Здрав­ствуй, Москва

ПО ПУТИ В РАЙ…

Я стояла на оста­новке, как на распутье. Направо пойдешь – никуда не придешь, налево пойдешь – только время убьешь… А времени оста­ва­лось не так уж и много. И каза­лось, что значи­тельно только прошлое. Будущее не просмат­ри­ва­лось… Хотя надо мной прости­ра­лось чудесное москов­ское небо. Голубое, как розовая мечта.
У Хулио Корта­сара есть знаме­нитая новелла «Пресле­до­ва­тель». О гени­альном саксо­фо­нисте Чарли Паркере. У него было свое отно­шение со временем, его пред­чув­ствие: «Сегодня я играю Завтра», «Время – это не мешок, который наби­ва­ется чем попало. Все вокруг резина. Вроде все твердое, а смот­ришь – рези­новое. Только не сразу растягивается…»
Мой рези­новый чемодан набит чем попало. Старо­модный, обтре­панный, без всяких коле­сиков, с поте­рянным замком и ключами, оторвав­шейся ручкой, с годами он стано­вится совер­шенно неподъ­емным. Неужели все это было со мной. Иногда я оста­нав­ли­ва­лась, сади­лась на него и думала: когда появился чемодан? С самого начала или потом… И сколько в него еще можно запи­хать, всунуть…
Опыт лежал на дне… рядом с негла­жен­ными стоп­ками воспо­ми­наний. Когда-то… давным-давно из Москвы прие­хала моя подруга Вита, попро­сила помочь. Ей нужно было сделать интервью с пред­се­да­телем Ташкент­ского куль­тур­ного центра Романом Григо­рье­вичем Рабичем.
Вот тоже судьба. Всю жизнь он мечтал жить в Израиле, обяза­тельно в Иеру­са­лиме. И все полу­чи­лось. Но в первый же (по-моему) год в новом иеру­са­лим­ском районе Гило его насмерть сбила машина. Плохо видел. Все время был радостно возбужден. Рассеян. Цити­ровал Маршака: «По горной царственной дороге /Вхожу в родной Иерусалим./ И на святом его пороге/Стою смущен и недвижим». И все. Недви­жимо и навечно …
Мало кто пред­видит свое будущее. И знает, что будет дальше… Мне такие не встречались.

