Хроника Любви

1.
Она была прекрасна.
Смуглое лицо. Тугие груди. Тонкая талия. Стройные ноги. Пуши­стые черные волосы с удив­ле­нием лежали на ее красивых плечах.
Глаза у неё были удиви­тельные. Черные, цыган­ские глаза.
Такой она потом часто снилась мне. Я просы­пался. Я чувствовал себя – как в тот первый день, когда увидел ее.
Это было на стадионе в Киши­нёве. Был чемпи­онат Молдавии по лёгкой атле­тике среди техникумов.
Я увидел ее – и ошалел.
Она была в белых спор­тивных трусах и синей майке. Она пыта­лась вколо­тить стар­товые колодки в беговую дорожку.
Я подошёл и спросил:
– Девушка, что вы делаете?
– Вот, – сказала она с недо­уме­нием. – Что-то не получается.
– Конечно, – сказал я. – Вы пере­вер­нули колодки вверх ногами. Вы первый раз высту­паете на стометровке?
– Первый, – сказала она. – Я пианистка.
Она была в команде музу­чи­лища. Я – в команде спор­тив­ного техникума.
Я вкопал ее колодки. Я чувствовал: проис­ходит что-то необычайное.
Нам было по шест­на­дцать лет.
Первыми высту­пали девушки. Она пришла к финишу последней.
Я выиграл те сорев­но­вания. Без труда. Я был спортс­меном, был в сборной респуб­лики. А тот чемпи­онат был – так, заштатный. Там не с кем было соперничать.
Но она смот­рела на меня – как на чемпиона Олим­пий­ских игр.
Ее звали Вика.
Так мы познакомились.

2.
Меня к ней – как приклеило.
Мы бродили по улицам – до ночи. Я забыл про все. На заня­тиях я писал стихи. Вечером я читал их Вике. Она терпе­ливо слушала и говорила:
– Что-то есть. Но ты – не Мандельштам.
Она была умнее меня. В смысле интел­лекта – на голову выше. А я – был мальчик из Берди­чева. Я был хвастлив и тщеславен. Я был провин­ци­ален – до изнеможения.
Не знаю, как она меня терпела.
Не знаю.
Честное слово – не знаю.

3.
Была весна и лето.
Потом я ушёл из техни­кума. Нача­лись мои приклю­чения. Меня занесло в Таллинн. Я стал курсантом морского училища. Мы ходили под пару­сами и вязали морские узлы. К нам на танцы прихо­дили юные стервы из торго­вого техни­кума. С ними не о чём было разго­ва­ри­вать. Их можно было только трахать. В порядке очереди.
Я думал о Вике.
Она была на другом конце страны. Меня тянуло к ней. Меня притя­ги­вали ее интел­лект, ее изящество.
Я приезжал к ней на каникулы.
Это были лучшие дни моей жизни. Вику не с кем было срав­нить. Она была – прелестна.
Она водила меня на концерты клас­си­че­ской музыки.
Она расска­зы­вала мне про великих людей. То, что я потом написал повести про Баха и Моди­льяни, было резуль­татом этих её рассказов.
После морской прак­тики мне сделали операцию. Мне дали акаде­мот­пуск. Неожи­данно я стал репор­тёром – в том отделе, где работал Сергей Довлатов. Я часами слушал его устные рассказы. Это был – новый кругозор. Это припод­няло мне интел­лект. Я много ездил. Брал интервью у моряков, шофёров, арти­стов, лётчиков. Однажды взял интервью у испан­ского певца Мичела. С ним была его жена – тонкая, элегантная испанка. Она играла на каста­ньетах. Она была похожа на Вику. Я сказал ей:
– Вы похожи на мою первую любовь.
– А где ваша любимая? – спро­сила испанка.
– Далеко. Три тысячи кило­метров отсюда.
– У вас грустное лицо, – сказала испанка. – Мне тоже грустно, когда Мичела нет рядом.
Меня призвали в армию. Я стал военным корре­спон­дентом. Я много зара­ба­тывал и много пил. Мне не хватало Вики. Я написал ей письмо. Она тогда училась в консерватории.
Летом она прие­хала ко мне. В апреле родился Дима.
Это имя я сам ему опре­делил. Через три месяца я приехал в Кишинёв – и мы с Викой поженились.
Свадьбы не было. Мы зашли в загс и распи­са­лись. Мы были молоды и смот­ре­лись, как юные птенцы. Мы сказали, что у нас есть ребёнок. У сотруд­ницы загса глаза полезли на лоб.
– Как? – сказала она. – Уже?! А я думала, вы мальчик и девочка!
Мы пошли в город и распили бутылку шампанского.
Через год роди­лась Марина.

