В пользу романа

Много­знание ума не прибавляет
Гераклит Эфес­ский

Книги, увы, сопут­ствуют в жизни далеко не каждому. И не всякие книги. В последние годы стало особенно заметно, как, прене­брегая худо­же­ственным словом, бывшие чита­тели всё чаще обра­ща­ются к мему­арам, очеркам, вообще – к прикладной лите­ра­туре: то ли мода пришла, то ли человек измельчал, но они искренни в своём новом пристра­стии, объясняя, что там, мол, всё подлинно, одни случаи из жизни, а не досужие вы- думки писа­теля – не ведая, что как раз там автору всего легче покри­вить душой, пусть и нена­роком, и что лишь против собствен­ного вымысла, в романе, согре­шить невоз­можно (в романе? – но я для крат­кости и всякую худо­же­ственную прозу стану здесь имено­вать романом).
Спрос рождает пред­ло­жения, и многие изда­тели охотно берутся за сочи­нения, имеющие доку­мен­тальную основу. Стоит в анно­тации упомя­нуть, что в основу сюжета положен действи­тельный факт – и произ­ве­дение повы­ша­ется в цене: ему словно бы присвоен пресло­вутый знак каче­ства, хотя на самом деле для романа клеймо «Осно­вы­ва­ется на действи­тельных собы­тиях» явля­ется верным признаком неудачи. Оно преду­пре­ждает, что автор, скованный в работе обще­из­вест­ными фактами и мнениями, не имел возмож­ности полно­стью выра­зить себя.
Мне вовсе не хочется клей­мить здесь научно-попу­лярную или доку­мен­тальную лите­ра­туру как таковые. Без них молодые люди всту­пали бы во взрослый мир недо­рос­лями. В моло­дости хочется знать всё – вот и хорошо бы читать всё подряд, накап­ливая знания, чтобы потом пристроить их к какому-нибудь делу (непре­менно – к делу, потому что трудно понять энту­зи­а­стов-эрудитов, без устали попол­ня­ющих свой ум новыми данными, но не умеющих обра­тить их на пользу кому бы то ни было). И хорошо бы потом вовремя остановиться.
От автора попу­лярных текстов, неспе­ци­а­листа, неловко требо­вать скру­пу­лёз­ного знания пред­мета, да он и не знает, он же как правило не специ­а­лист в нём, и у него где-нибудь да вкра­дётся неточ­ность, что-ни- будь он да упустит, что-нибудь да приукрасит. И это не вся беда, гораздо хуже, что чтение прикладных сочи­нений, тем паче – газет, не только не требует вооб­ра­жения, но и гасит его за нена­доб­но­стью; оно же полно­стью вклю­ча­ется лишь при чтении худо­же­ственных текстов (сказанное отно­сится не к одной лишь лите­ра­туре: слепая верность любым источ­никам инфор­мации губи­тельна и для всякого вида искус­ства). Здесь, кстати, лежит и объяс­нение того, что многие к старости вдруг начи­нают не в меру инте­ре­со­ваться мему­а­рами в ущерб роману, словно фото­гра­фиями – в ущерб живо­писи: дело в том, что вооб­ра­жение с годами угасает, и воспри­ни­мать искус­ство стано­вится не под силу. Мемуары же доста­точно лишь принять на веру, при этом степень досто­вер­ности чужих припо­ми­наний уже несу­ще­ственна, ведь они чита­ются в возрасте, когда добытые факты всё равно невоз­можно приспо­со­бить к делу.
