Пардес

Я решаюсь изло­жить, по возмож­ности кратко, то, что произошло на-днях, точнее, в одну из этих ночей. Должен ли я объяс­нять, почему выбран такой заго­ловок? Слово «пардес» озна­чает сад, а также Путь познания. Опасный путь, на котором можно погиб­нуть, не дойдя до цели. Думаю, этого пояс­нения будет достаточно.
Как всегда, я лёг в поло­вине двена­дца­того, чтобы спустя полчаса окон­ча­тельно убедиться, что не усну. Надо чем-то заняться, а не пичкать себя таблет­ками. Пришлось одеться, я вышел, оставив часы на ночном столике,
Чоран расска­зы­вает, как он сражался с бессон­ницей: колесил ночами до изне­мо­жения на вело­си­педе. Я шёл пешком. Я двигался как автомат, то, что со мной проис­хо­дило, можно было принять за продол­жение сна, но эта гипо­теза не выдер­жи­вает критики. В полу­тьме я слышал стук своих шагов по асфальту. Ночью улицы кажутся незна­ко­мыми. Я прибли­жался к тёмной массе дере­вьев, это был Англий­ский сад, известная досто­при­ме­ча­тель­ность нашего города, правильней было бы назвать его лесом. Стоит только сойти с главной аллеи, и тропинки, ветвясь и пропадая, и появ­ляясь вновь, увлекут вас в шорох трав, мрак и шёпот дере­вьев. Он огромен, этот сад. Он похож на еврей­ский Пардес, о котором только что сказано; поздний час усугубил сход­ство. Я старался не слишком удаляться от аллеи, рассчи­тывал выйти где-нибудь возле Север­ного клад­бища и вернуться домой ночным автобусом.
Небо заво­лок­лось, я больше не видел звёзд. Несколько времени погодя холод пробрал меня, оказа­лось, что я сижу, ловлю свои усколь­за­ющие мысли, боясь уснуть тут же на скамье. Чаща поре­дела, и пока­за­лись огни. Я понял, что сбился с пути, но это меня не смущало. Ночь пока­за­лась мне короткой. Тусклое серебро рассвета покрыло булыжную мостовую. Один за другим гасли тлеющие фонари. Окна мёртвых домов блестели, как слюда. Здесь совсем не было машин; облуп­ленные фасады, зияющие подво­ротни, тротуары, истос­ко­вав­шиеся по ремонту, – я очутился на дальней окраине.
Всё же любо­пытно было узнать, что это за район. Как назы­ва­ется улица? Щитки с номе­рами домов, полу­круглые под угло­ва­тыми фона­ри­ками, напом­нили мне далёкие времена. Солнце блес­нуло в просвете улицы, и я разо­брал, наконец, надпись. Так и есть! Название пере­улка было начер­тано по-русски.
Кто-то выбежал из ворот: девочка лет двена­дцати. А мы тебя ждём, сказала она. Я силился вспом­нить, как её зовут. Куда ты пропал? Лида, возразил я, мне кажется, я заблу­дился, мне пора домой. Хотел спро­сить, как дойти до ближайшей станции метро. Но тут же спохва­тился, что ника­кого метро ещё не суще­ствует. Да и что значит: домой? Я был дома. Мы всту­пили в сумрачную прохладу двора. Я узнал высокий, сверху косо осве­щённый бранд­мауер, пожарные лест­ницы, рёбра старой снего­та­ялки. Солнце свер­кало в стёклах верхних этажей, где-то там было и наше окно. Ничего не изме­ни­лось. И я рассме­ялся от счастья.
Все стали в кружок. Тыча пальцем в каждого, я приго­ва­ривал: «Заяц белый, куда бегал, в лес дубовый, что там делал?..»
На минуту я замеш­кался. Неужели забыл считалку?
«Лыки драл, куда клал? Под колоду. Кто украл?..» Магия ритма несла меня дальше, «вынь, положь, кого берёшь, как замуж выдаёшь?» – круг замкнулся, я стоял, как вкопанный, с протя­нутым пальцем. Это была Феня.
Феня, Фенечка, дочь двор­ника, смуглая, черно­глазая, слегка косящая, в которую мы все были влюб­лены. Она смот­рела на меня и мимо меня.
Я пробор­мотал: «Тебе водить». Кто-то подбежал к доске, ударил ногой, палочки рассы­па­лись, и все броси­лись прятаться кто куда. Для тех, кто забыл, напомню, что игра заклю­ча­ется в том, чтобы неожи­данно за спиной у водя­щего выско­чить из укрытия и, ударив ногой по доске, вновь раски­дать палочки. После чего водящий соби­рает их заново, опять начи­на­ются поиски, и так до тех пор, пока он не отыщет всех. Феня сидела на корточках возле доски, лежащей на кирпиче так, что один конец был на земле, а другой висел в воздухе. Двена­дцать палочек были собраны, пере­счи­таны и уложены на краю доски. Раз, два, три… – она выпря­ми­лась, приложив руку козырьком к глазам.
«Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать».
По лест­нице чёрного хода, прыгая через ступеньку, я взбежал на второй этаж, подкрался, как тать, к окошку. Смуглая девочка в платье, не дохо­дившем до коленок, стояла в нере­ши­тель­ности посреди двора. Я не мог оторвать от неё глаз. Вдруг, почув­ствовав мой взгляд, она обер­ну­лась – я отпрянул от окна. Выждав немного, я снова выглянул. Её не было. И почти сразу же послы­ша­лись осто­рожные шаги. Она подни­ма­лась по лест­нице. Она не боялась, что кто-нибудь выбежит из другого выхода, в проти­во­по­ложном углу двора. На цыпочках я поднялся ещё выше. Больше ничего не было слышно. С коло­тя­щимся сердцем я стоял между маршами. Добрав­шись до площадки третьего этажа, поглядел снова. Двор по-преж­нему был пуст. Я понял, что она вышла и напра­ви­лась на поиски в другой угол двора. Тут-то и можно было выско­чить и топнуть по доске с палоч­ками. Но я медлил.
Я обер­нулся. Феня стояла передо мной. Сердце моё оборва­лось. «А вдруг кто-то выскочит?..» – проле­петал я, понимая, что дело не в этом. Игра уже не имела ника­кого значения.
Она молчала. Мы стояли друг перед другом, она была чуть выше меня, тоненькая, в тёмно-оран­жевом платье, которое удиви­тельно шло к её смуглой коже, в носках и санда­лиях. Чёрные глаза косили, непо­нятно, смотрит ли она на тебя или мимо. Мы пере­ми­на­лись в расте­рян­ности, мы были одни, так никогда ещё не было.
Огля­нув­шись, я быстро сказал: «Пойдём со мной». Она подняла брови.
«Бежим, пока никто не видит. Здесь неда­леко… Феня, – продолжал я, – ведь я вернулся из-за тебя!»
По правде сказать, эта мысль пришла мне в голову только сейчас.
«Откуда это вернулся?»– сказала она надменно.
«Оттуда. Надо только пройти через сад. Там можно запу­таться, пока дойдёшь до другого конца. Я знаю дорогу».
«Да ну тебя», – сказала Феня.
Мы топта­лись, не зная, что сказать друг другу.
«Ну я пошла», – сказала она.
Со двора доно­си­лись голоса, видимо, там начали сызнова считаться, игра возобновилась.
«Подни­мемся на минутку, а то ещё кто-нибудь прибежит прятаться». Я тащил Феню за собой наверх.
Она выдер­нула руку, оста­но­ви­лась и спро­сила: что такое Пардес?
Тут я вспомнил, что ничего ещё не знал в то время, – как же она могла спра­ши­вать, если я не упоминал о Пардесе?
Всё же я ответил:
«Закол­до­ванный сад. Там однажды три мужика решили прогу­ляться, три мудреца. Одного звали бен Сома, другого бен Абуя, а третьего… забыл, как его звали. Попро­сили Акибу…»
«Акибу?»
«Ну да, такое имя. Попро­сили пойти с ними, он знал дорогу. Надо было спешить, потому что сад закры­вался после захода солнца. Он пошёл вперёд, а потом обер­нулся и видит: один мудрец сошёл с ума, другой вырвал кусты и посадил вверх корнями, а третий…»
Мы оба запы­ха­лись. Мы стояли на площадке послед­него этажа.
«Что третий?»
«Умер».
«Никуда я не пойду. Иди сам».
«Да ведь это же сказка».
«Откуда ты это всё знаешь?» – спро­сила она.
«Я не знаю, это я потом прочту».
«Потом?»
«Когда вырасту», – сказал я и опять спохва­тился, что говорю что-то не то. Выглянул наружу, двор внизу был пуст, народ разо­шёлся по домам. «Побе­жали!» – я схватил её за руку. Но тут откры­лась дверь. Там была кухня. Все двери на лест­нице чёрного хода вели в комму­нальные кухни. Выгля­нула тётя Женя, в фартуке, с поло­тенцем в руках.
«Как тебе не стыдно? Все собра­лись, ждут. Гусь, наверное, уже перестоял».
«Кто ждёт?» – спросил я расте­рянно и вдруг вспомнил.
Тётя Женя накло­ни­лась к плите, открыла дверцу духовки и вытя­нула чугунную латку, похожую на маленький саркофаг.
«Феня, – сказал я, – у меня день рождения, совсем забыл. Пойдём к нам. Мы ненадолго».
Мне пока­за­лось, что она что-то прого­во­рила, у меня нет подарка, что-то в этом роде. Ерунда, возразил я, но её уже не было. Я накло­нился над желез­ными пери­лами и никого не увидел. Какая проворная, подумал я, какая лёгкая, быстрая, и, догнав в кори­доре тётю Женю, распахнул перед ней дверь нашей комнаты.