4.
Нам стало не до романтики.
Тогда было время отъездов. Евреи фурали через Вену – кто в Тель-Авив, кто в Рим, а оттуда в Штаты. На собра­ниях прокли­нали эмигрантов. Меня не прини­мали ни в одну газету. Я работал маши­ни­стом сцены, пожар­ником на танцах, ночным сторожем.
Наконец, устро­ился в редакцию. Писал репор­тажи и очерки. Брал интервью у эстрадных звёзд. Начал писать рассказы. Читал их в лите­ра­турном кружке «Орбита». Мы ходили туда вместе с Викой. К моим рассказам она была равно­душна. Она была права. Я работал под Бабеля, Паустов­ского, Куприна. У меня тогда не было своего почерка.
У нас появи­лись друзья. Это были поэты. Сундеев, Юнко, Фрадис, юный Хорват. Был прекрасный бард – Наум Каплан. Мы слушали стихи и пили вино. Вике нрави­лись мои друзья. Она любила хорошую поэзию.
После консер­ва­тории Вика стала препо­да­вать музыку. Мы хорошо зара­ба­ты­вали. Я калымил в разных редак­циях. На радио. Писал сценарии для теле­пе­редач. Зара­ба­тывал по 400-500 рублей.
Внешне – было хорошо.
Но в доме – не лади­лось. Я конфлик­товал с тёщей. Банальная история. Не знаю, чем она меня раздра­жала. Она была добрым чело­веком, хотела и нам добра. Но от ее советов были одни конфликты.
Мы с Викой стали ссориться. Мири­лись, потом опять ссорились.
Теперь я знаю причину.
Причина была в том, что Вика не заме­тила пере­мены во мне. В моем интел­лекте. А я был уже профес­си­о­нальным репор­тёром. Серьёзно уходил в лите­ра­турную работу. Ко мне начало прихо­дить моё твор­че­ское лицо. Мой почерк. Но Вика упорно прини­мала меня за местеч­ко­вого пацана.
Однажды мы были в гостях у моих друзей. Зашёл разговор о футу­ри­стах. Вика азартно спорила. Мне этот спор был скучен. Я молча ел шашлык и пил «Каберне». Хороший шашлык мне инте­реснее, чем все футу­ристы, вместе взятые. Но меня о чём-то спро­сили. Об этих футу­ри­стах. Я вяло произнёс пару слов.
– А ты бы лучше молчал! – сердито сказала Вика. – Ты в этом ничего не понимаешь!
Она сказала это – при всех.
Было неловкое молчание. Пауза недо­умения. Это были мои друзья. Они ценили меня. Неожи­данная бестакт­ность Вики озада­чила их.
Молчание затягивалось.
– Вика права, – сказал я. – Футу­ристы мне – до лампочки. Я люблю Пушкина, Бернса и Франсуа Вийона.
Я встал и вышел из комнаты в сад.
Мне было – тошновато.
Потом в сад вышла Вика. Она поло­жила мне руки на плечи и сказала:
– Извини.
И поце­ло­вала меня.
Она была моя по-насто­я­щему первая, а теперь могу сказать – един­ственная любовь. Она много значила для меня. Мне было странно, что мы так часто ссоримся.
Но я сам был – не ангел. В спорах был резким, а то и грубым.
Что опро­ки­ды­вало нас в эти ссоры?
То, что Вика отно­си­лась ко мне – как покро­ви­тель. Снис­хо­ди­тельно. Она не заме­чала, что я – уже не мальчик Бэрл. А я хотел стать лидером в семье. Хотел стать мужчиной.
Но чем больше я старался, тем хуже был результат. Мужчина – без дели­кат­ности женщины – никогда не может стать лидером. Это безнадёжно.
Но иногда Вика была дели­катна. Она подбад­ри­вала меня. Я распрямлял плечи. Но нена­долго. У Вики не было терпения на психо­ло­ги­че­скую щедрость.
Я стал пони­мать, что она меня – не любит. А может, никогда не любила. Она не ценила меня как личность. Потому и не могла любить.
Мне стало одиноко.
Я стал изме­нять Вике. Порою местом секса был мой пись­менный стол в редакции. Эти приклю­чения были мне – что в лоб, что по лбу. Я решил влюбиться. Я уверил себя, что влюблён в стюар­дессу. Она летала в Крым и на Кавказ. У неё была красивая попа. В сексе она была похожа на грузин­ский танец. Море темпе­ра­мента. Но когда она откры­вала рот, я закрывал уши. Ее кумиром был певец Лев Лещенко. Она мне быстро надоела. Мы расстались.
Я по-преж­нему любил только одну женщину – Вику. Я ничего не мог с этим поде­лать. Мне было с ней плохо, скверно, одиноко, но я ее – любил.
Это было – черт знает что. Как женщина она меня уже почти не привле­кала. В интиме у меня с ней было – ни то, ни се. Я заставлял себя хотя бы изоб­ра­зить страсть. Ссоры убивали секс. Но при этом – я любил ее!
Наваждение!
Посте­пенно до меня дошло, что и она мне – изменяет.
Я отно­сился к этому по-разному. Иногда ревновал, но чаще – делал вид, что ничего не замечаю. Так было проще. Ну, изме­няет. Ну, ладно. Сам-то я тоже хорош. Значит, и она имеет на это право.
Она тоже знала о моих изменах. Но сцен ревности – не устра­и­вала. Это было по прин­ципу: пей шампан­ское, но не мешай другому смот­реть кино.
Любовь на стороне была у нас только днём и вечером. Ночью мы дисци­пли­ни­ро­ванно спали в одной постели. Правда, в коман­ди­ровках я забывал про тормоза. Артист Бояр­ский как-то сказал мне, что в юности у него было пять женщин за день. У меня до таких высот не дошло. Лишь однажды, в коман­ди­ровке, я уста­новил суточный рекорд: три женщины.
Вике было напле­вать на мои рекорды.
Мы стали прово­дить отпуска – раздельно.
Я отдыхал в Абхазии. Неча­янно я пере­спал там с русской любов­ницей грузин­ского мафиози. Она угова­ри­вала меня сбежать с ней на Дальний Восток. Но мне самому пришлось удирать. За мной гнались на «Волге» и двух мото­циклах. Я спря­тался в роще. Они искали меня там до рассвета. Потом ушли. Мне повезло.
Вика отды­хала в Крыму. Там у неё был роман с мичманом Черно­мор­ского флота. Меня это задело: почему мичман? Почему не адмирал?
Мы были – в тупике.

