неё, где кроме, вроде, «талант­ливо, но идейно незрело» никаких обви­нений. Но на редкол­легии, Володя, ни одна сука в защиту Серёжи голос не подняла. Они же не только пили с ним, а любили его, обще­ства его искали… А этот донос идиот­ский? Господи, но это же так элемен­тарно, хоть спро­сить меня, как уезжал Серёжа, как прово­жали его. А ведь никто меня не спросил… Как они испу­га­лись, просто обосра­лись от страха. Как же, у кого-то новый сборник стихов на выходе, а может, собрание сочи­нений, может, карьера или приём в партию… А тут – такие компро­ме­ти­ру­ющие связи…». Вот такой пост­до­вла­тов­ский сюжет…

Сквозь треск эфира проры­ва­ется иногда и голос Серёжи в программе радио «Свобода» «Пятое авеню» в паре с Мариной Ефимовой. Иногда он читает главы из своего «Компро­мисса», это привет персо­нально Таллинну и бывшим коллегам из «Совет­ской Эстонии». Этих чтений ждут, слушают с живым инте­ресом, кто с опаской, кто со злорадством.
Из Нью-Йорка знакомый привёз Осе от Серёжи свёрток суве­ниров. Они завёр­нуты в паке­тики и надпи­саны кому – что, с просьбой пере­дать вместе с приветом. Ося разнёс суве­ниры по адресам, а ему лично доста­лись: колода фривольных игральных карт с голень­кими барыш­нями, авто­ма­ти­че­ский карандаш со многими цвет­ными грифе­лями и швей­цар­ский карманный ножик с набором лезвий.
В редакции «Радуги» он передал сувенир сотруд­нице журнала Эльвире Михай­ловой, бывшему редак­тору той, неосу­ществ­лённой в Таллинне первой книги Довла­това, и похва­стался перед Миха­илом Веллером, новым сотруд­ником редакции, перо­чинным ножиком, проде­мон­стри­ровав все его достоинства.
Мог ли он пред­по­ла­гать тогда, хоть на секунду, что этот его ножик станет лите­ра­турным фактом, арте­фактом, на котором, спустя несколько лет, буквально «въедет» в лите­ра­туру этот таллинн­ский ленин­градец, наш недавний знакомый и сосед по улице, который объявился в Таллинне вскоре после отъезда Довла­това в эмиграцию?
Человек отнюдь не публичный, расчёт­ливый и осто­рожный, с тягучим голосом, Михаил как бы отвергал банальные жизненные соблазны, типа «вино, карты, женщины», жил аскетом, впро­го­лодь, подчинив жизнь одной только страсти – лите­ра­туре. Уверял, что только ради сочи­ни­тель­ства пере­ехал из шумной северной столицы в наш тихий городок, чтобы без помех предаться лите­ра­тур­ному твор­че­ству. Что он там сочинял днями и ночами, было неве­домо. Но эстон­ское изда­тель­ство приняло его книжечку под назва­нием «Хочу быть двор­ником!», которая без помех была издана. Таким образом, в Таллинне посе­лился еще один ленин­градец – писа­тель. Я, конечно, охотно устроила в своей программе на радио презен­тацию книжки в автор­ском испол­нении. Лите­ра­турным откры­тием книжечка не стала. Рецензий я не помню. Правда, был звонок в редакцию, где какой-то зловредный радио­слу­ша­тель, не пред­ста­вив­шись, сказал: – Пере­дайте Веллеру – хочет стать двор­ником, пусть станет им!», и повесил трубку. Конечно, этого я Мише не пере­дала, зачем трав­ми­ро­вать своего автора, их и так мало.
Время нашей обще­ственной жизни, которое вяло тяну­лось год за годом, рвануло в конце 80-х с такой скоро­стью, что маленькая Эстония, остав­шись геогра­фи­чески на своём много­ве­ковом наси­женном месте, вместе со всем своим наро­до­на­се­ле­нием, уже в начале 90-х оказа­лась де юре и де факто частью Западной Европы. Мир открылся, хочешь дальше на Запад, хочешь в другую сторону, уже вопрос личного выбора, а не каких- то бывших там «органов».
93-й год. Ленин­град уже Санкт-Петер­бург, изда­тель­ство Лимбус-пресс издаёт первый трёх­томник сочи­нений Довла­това после его внезапной и многими опла­канной смерти. Трех­томник подго­товлен лите­ра­турным критиком и другом Сергея – Андреем Арьевым.