Тут, впрочем, всё связано одно с другим, и живое вооб­ра­жение не только необ­хо­димо для воспри­ятия худо­же­ственных текстов – оно ими же, в славной компании со сказ­ками и детскими играми, и разви­ва­ется. В конце концов, на чём мы все выросли? Да именно на романах и выросли… Ну, хорошо, отступлю на шаг назад: на худо­же­ственном письме. Оттого что сказки, расска­занные нам бабуш­ками, и они суть худо­же­ственная лите­ра­тура и романы. Нынешних детей не оторвать от теле­ви­зора, хотя отказ от книжки ради готовых картинок муль­тика – это поги­бель в заро­дыше всякой фантазии. А когда-то (я обра­щаюсь к собствен­ному далё­кому, дово­ен­ному детству) всё начи­на­лось с бабуш­киных сказок. Не было на свете теле­ви­зоров, мульт­фильмы в кино­те­атрах были совсем не частым удоволь­ствием, а вот домашние сказки расска­зы­ва­лись ежедневно, и детям прихо­ди­лось, слушая, каждому по-своему пред­став­лять себе то Кощея Бессмерт­ного, то Царевну-лягушку (между прочим, не такое это простое дело – не имея образца…). Потом, по мере взрос­ления, на смену устным сказкам прихо­дили книги, и труд вооб­ра­жения услож­нялся и уже никак не мог быть исключён. Но смею утвер­ждать, что он начисто исклю­ча­ется при рассмат­ри­вании на экране движу­щихся картинок: ну, бежит кошка за мышкой…
Здесь надо бы срочно огово­риться: меня могут посчи­тать ярым против­ником кине­ма­то­графа; в действи­тель­ности ж я большой его люби­тель. Всему, однако, своё место и время.
Что же до необ­хо­ди­мости всем чита­телям, какие есть, разжиться вооб­ра­же­нием, то я приведу лишь несколько фраз из прозы клас­сиков (чтобы не приво­дить в пример вообще всю их прозу), которые трудно или даже нельзя было бы понять, если не напря­гать вооб­ра­жение; в буквальном испол­нении они совер­шенно теряют смысл. Вот они:
…выходя… оставлял сапоги в сенях и отправ­лялся вновь на собственной подошве.
…имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
…то, что было грязно, так и оста­ва­лось грязным, не принимая привле­ка­тельной наружности.
…по стенам подни­мали ножку балетные снимки.
…они гово­рили мало, гово­рить было слишком темно.
…тяжёлый, словно всею жизнью напол­ненный гроб.
И так далее. Объяс­нять мета­форы никогда нет смысла. Просто над каждым из приве­дённых отрывков, надо заду­маться хотя бы на секунду, срав­нить с чем-то своим, вооб­ра­зить ситуацию.
Сегодня принято считать, что совре­менные дошколь­ники как раз благо­даря теле­ви­дению знают больше, чем прежние ученики, одолевшие, скажем, начальный курс; не спорю, это так, но и не совсем так, потому что разгля­ды­вать изоб­ра­жение – вовсе не то, что заду­мы­ваться над фразой. Беда же в том, что кино с его гото­выми картин­ками (и теле­ви­дение, есте­ственно, но я опять буду поль­зо­ваться общим термином) предъ­яв­ляет к вооб­ра­жению довольно скромные требо­вания, и зрители посте­пенно привы­кают обхо­диться почти без оного; им больше не нужно выду­мы­вать своего Кощея, если его портрет уже всем пока­зали на экране (я имею в виду только зрительный ряд фильмов, но не диалоги, которые в прин­ципе могут иметь собственную, отдельную ценность именно как факты лите­ра­туры). Бывает, что важные мелочи на изоб­ра­же­ниях пропа­дают без толку, оттого что глаз попросту не знает, на чём нужно оста­но­виться – на плохо повя­занном галстуке, на манерно отто­пы­ренном мизин­чике дамы, пьющей чай, на размо­ченных кусочках биск­вита… Авторы фильма, конечно, могут помочь, допу­стим, наез­дами, голосом за экраном, но это будет уже наро­чито, грубо. Зато в худо­же­ственных текстах не бывает лишних слов: каждое, если уж напи­сано, что-то значит для писа­теля, в противном случае он бы им прене­брёг. Если он, например, одевает своего персо­нажа в корич­невый костюм, то это уже целая характеристика.
Если угодно, вот развёр­нутый пример.