5.
Нас прими­ряли дети.
Их мы любили оба.
Дима был харак­тером – не в меня. Он был терпелив и усидчив. В три года это был степенный мужичок. Он умно ставил вопросы и был дели­катен. Когда мы с Викой начи­нали ссориться, он внезапно спрашивал:
– А у нас есть яблоки?
Так он пере­водил кипение ссор на язык бытовой прозы. Это действо­вало. Мы начи­нали смеяться.
А Марина была – в меня. Крошечная легко­мыс­ленная девица.
Я любил укла­ды­вать их спать. Они требовали:
– Папа, расскажи сказку!
Я на ходу приду­мывал им сказки про Огина – рыжего маль­чика с зелё­ными глазами. Однажды я записал эти сказки. Они были напе­ча­таны на нескольких языках. Я до сих пор люблю эти сказки.
По выходным дням я ходил с детьми на рынок. Мы ели там арбузы, дыни, персики. Дима обгла­дывал все до корочки, до косточки. А Марина любила капризничать:
– Папа, хочу это! Нет, не это, а это!
Это было замечательно!

6.
Мои отно­шения с Викой стано­ви­лись все хуже. У нас обоих кончи­лось терпение. Дело шло к скандалу.
У меня был друг – поэт Саша. Местный дисси­дент. Я читал его стихи, но ни разу не понял смысла. Он клялся, что, когда уедет в Америку, то будет писать памфлеты на всех нас – тех, кто остался. Экстра­ва­гантный тип.
Вика считала его личностью.
Иногда он приходил к нам ноче­вать. Рано утром я вёл детей в садик и уходил на работу. А Саша пере­би­рался в постель к Вике. Я не возражал. Это был не первый молочный брат среди моих приятелей.
Но в свой день рождения Вика устроила мне публичную оплеуху.
Собра­лись гости, человек двадцать. Внезапно Саша сказал, что ему надо срочно позво­нить. Наш телефон барахлил. Вика сказала, что покажет Саше, где тут побли­зости телефон-автомат.
Они оба ушли.
Их не было три часа. Гости смот­рели на меня сочувственно.
Мне стало понятно, что пора пода­вать на развод.
Но мы все-таки дотя­нули с весны до осени. Осенью мы разве­лись. Я на разводе не присут­ствовал. Но прислал письмо, что согласен.
Нас развели.

