Лите­ра­турный передвижник

Прощайте, писа­тели! Прощайте, лите­ра­турные собе­сед­ники! Я не верю в такую профессию – писа­тель. Я себя писа­телем не ощущаю. Я – никто, и, если когда-то на меня снизошла благо­дать, я тем более не дорожу писа­тель­скими компью­тер­ными играми. Прощайте, лошади, собаки и медведи! Я бегу к тиграм. Я бегу в Уссурийск.
Русский мужик, ломая шапку, идёт на поклон к корейцу: «Возь­мите меня!». Широко расставив корей­ские ноги, хозяин бывшего совхоза отмахивается:
«Пьяница!»
Этот холст ещё не написан. Но на Дальнем Востоке уже возрож­да­ется искус­ство передвижников.
Каждый русский человек – готовая книга. Даже неро­див­шиеся люди – жертвы аборта, мужской импо­тенции, женских болезней, обще­ственных ката­строф, случай­ного выки­дыша – тоже книги, но только остав­шиеся в руко­писи, не нашедшие своего изда­теля. Если считать, что писа­тель – охотник за судь­бами, человек с сачком, то Россия оказы­ва­ется бога­тейшим запо­вед­ником, который кишит всякой живно­стью. Чтобы стать чело­ве­ко­мкнигой, нужно жить непред­ви­денной жизнью, полной непред­ска­зу­емых опас­но­стей, крутых виражей. Нужно не иметь никаких ориен­тиров, компас сломан: где север? где юг? Нужно жить в среде посто­янно меня­ю­щихся правил, в диком мареве непи­саных и писаных законов. Всего этого у нас предо­ста­точно. Вот почему, когда группу писа­телей сажают в отдельный мягкий вагон и отправ­ляют катиться по Транс­сибу до самого Влади­во­стока с обеща­нием поить и кормить, пока­зы­вать разных людей, орга­ни­зо­вы­вать вечера и вече­ринки, писа­тели испы­ты­вают глубокое чувство счастья. И неважно пона­чалу, какая она – Россия: богатая или бедная, окаме­невшая или ползущая вперёд, – главное, чтобы крути­лись колеса воображения.
Наш вагон – лите­ра­турный пере­движник. В нём клубни пророс­шего свето­выми ливнями карто­феля – писа­тели, корнеплоды.
Конечно, это – плом­би­ро­ванный вагон. Степень его безопас­ности неве­лика, ибо в нашей стране вся безопас­ность уже давно собрана в одной большой конторе и насе­лению она прак­ти­чески не доста­лась, а писа­телям её выдают норми­ро­ванно, по талонам. Однако по заве­дённой когда-то традиции русский писа­тель сам по себе – плом­би­ро­ванный вагон, здесь только вовремя бы понять, куда ты едешь. Куда ты поедешь – туда тебя и повезут. Пастер­нака отпра­вили на Урал, Мандель­штама довезли до Влади­во­стока. Одного с почётом – заболел от ужаса, другого с позором – просто умер.
– Вон, – сказала мне моя очаро­ва­тельная спут­ница Валя, когда мы выез­жали из Влади­во­стока в Уссу­рийск, махнув на жилой квартал, в сторону гастро­номов, здесь ваш Мандель­штам и скончался.
В отличие от прошлых времён нынешние пастер­наки и мандель­штамы пока что едут в одном вагоне. Возможно, они измель­чали до того, что разницы между ними не видно, а может быть, измель­чало время и больше не выдаёт на-горá обре­ме­нённых гением и славой лиц и строк, но этого пока никто не знает – лите­ра­тура глядится из буду­щего, даже если за ней это будущее просве­чи­вает слабо. Во всяком случае, ручаюсь: мои смутные подо­зрения отно­си­тельно того, что писа­тели не умеют ладить между собой, не оправ­да­лись. Конечно, каждый из них вёз в вагоне свою собственную правду и был обла­да­телем уникальной твор­че­ской истины – рожде­ствен­ской звезды. Но каждый дели­катно согла­сился сыграть роль шара – боль­шого шара на елке, чтобы каждому разно­цвет­ному шару хватило на елке места, и обез­глав­ленная елка оказа­лась вполне нарядной. Водка и анекдот – вот что больше всего в одном вагоне сбли­жает писа­телей разных школ, даже если они никогда не читали друг друга. Да и зачем читать? Водка – главный орга­ни­затор равен­ства в России.
Я прице­пился к «пере­движ­нику» последним, уже в Хаба­ровске, и должен был знать своё место в спло­ченном коллек­тиве, но опять-таки благо­даря водке я смог неза­метно зате­ряться среди маститых долгой дорогой писа­телей. Я прилетел в Хаба­ровск ночным рейсом из Москвы. Это был какой-то странный «боинг» с араб­ской вязью надписей в местах общего поль­зо­вания – возможно, в нём когдато летали араб­ские принцы, но на этот раз в нём летели мы, небесные посланцы нашей родины. Это были хмурые люди с печатью страшной уста­лости на лицах. Каза­лось, они шли всю жизнь по глине и только по глине, по жёлтой чавка­ющей глине, и никуда не пришли, и здесь в само­лете глина высохла и присохла к их лицам и сапогам. Они как сели, так и уснули, слегка пере­кусив нехитрой пищей, и слабое, блеклое осве­щение ночного полёта усугуб­ляло их хмурость во сне. Зато Хаба­ровск встретил меня золотой осенью. Правда, по дороге в гости­ницу мне пока­за­лось, что здесь все води­тели – неви­димки, что машины ездят сами по себе, только с пасса­жи­рами, но это мисти­че­ское видение в конечном счёте рассе­я­лось: рули у них там япон­ские, с правой стороны.