Не знаю, экра­ни­зи­рован ли рассказ Набо­кова «Весна в Фиальте», но позволю себе пред­ста­вить, как выгля­дела бы в кино его развязка. Там три персо­нажа уезжают из города на жёлтой спор­тивной машине – и разби­ва­ются. В фильме нам, веро­ятно, мельком пока­зали бы заме­ча­тельный яркий авто­мо­бильчик, а потом – безрас­судную гонку по серпан­тинам, то ли азарт, то ли отча­янье в глазах води­теля, стрелку спидо­метра, дрожащую у неве­ро­ятной цифры, колесо, сколь­зящее у самой кромки, над пропа­стью, разо­рванный, исте­ка­ющий тормозной жидко­стью шланг… А перед всем этим – трое садятся в машину и уезжают, не более того. Уезжают – но это уже почти финал фильма, – а у зрителя нет дурных пред­чув­ствий, он, скорее всего, пред­вку­шает happy end, какую-нибудь голубую дорогу вдаль, с машиной, трога­тельно, как Чарли Чаплин с тросточкой, умень­ша­ю­щейся в перспек­тиве. Но вот как это звучит у Набо­кова: перед выездом этот жёлтый, похожий на жука «авто­мо­биль стоял ещё непо­движно, гладкий и целый, как яйцо…». Я очень хорошо помню, что, читая рассказ впервые, на этом месте с абсо­лютной уверен­но­стью почув­ствовал, что автор непре­менно разо­бьёт машину – и с такою тревожной уверен­но­стью и читал дальше. Он и разбил. Подобное пред­чув­ствие беды не пере­дать изоб­ра­же­нием, не внушить сред­ствами кино, при всех его цвете, звуке и стерео­скопии. Но одно точное слово писа­теля – и я уже знал всё наперёд. Только позже, размышляя о прочи­танном, я пред­ставил проис­хож­дение своей догадки: в Начале было яйцо! Машина была жёлтой, как яичный желток, который можно увидеть, лишь разбив скор­лупу. Само же яйцо как предмет – символ хруп­кости, и у чита­теля после набо­ков­ской строки оста­ётся неосо­знанный привкус несо­от­вет­ствия: целый, как яйцо? Оно же тронь – и треснет… Эта мимо­лётная непра­виль­ность и создала пред­чув­ствие скорого несча­стья, авто­мо­бильной ката­строфы – ещё не описанной, но уже предъ­яв­ленной воображением.
Излишне гово­рить о том, что и Набоков тоже не был очевидцем крушения. Зато можно гово­рить о том, что и обык­но­венно сцены, в которых автор даёт волю фантазии, как правило, выходят живее и прав­дивее (это не оговорка) тех, что честно списаны с натуры, если только (непре­менное условие) особенно поза­бо­титься о слоге: стиль, оказы­ва­ется, чужд фальши. При скру­пу­лёзной отделке фразы как-то само собой полу­ча­ется, что несо­об­раз­ности и ложные утвер­ждения прояв­ля­ются как дурно напи­санные места, и добро­со­вестная работа над стилем приводит к изгнанию неправды. Трудно оспо­рить Жюля Ренара, когда-то определившего:
«Плохой стиль – это несо­вер­шен­ство мысли».
То же – и о персо­нажах прозы. Автор худо­же­ствен­ного произ­ве­дения всегда знает, что пережил, что думал, думает и как соби­ра­ется посту­пить его вымыш­ленный герой, то есть знает всю правду; кое-что потом оста­ётся про запас в писа­тель­ской памяти, а кое-что зано­сится на бумагу для чита­теля; обо всех тонко­стях его биографии можно спро­сить у писа­теля и он ответит. Автор же доку­мен­тальной вещи, о ком бы ни писал, никогда не может пору­читься за досто­вер­ность слов своего персо­нажа; пусть даже они взяты из какого-нибудь подлин­ного письма того, но недаром тот доверил их частной записке пером, а не произнёс – быть может, никогда не мог бы произ­нести вслух, – и значит, исполь­зо­ванные в прямой речи мемуара, они будут неправдой.