7.
Я заболел. У меня шла кровь. Меня лечили в трёх больницах.
Потом я уехал в Эстонию. У меня была тяжёлая депрессия. Отвра­ти­тельное состояние.
Вдали от Вики я стал скучать по Вике. Зимой – приехал на десять дней в Кишинёв. Оста­но­вился в гости­нице, но спал с Викой дома. У Вики был женатый любовник. Художник. Он ревновал. По ночам он звонил и спра­шивал у меня, как мы спим: раздельно или вместе. Я отвечал: вместе. Он страдал. Но это был хороший парень и сильный художник. Я одобрил Викин выбор.
Я пред­лагал ей уехать ко мне в Эстонию. Она чуть не согла­си­лась. Но пере­ду­мала. Кто-то наплёл Вике, что я плохо про неё говорил. Это была неправда. Но Вика пове­рила. Она обиделась.
Она напи­сала мне, что хочет иметь новую семью. Это раз. Что хочет вычерк­нуть меня навсегда из своей жизни. Это два. Хочет, чтобы дети навсегда забыли про меня – это три.
Я пере­стал ездить в Кишинёв.
Это была самая большая глупость в моей жизни. Самая дикая, самая ужасная глупость.
Я себе этого никогда не прощу.
Ни-ког-да.

8.
Но иногда мы пере­пи­сы­ва­лись. То холодно, то с упрё­ками, то с неожи­данной нежностью.
В Таллинне у меня были женщины. Хорошие. Но ни одну из них я по-насто­я­щему не любил. Я срав­нивал их с Викой. Это было не в их пользу.
Весной 1990 года Вика напи­сала мне, что нужно моё разре­шение на ее отъезд с детьми в Израиль. Разре­шение надо было офор­мить в Таллинне. Я хотел попро­щаться с Викой, с детьми. Я попросил ее прие­хать с ними в Таллинн.
Она прие­хала с Мариной. Дочери тогда было 12 лет. Она меня сторо­ни­лась. Разго­ва­ри­вала сквозь зубы. А чего я должен был ожидать? Что она бросится мне на шею? Мы не виде­лись восемь лет. Мы стали чужими.
Я хотел с ними сфото­гра­фи­ро­ваться. Но Марина сказала:
– Нет.
Мы офор­мили разре­шение у нота­риуса. Они были в Таллинне три дня. Перед отъездом Вика сказала:
– Не ожидала, что ты так хорошо нас встре­тишь. Театры, музеи, рестораны.
– Надеюсь, мы еще встре­тимся, – сказал я.
– Надейся, – сказала она. – Все может быть.
Ночью я вернулся домой. Сел в кресло. Заплакал. Потом встал на колени и впервые обра­тился к Богу. Я просил у Бога прощения – за мои грехи, за детей, за Вику.
Это была страшная ночь.
Как в пустыне.
Через три дня в Таллинн прие­хала София Ротару. В юности Вика была с ней знакома. Кажется, по консерватории.
Я взял интервью у Ротару. Сказал, что я бывший муж Вики. Ротару улыбнулась:
– Помню. Это была яркая девчонка.
Я послал это интервью Вике. Попросил ее, чтобы она писала мне из Израиля. Может быть, отве­тила Вика.
Но ни одного письма я не получил.
Мне не хватает ее. Много раз пробовал ее найти. Но не знал – ни адреса, ни новой фамилии Вики. А по старой фамилии – Сандрацкая – не найти.
Нам было бы про что пого­во­рить. Годы сделали своё дело. Я изме­нился. Наверное, она тоже изме­ни­лась. Хочу увидеть ее, детей. Мне ничего от них не надо. Просто увидеть. Больше ничего.
Это моя мечта.
Живу в Штут­гарте. Пишу рассказы. Мне часто снится – стадион, девочка в белых трусах и синей майке. Господи, неужели я никогда ее больше не увижу?!
Ох, Господи!..