Роман Григо­рьевич жил в маленьком очень чистом домике с пали­сад­ником. Мальва у забора. Ночная краса­вица вдоль дорожки.
Принял нас сердечно, даже с неко­торой гордо­стью – вот, и по его душу стали наез­жать корре­спон­денты из Москвы. Бесславно зани­мался он исто­рией бухар­ских евреев. И на этой теме не приобрел, ни славы, ни денег, ни учеников, только извест­ность в маленьком кругу посвященных.
Пока они разго­ва­ри­вали, я рассмат­ри­вала старинные фоли­анты, которые никогда не видела. Когда я их доста­вала, хозяин вздра­гивал. Книги я держала «вверх ногами» и откры­вала не с той стороны. Он меня что-то спросил (на идиш, как потом выяснилось).
– Мы не пони­маем! – сказала моя подруга.
Затем после­довал вопрос на иврите.
Пауза повисла в тишине и пропала.
– Давайте лучше пить чай в саду.
Чаепитие это было нето­роп­ливым, чай зеленым, варенье из орехов вкусным.
Вита очень смешно расска­зы­вала, как она рабо­тала у Сергея Ивано­вича Григо­рьянца в «Глас­ности» и как ей все время каза­лось, что за ней следят.
Роман Григо­рьевич – о бухар­ских евреях и своем куль­турном центре.
Я вспом­нила, как ходила за водой в соседний, рядом с Турке­стан­ской улицей, Бухар­ский пере­улок, где прожи­вали одни бухар­ские евреи. «Белой костью», как себя пола­гали другие евреи, – в народе не считались.
Низко­рослые худые мужчины, глаза­стые дети на тонких ножках, заму­ченные женщины в красивых газовых покры­валах на голове, расшитых золо­тыми пайет­ками, чуть шеве­ля­щихся на ветру. И это было един­ственное живое прояв­ление неве­домой нам жизни. Они держа­лись особ­няком. Их назы­вали яхуди (иудей), исроил (израиль) и джигут (еврей). Разго­ва­ри­вали непо­нятно на каком языке. Фарси? Таджик­ский? Русский знали плохо. У них часто кто-то умирал. Из-за заборов доно­си­лись громкие плачи, песни, напевы прощания. И странные звуки музы­кальных инстру­ментов выво­ра­чи­вали душу. Как будто флейта. Зурна?
Ах, сколько потом у меня было друзей (бухар­ских евреев), ярких, талант­ливых, неза­бы­ва­емых, до сих пор звучащих неуми­ра­ющим многоголосьем.…Одна Марьям Якубова (узбек­ская Ранев­ская) чего стоила. Эсон Кандов, Илюша Малаев, Муххабат Шамаева. Друг нашей семьи Эдик Малаев. Его убили в Нью-Йорке десять лет назад.
Подруга уехала. Встреча забы­лась. Но однажды мне позвонил Роман Григо­рьевич Рабич:
– Вы, кажется, филолог? Не могли бы в нашем центре детям читать лекции по еврей­ской литературе?
– Я???? Что вы? Ничего не знаю, да и какой я теперь филолог…
– Это не страшно! Почи­тайте. Поза­ни­май­тесь, полезно во всех смыслах.
– У меня нет времени, книг, желания…
– Поверьте, это очень инте­ресно, не отка­зы­вай­тесь! Книги я вам дам с удоволь­ствием. Начните со сказок. Послу­шайте, какой зачин: «Во времена царя Саула …»
Инте­ресно было бы узнать – кто это? Саул? Первый царь…
Что я знала? Фейхтван­гера, Шолом Алей­хема (и только потому, что мама мне сносила мозг, уверяя, что она его внучатая племян­ница, не верила и никогда не прове­ряла, а зря, наверное), Эрен­бурга, Бабеля, Маршака, Ильфа, любимцев публики – Ойстраха, Райкина, Дуна­ев­ского, Утесова, Бернеса. Еврей­ские анек­доты и песни сестер Берри.
Обык­но­венное куль­турное меню совет­ского чело­века любой национальности.
Мое первое выступ­ление в куль­турном центре закон­чи­лось бурными апло­дис­мен­тами. На бис испол­нила (с выра­же­нием) «Хад гадья». Папа научил меня, шести­летнюю девочку, расска­зы­вать про одного козленка, но только не на утрен­нике в детском саду, не в школе и не на улице. А так… где угодно!
В зале Центра были взрослые и дети. И слушали они с таким непод­дельным инте­ресом и внима­нием, меня?!!! Простите люди, что я ужас­ну­лась. Молча­ливые евреи, не знающие ничего, встре­ти­лись впервые. Обычно они знали все обо всем лучше всех. И гово­рили громко. С цита­тами из русской клас­сики. Во весь голос звучали на нашей улице Двена­дцати тополей – знаме­нитые врачи, мате­ма­тики, ученые, инже­неры, профес­сора, орде­но­носцы, был даже один выда­ю­щийся юрист, прини­мавший участие в Нюрн­берг­ском процессе.
По-русски не умели разго­ва­ри­вать только тетя и дядя моего папы. О них он нежно забо­тился. Старые и красивые Эстер и Аарон. Я их стес­ня­лась в детстве. Сейчас только лица вспом­нила. Испуг в глазах. Комната без окна. Часы, которые не ходили. Паутина в углах. Тусклое звучание чужой речи, невкусные запахи, старо­модные туфли, спущенные чулки на тонких ногах. Я не знаю, когда они умерли…
Уроки лите­ра­туры я вела в детской еврей­ской воскресной школе, дирек­тором которой меня радостно назна­чили. Я сопро­тив­ля­лась. Хорошо пони­мала – от безыс­ход­ности меня зовут. Нет людей, нет знающих… Нет денег. А ехать нужно. Центр пытался делать невоз­можное. Ташкент не Москва, поезд три дня шел, новости – три года, знания – деся­ти­ле­тиями. Были энту­зи­асты, не было лидеров просвещенных.
Этот период моей жизни достоин романа. И не одного. Но недаром я завидую только одному чело­веку – Ираклию Луар­са­бо­вичу Андро­ни­кову – я хотела бы, как он, расска­зы­вать всем свои истории, похожие на байки и анекдоты…
Препо­да­ва­тель­ница Торы носила парик. Шляпу. И длинную юбку. По обра­зо­ванию мели­о­ратор, в ее речи часто звучали зага­дочные слова: песко­вание и глино­вание. В иудаизм впала, как в ересь, шаг влево, шаг вправо – расстрел на месте – такая педа­го­ги­че­ская метода. Но время от времени у нее падал парик вместе со шляпой, или, осту­пив­шись, она теряла юбку. Откры­ва­лось милейшее испу­ганное личико и старенькое белье. Дети ее жалели. Но на уроках бало­ва­лись и ничего знать не хотели.
Учителя иврита вече­рами учились сами, а по воскре­се­ньям сеяли разумное, доброе, вечное, учили грамоте детей. Сами с трудом выво­дили буквы справа налево, не могли привык­нуть, что все буквы согласные, гласных нет, обозна­ча­ются они при помощи точек и прочерков под или над буквой, и назы­ва­ются огла­совки. Взды­хали и разво­дили руками. В классе (на родной кирил­лице) висел плакат: «Учи иврит, в раю никто не говорит по-русски». Все соби­ра­лись только в рай.
Однажды спро­сила у детей, где, по их мнению, нахо­дится гора Арарат.
– В Израиле! – радостно проорали они.
После уроков я вышла к роди­телям в фойе, спро­сила их:
– В Армении! – гордо ответ­ство­вали отцы, сразу вспомнив армян­ский коньяк «Арарат» и футбольную команду. И я узнала, что коньяк делают из вино­града, произ­рас­та­ю­щего в Арарат­ской долине, что Шустов Николай Семе­нович стал произ­во­дить этот коньяк еще в 1877 году. И что футбольная команда «Арарат» – не очень…
– А кто такой Ной? – сделала я еще одну попытку.
– Вы коньяк любите? Я тоже! – заго­вор­щи­чески улыб­нулся мне чей-то лысый дедушка. – «Ной» не доста­нешь… коллек­ци­онный, на экспорт!
– А Ноев ковчег?
– Головой отвечаю: такого коньяка в мире нет. Но я что-то слышал. Корабль что ли…
Уроки географии (для взрослых и детей) пригла­сила вести своего друга детства Михаила Герделя. Его предмет назы­вался «География Израиля» – вот тогда мы все и узнали с кем граничит страна… И до сих пор знаем!
А ковчег все плывет… С чистыми и нечи­стыми…. И Миша доплыл до Австралии…
Вспо­минаю… как моя любимая соседка, Валька, осеняя себя крестным знаме­нием, поставив перед собой икону Божьей матери, заде­шево выпе­кала гомен­таши и пончики. Никакие евреи не согла­ша­лись печь за столь ничтожную сумму. Она врыва­лась ночами с криками: «Тесто не подни­ма­ется!», «Сахарной пудры не хватит!», а однажды в пять часов утра ездили с ней в какую-то махаллю поку­пать воро­ванный мак для начинки. Был период, когда в Узбе­ки­стане не разре­шали прода­вать мак (видимо, боро­лись с наркоманией).