Давая волю вооб­ра­жению, пишущий человек осво­бож­да­ется и сам, и на ум ему приходит нечто давно припа­сённое и хорошо обду­манное. Тот же Набоков в размыш­ле­ниях о Гоголе утвер­ждал, что: «Внешние впечат­ления не создают хороших писа­телей; хорошие писа­тели сами выду­мы­вают их в моло­дости, а потом исполь­зуют так, как если бы они и в самом деле суще­ство­вали», а Феллини написал совсем уже прямо: «Чем вернее ты воспро­из­во­дишь действи­тель­ность, тем скорее скаты­ва­ешься к подделке».
У каждого писа­теля – свой опыт и свой метод: одни, задумав роман, отправ­ля­ются в так назы­ва­емые твор­че­ские коман­ди­ровки, чтобы собрать какие-то мате­риалы, а самое малое – хотя бы нады­шаться подхо­дящим воздухом, другие – просто пыта­ются поде­литься всем, что набо­лело в душе, что наки­пело… Однако первым – надобно знать меру.
Здесь я вынужден обра­титься к собствен­ному опыту.
Я всегда очень много читал (романы и стихи), благо места моей инже­нер­ской службы распо­ла­га­лись либо в приго­родах Москвы, либо на далёких её окра­инах, и ежедневная долгая дорога бывала необык­но­венно удобна для спокой­ного чтения. Мои коллеги, попут­чики, тоже не отры­ва­лись в элек­тричках или в служебных авто­бусах от книг, но большей частью – специ­альных, или от пери­о­дики, но – научно-попу­лярной. Есте­ственно, не чужд был подобных инте­ресов и я, недавний студент во всяком случае, не пропускал свежих номеров таких журналов, как «Наука и жизнь», «Знание – сила» или «Техника – моло­дёжи». Однако посте­пенно у меня стало сгущаться подо­зрение, что такое чтение мешает моему собствен­ному письму, словно после него в голове скап­ли­ва­ется бумажный мусор, который всякий раз надо убирать прежде, чем заняться делом; иногда на уборку поме­щения уходило всё свободное время. Конечно, я немед­ленно проделал опыт, и стоило мне на пару месяцев забыть о разного рода зани­ма­тельных физике и меха­нике, как стихи начали прихо­дить охотнее. Не утруждая себя форму­ли­ровкой этого фено­мена, я просто сделал прак­ти­че­ские выводы, пере­став инте­ре­со­ваться просве­ти­тель­ской лите­ра­турой в пользу лите­ра­туры худо­же­ственной, тем более, что у меня давно уже (вовремя, в юности) набра­лась, как теперь бы сказали, изрядная база данных по многим обла­стям знаний, и даль­нейшее беспо­ря­дочное их накоп­ление стано­ви­лось пустым делом, оно имело бы смысл лишь если б от этого была возможна отдача – когда б они годи­лись для какой бы то ни было работы.
Недавно я прочёл где-то, что просве­щённым следует считать не того чело­века, который знает всё, а того, кто знает, где взять то, чего он не знает. Собственно, тому же меня научили и в инсти­туте (а я кончал труд­нейший – авиа­ци­онный): мои одно­курс­ники, пона­чалу смущённые объёмом препод­но­симых нам знаний, испод­воль пришли к выводу, что всего запо­ми­нать и не надо, а надо, имея за душой упомя­нутую выше базу, пони­мать задачу и при необ­хо­ди­мости знать, каким спра­воч­ником восполь­зо­ваться. Смею считать, что я избежал многих неудобств благо­даря знанию такого адреса. Что же до бумаж­ного мусора, то он не отвлекал больше, чем я и удовле­тво­рился, не дав себе труда вник­нуть в суть явления, как это позже сделал Иосиф Брод­ский, выведя: «Знаю по своему опыту, что чем меньше инфор­мации полу­чает мой мозг, тем сильнее рабо­тает вооб­ра­жение». И даже, добавлю, тем ближе и ниже стано­вится порог сочув­ствия чужой боли.