Произ­ве­дения Сергея Довла­това стре­ми­тельно заво­ё­вы­вают много­по­лярный чита­тель­ский мир, в любви к автору объяс­ня­ются друзья, воспо­ми­на­тели, люди, которые и в глаза его не видели, а многие думают, что он вообще-то жив, читает его и русский, и амери­канец, и японец… Критики объяс­няют в чем загадка обаяния его прозы. И, кажется, в «Звезде» появ­ля­ется опус «Ножик Серёжи Довла­това», мало извест­ного автора, ещё одного ленин­град­ского таллинца, который хотел стать двор­ником, но не стал им, потому что хотел стать писа­телем. В это новое время, когда нет уже ни чеки­стов, ни цензуры (кроме собственной) надо было стре­ми­тельно заявить о себе, а дальше всё пойдёт само собой. Для этого имя Сергея Довла­това в названии подхо­дило идеально. Да не просто имя, а вот так, фами­льярно, Серёжа, да ещё его ножик… Это ведь пред­ста­вить себе невоз­можно было, чтобы и чита­тель, и критик пропу­стил сног­сши­ба­тельный заго­ловок и не прочитал текст. Расчёт­ли­вость Михаила Веллера была очевидной до непри­стой­ности. Также, как и весь этот опус, где, как бы в шутку, с иронией, он, Веллер, упрекал Довла­това, что тот опередил его славой в Таллинне всего лишь потому, что появился там несколь­кими годами раньше, что легендой этого города должен был быть он, Веллер, который больше это заслужил своими мораль­ными каче­ствами и лите­ра­тур­ными досто­ин­ствами, и прочая, и прочая. О, зависть, зависть. Она лезет из каждой, как бы ирони­че­ской строчки. Но текст выдаёт. Как говорил Король из швар­цев­ской Золушки – ничто и никогда не сможет сделать большую ножку маленькой, а злое сердце добрым… Разу­ме­ется, если бы тогда Серёжа был жив, то ничего подоб­ного Веллер не сочинил бы. И пред­ста­вить себе немыс­лимо, что Довлатов снизошёл бы до подобной поле­мики. Не знаю и не выяс­няла, как был воспринят этот опус чита­те­лями. Откро­вения Веллера ввергли нас в насто­ящий ступор. Первой опамя­то­ва­лась коллега Иосифа из газеты «Моло­дёжь Эстонии» Элла Агра­нов­ская. Свою рецензию она назвала – «Миша, отойди от гроба».
М. Веллер, педан­тично пере­числяя все рецензии на свои произ­ве­дения, почему-то забы­вает эту, самую первую. И даже сделал пред­по­ло­жение, что, встре­тив­шись с Довла­товым «Там» (цитирую по памяти) они просто выпили бы вместе, как равные.
Серёжа, и правда, мог охотно выпить. Но далеко не с каждым.
Этот «пост­до­вла­тов­ский» эпизод стал для нас перед отъездом в Германию, последним, связавшим имя Сергея Довла­това с Таллинном.
«…но это гавань, помни это…» Из этой гавани, прямо из своего таллинн­ского подвала, пере­ехал в Париж, после многих отказов и мытарств, Володя Мака­ренко, вместе со своими карти­нами, краса­вицей-женой Викой и крохотной дочкой. Уехать из Союза ему помогла атташе по куль­туре Франции. Теперь эроти­че­ское излу­чение его живо­писи вполне оценила иску­шённая фран­цуз­ская публика.
Кари Унксова, так и не получив разре­шения на публи­кации в России, попала под колпак КГБ, тайно посе­тила Таллинн в 82-м году и летом 83-го за десять дней до отъезда с семьёй в эмиграцию была насмерть сбита машиной у своего дома. След­ствия по этому делу не было. Её лите­ра­турное наследие соста­вило шесть руко­писных томов стихов и поэм.
Светлан Семе­ненко, зани­маясь иссле­до­ва­нием эстон­ской поэзии ХХ века и многих её авторов, задер­жался в Таллинне на всю даль­нейшую жизнь. В потоке русских пере­водов «поэзии брат­ских народов», как это тогда назы­ва­лось, он открыл особый, эстон­ский, евро­пей­ский по звучанию поэти­че­ский анклав – от модерна 20-х годов до ритмов рока 70 – 80-х.
Сергей Довлатов основал в Нью-Йорке русскую газету «Новый Амери­канец», опуб­ли­ковал всё, что написал на родине и за двена­дцать лет своей амери­кан­ской жизни, и стал всемирно известным писателем.

---