Это был только первый знак беспо­кой­ства. В чистом городе Хаба­ровске с хорошо метён­ными улицами я оказался на главной площади, которую местный народ назы­вает Соборно-Комсо­моль­ской. Собор-новострой и памятник побе­дившим комсо­мольцам, которые, победив, разру­шили старый храм, два памят­ника нашей странной эпохе сожития несов­ме­стимых понятий, – вот мусор наших голов. Мучаясь неиз­бывной скукой всякого провин­ци­аль­ного города, но пора­жаясь бурым амур­ским волнам с белыми зави­туш­ками пены, я почув­ствовал отре­зан­ность этого куска обще­рос­сий­ского пирога. Билеты на Запад, в Москву, здесь стоят непо­мерных денег, распро­стра­не­нием книг никто не озабочен – вы чего, прави­тели русских земель, разве не знаете, к чему это приводит? Кто, пугая на каждом пере­крёстке распадом, насаж­дает распад, потеряв стра­те­ги­че­ское мышление, запу­тав­шись в сиюми­нутных инте­ресах? А на том берегу, через Амур, растут грибы-небо­скребы, и много­мил­ли­онная волна катится молча на Север. Об этом без толку шумит мало­мил­ли­онный Дальний Восток, его чистые города и нищие деревни. Только город­ские рынки Хаба­ровска и Влади­во­стока, полные чёрных груздей и лимон­ника во всех видах, пред­на­зна­чен­ного от всех болезней, и только женщины, как всегда, спасают от пани­че­ских настро­ений. Поев с писа­те­лями чёрных груздей, я отпра­вился в служебный отсек литва­гона и там до утра пил чай и ел шоко­ладные конфеты с провод­ницей в чёрных колготках, Таней, которой скоро стукнет пять­десят лет. Она тоже оказа­лась книгой. Женские книги судеб у нас прочнее мужских. Пусть не всегда стильная обложка, пусть пере­плёт остав­ляет желать лучшего, но зато жизненный пере­плёт в них захва­ты­вает на всю ночь. Я люблю русских женщин, хотя, может быть, не так, как Некрасов, без надрыва, без стонов люблю.
Наши мысли о нашей стране нахо­дятся в запу­стении. Я видел Горный Алтай и пора­зился разнице между его вели­чием и слабо­стью обще­на­ци­о­наль­ного инте­реса к его красоте и крае­вому развитию. Теперь я увидел Влади­во­сток, который мог бы быть архи­тек­турной жемчу­жиной Тихого океана, наравне с Сан-Фран­циско, но наши комсо­мольцы с хаба­ров­ского памят­ника этого не допу­стили. Великий город, стоящий на множе­стве сопок, с подъ­емами и спус­ками бегущих от океана улиц, с океан­скими лайне­рами в порту, заслу­жи­вает лучшей участи, похож на ещё не брошенную, но уже остав­ленную без ласки жену. Женская доля выпала нашему Владику.
Но где же тигры? Ушли в Китай? В Уссу­рийске всё напо­ми­нает – от мест­ного знамени до суве­ниров – о куда-то пропавших тиграх. В местном инсти­туте мне пред­ло­жили сказать будущим фило­логам пару слов о смысле жизни. Передо мной сидели девчонки с испу­ган­ными лицами и мобиль­ными теле­фо­нами. Я был их тигром. Им каза­лось, что я их сожру. В ауди­тории стоял стрекот теле­фонных клавиш. Из всей глобальной модер­ни­зации мира они выбрали только два пункта: теле­фоны и модно бритые лобки. Они писали маль­чикам прощальные признания в любви. А есть ли маль­чики? Кто они – ваши маль­чики? Их лица озада­чи­лись тупым пони­ма­нием, пред­ска­занным Соло­губом в «Мелком бесе». Я спросил: «Кто из вас не верит в Бога?» – никто не поднял руки. Я спросил: «Кто из вас верит в Бога?» – и опять никто не поднял руки.
Заря­див­шись таким родным адре­на­лином, я отпра­вился обедать с тремя мест­ными пред­ста­ви­тель­ни­цами куль­туры. В конце обеда мы рыдали от хохота. Его причины так никогда и не были опре­де­лены. Потом меня отпра­вили в местную корей­скую сауну поле­жать на полу на нефри­товых камнях и отдаться в руки корей­ской масса­жистки с когтями уссу­рий­ского тигра. Оттуда я вышел в беспа­мят­стве – лучшем состо­янии, в котором можно пребы­вать там, где люди – книги и мы все – заповедник.

Опуб­ли­ко­вано в журнале: «Октябрь» 2009, №4