Вооб­ра­жа­емый мир не так уж далёк от нас: с детства все мы видим его суще­ству­ющим парал­лельно с нашим, реальным. Это мир сказок, а потом – книг, это мир пона­чалу детских, а позже и взрослых выдумок и игр, без которых ничего не сдела­ется на свете. Да, никакое дело не сдела­ется лучшим образом, если работник не увидит в нём хотя б отзвуков игры, а увидев – и срабо­тает играючи. Работа же худож­ника или писа­теля и подавно – игра, от начала до конца; у них это – серьёзно. Это серьёзно и у детей, в игре они учатся жизни, разыг­рывая выду­манные роли взрослых. Девочки играют в куклы, вооб­ражая, что это – живые люди: куклы ходят друг к другу в гости, пьют чай со сладо­стями, бесе­дуют за столом о чём-то для себя важном, иногда – ссорятся, всё это пона­рошку, но так и персо­нажи романов встре­ча­ются друг с другом, иногда – пьют вместе чай, а иногда ссорятся и много чего ещё делают такого, что приду­мает за них писа­тель, пере­жи­ва­ющий в уме всё, что с ними проис­ходит; не обладая вооб­ра­же­нием, роман не напи­шешь, но и наоборот: не читая романов, вооб­ра­жение не разо­вьёшь – та- кой полу­ча­ется замкнутый, закол­до­ванный по-доброму круг.
И всё-таки: для чего люди читают книги?
Если речь идёт о прикладной лите­ра­туре, то ответ прост: для полу­чения инфор­мации – неважно, из простой любо­зна­тель­ности или для исполь­зо­вания в работе. Если же гово­рить о лите­ра­туре худо­же­ственной, то многие решат, что – для полу­чения эсте­ти­че­ского удоволь­ствия: не могут же романы быть прими­тив­ными источ­ни­ками знания, да и научить жить, дать какие-то рецепты пове­дения они тоже не могут. И не должны. Правильный ответ может пока­заться неожи­данным: романы и стихи чита­ются тоже для полу­чения инфор­мации, но не факти­че­ской (иначе зачем бы по нескольку раз пере­чи­ты­ва­лись любимые книги?), а той, что припа­сена в неких тайниках умов самих чита­телей. Иными словами, худо­же­ственные тексты тоже явля­ются источ­ником инфор­мации, возможно, даже более щедрым, нежели доку­мен­тальные, просто мы извле­каем из них не отдельные сведения или числа, а – новые собственные сооб­ра­жения и выдумки, вдруг возни­ка­ющие при чтении из попутных ассо­ци­аций, воспо­ми­наний, неча­янных срав­нений: мысль чита­теля цепля­ется за какую-нибудь неожи­данную мета­фору или просто за удачно напи­санную, точную фразу, или… да за что угодно, за любой намёк и тогда начи­нает жить само­сто­я­тельно, ища продол­жения, плодя себе подобных и приводя к догадкам и откры­тиям, часто даже не имеющим общего с прочи­танным текстом – вплоть до мыслей о вечности и о Боге.
В другой раз, при очередном пере­чи­ты­ваньи того же романа, чита­теля может задеть иная, нежели раньше, мета­фора, и в его уме обра­зу­ется новая ассо­ци­а­тивная цепочка…
В свете этого стано­вятся нестраш­ными крамольные, каза­лось бы, слова Шопен­гауэра: «Надо меньше читать и больше думать», – потому что не одни лишь изящные затеи вроде сочи­нения новелл, но и многие, многие случаи в нашем бытии суть игры вооб­ра­жения. Не дай ему волю, и тогда что последние изве­стия по радио, что бабуш­кины сказки – всё будут пустые слова. Этак даже к описанию триде­вя­того царства оста­нешься равно­душным, пока не вооб­ра­зишь себя – в нём, со всеми приклю­че­ниями в пути.
Но, сумев вооб­ра­зить, уже не грех затро­нуть и высокие материи, вплоть до темы вечности, оттого что вечно само насто­ящее искус­ство, и оттого, что насто­ящее искус­ство создано вымыслом – тут доста­точно вспом­нить творения клас­сиков. Великих обес­смер­тили отнюдь не доку­мен­тальные работы, вечными оказа­лись лишь произ­ве­дения, рождённые вооб­ра­же­нием: не секрет, что реаль­ность не имеет отно­шения к вечности.