К Пуриму, специ­ально напи­сала пьеску для детей, приду­мала костюмы, вместе с роди­те­лями укра­сила тоск­ливый актовый зал, но пойти на праздник не могла, потому что умирал мой любимый курц­хаар Лотар… Сын в Питере. Муж – в Москве. Чума … чумка…
Но не пойти я тоже не могла.
Чтобы спасти праздник, узбек­ские друзья прислали на помощь свою дочь Азизу поде­жу­рить, давать псу лекар­ства и питье. Встре­тить доктора…
Пурим-шпиль полу­чился веселым, гомен­таши доста­лись даже роди­телям, костюмы пода­рены, все были радостны и смеш­ливы: «Пурим, пурим – всех вас дурим»… Папы обни­мали меня почти нежно…не в самых светлых углах.
Никогда в жизни я так не летела домой. Тряс­лись руки. Оста­нав­ли­ва­лось сердце. Умер, умер!!! – пони­мала я. Оста­вила одного. Бросила! Ради чего? Что мне Гекуба? Зачем мне праздник, который я никогда не отмечала?
Возле подъ­езда стоял мой вечный друг ( давно умер, но я так не считаю – не хоро­нила, в гробу не видела, просто, в очередной раз поте­рялся, запил, загулял, на травку подсел) и курил «Приму».
Прекрасный несо­сто­яв­шийся доктор!
– Умер? – заорала я.
– Не знаю.
– А что ты тут стоишь?
– Тебя жду. Как прошел праздник?
– Лотар же умирает!
– Поду­маешь, собака. Я людей спасал от чумы, холеры, оспы, укусов гюрзы. А когда у Валерки был триппер…
– Сто раз слышала! Давай скорей!
Уже с порога увидели кровь. Несчастный пес лежал посреди комнаты на полу почти без движения. Нос сухой и горячий. Дышал хрипло, преры­висто, редко. Из него капала кровь…
Прибе­жала Валька. Потом Петрова. С тряпкой носи­лась юная Азиза. Я плакала без остановки.
– Так, девочки, выно­сите все из кухни, на пол поло­жите клеенку. Я побежал за водкой. Приго­товьте марган­цовку и клизму.
Пере­та­щили мебель. Приго­то­вили опера­ци­онную. Я держала Лотара на руках, никому не позво­ляла даже приближаться.
Быстро вернулся доктор и с порога радостно сообщил:
– Я две бутылки водки купил!
– Но он же такой маленький, в него не поме­стится литр.
– При чем здесь он? Я нам купил! Положи собаку на пол и держи пасть открытой, а ты, Валь, (кстати, она тоже была врачом) набери клизму самую большую. Все, с Богом!
И Валя перекрестилась.
Экзе­куция продол­жа­лась долго. Или мне так каза­лось. В пасть псу было залито больше, чем полбу­тылки водки. Несчастный мотал головой, захле­бы­вался, а водка стекала по моим рукам, кото­рыми я пыта­лась утирать слезы. В это время псу совсем в другое отвер­стие влива­лась марган­цовка. Я никогда не видела столько дерьма. Нет! Видела, конечно, но в другом каче­стве, человеческом.
Через час подмытая собака, завер­нутая в детское одеяльце, спала у меня на руках!
– Ну, что девчонки! За Пурим! – сказал доктор, разливая…

Р.S. Имена и фамилии подлинные.