«А вот и мы!» – громко сказала она. Саркофаг был водружён посреди празд­нич­ного стола. После смерти мамы, в дни моего рождения хозяй­ни­чала тётя Женя. Гости обме­ни­ва­лись воскли­ца­ниями, поти­рали руки, в открытой латке заго­релый оран­жевый гусь лоснился и дышал жаром, кто-то уже приго­то­вился подце­пить его длинной двузубой вилкой. Мой отец стоял во главе стола с отку­по­ренной бутылкой тёмного стекла. Гусь шлёп­нулся на эмали­ро­ванное блюдо. Тётя Женя накла­ды­вала на тарелки лакомые куски и потем­невшие, размякшие поло­винки яблок. А в углу на столике, где обычно поме­ща­лась швейная машина, были разло­жены подарки: книжки, завёр­нутые в цветную бумагу, пере­вя­занная красной ленточкой коробка конфет «Новая Москва» и самое главное – похожий на волшебный сон набор деталей «Конструктор».
На мне был мой новый костюм, накрах­ма­ленная рубашка, немного мешавшая пово­ра­чи­вать голову, свеже­вы­гла­женный красный пионер­ский галстук; я был радостно возбуждён и что-то лепетал в ответ на поздрав­ления и поже­лания. Стук ножей и вилок заглушил мои слова.
Потом явился пирог. Набрав полную грудь воздуха, напы­жив­шись, я дунул изо всех сил. Огоньки один­на­дцати тонких ёлочных свечей вско­лых­ну­лись, несколько свечек погасло. Гости апло­ди­ро­вали. Мой отец потушил остальные.
Я думал о Фене. За спиной у меня слышался смех, музыка – тётя Женя играла на пианино. В кори­доре было тускло и скучно. Я разду­мывал, не вернуться ли, меня смущала двусмыс­лен­ность этого слова: вернуться. Между тем я уже стоял на лест­ничной площадке, огля­нулся – моё бегство, по-види­мому, оста­лось неза­ме­ченным – и уже спокойно, уверенный, что найду Феню, пересёк наш двор, раздвинул створы ворот и выглянул в пере­улок. Я здесь, тихо произнёс её голос. Она стояла за моей спиной.
«Что же ты не пришла?» Она молчала.
«Был пирог, – сказал я. – С варе­ньем, паль­чики оближешь».
«Я не люблю с вареньем».
«А с чем?»
«С мясом. И вообще».
«Что вообще?»
«И вообще мне нельзя к вам ходить. Мне мама не велела».
«Почему?»
«Ты еврей, – сказала она. – А моя мама татарка. И я тоже татарка».
«Ну и что?»
«Евреи не любят татар. Никто не любит татар».
«Наоборот, – сказал я. – Это евреев никто не любит».
Надо было спешить, медленно умирал летний день. «А то закроют». Мы прошли весь пере­улок, свер­нули в другой, теперь мне всё было знакомо. Наконец, город кончился. Впереди в лучах заката манил, темнел, зеленел Сад.
«Вспомнил, – сказал я, – как звали третьего. Бен Асай. А вёл их бен Акиба».
«Они все были евреи?»
«Да. Все были евреи».
«Расскажи, – попро­сила Феня, – про этого Акибу».
«Это был великий мудрец. Он прошёл через Пардес, и ничего с ним не случилось».
«Я боюсь».
«Дурочка. Это же сказка. Легенда!»
Мы шли по широкой аллее, не шли, а шество­вали, и как я был горд, какое счастье шагать вдвоём, держась за руки, навстречу птичьему гомону! Закатный свет испо­ло­совал дорогу. Я крепко держал Феню, вооб­ражал себя рабби Акибой и знал, что с нами ничего не случится. Навстречу шли двое, ночной обход – оба, мужчина и женщина в зелёных мундирах бавар­ской полиции. Немного погодя мы сошли с дороги, изви­ли­стая тропа вела нас через поляны, сквозь кустар­ники. Небо уже пылало сереб­ряным огнём, и я разглядел в высоте белёсый серп.
«Далеко ещё?»
Мы присели на скамью. Ночь накрыла нас с головой.
«Немного пере­дох­нёшь, – сказал я, – а я тут погляжу, где пройти поко­роче. – Я сейчас!» – крикнул я, и в самом деле, дорога, по которой я направ­лялся вчера в город моего детства, была совсем рядом. Я вернулся к Фене.
Но что-то случи­лось, и я почув­ствовал, что никогда больше её не увижу. Она погибла там, в этой чаще. Не каждому дано пройти через Сад. Нет больше скамейки, нет никого, я пробовал кричать, звать и ни до кого не докри­чался. Открыв ключом дверь моей квар­тиры, я увидел неуб­ранную постель, часы на ночном столике. Полчаса прошло с тех пор, как я вышел. Я лёг и заснул мёртвым сном, от кото­рого лучше бы не просыпаться.