Cogito, ergo sum!
Живая клетка весит 27 пико­граммов (неиз­ме­римо меньше пушинки), но делится без конца. Это митоз — то, что алхи­мики, еще ни о чем не дога­ды­ваясь, назы­вали Sacramentum Vitae (Таин­ство жизни). За целую жизнь в чело­ве­че­ском теле накап­ли­ва­ется что-то между трил­ли­оном и квад­рил­ли­оном делений. Отсюда ясно, что каждый из нас остав­ляет по себе три тонны белко­вого мате­риала или добрый грузовик чепухи. Если эту массу, следуя ньюто­новой меха­нике, собрать в одно­вре­менное усилие, то импульса, наверное, хватило бы, чтобы подбро­сить тело куда-нибудь к облакам. Но мы не превра­ща­емся в вели­канов, как деревья. Под пятой гомео­стаза груда нашего взрос­ления раство­рена во времени, так что она не дает никакой тени. Нельзя, обер­нув­шись, увидеть ее и зримо оценить, из чего мы были сделаны и как много опавших листьев разбро­сано по дороге. Все, что в нас есть посто­ян­ного, — это сам чертеж, хрупкая цепочка генома.
В детстве меня потря­сало это открытие. Иногда я не мог заснуть, думая над тем, что же я, в сущности, такое? Я вооб­ражал сам себя, лежа­щего с откры­тыми глазами, и мне каза­лось, что в бархатной темноте нет ничего, кроме двух влажно-белых запятых и тиканья часов. Если же опустить веки, то оста­нется один меха­ни­че­ский звук, который не отно­сится, по сути, ни к чему.
Моя спальня не подхо­дила для таких рассуж­дений. В библио­теке у бабушки было высокое стрель­чатое окно в три створки с круглой линзой, а под ним просторный подоконник, на котором я устра­ивал себе гнездо для чтения и фантазий. Из окна я мог рассмат­ри­вать заодно крыши сосед­ских домов. Тем временем Декарт уже объяснил каждому любо­пыт­ному школь­нику: «Cogito, ergo sum!» В учеб­нике был его портрет – в грави­ро­вальной технике XVI века, в складках доктор­ской мантии, в отложном ворот­нике под зави­тыми буклями. Икона фило­софии раци­о­на­лизма. Но портрет не сообщал мне ничего нового. Что значит «мыслю»? Если «я» — это собрание моих мыслей, думал я, то как пред­ста­вить себе эту сово­куп­ность? И являюсь ли я суммой только прошлых или же и всех будущих мыслей, которые когда-нибудь придут мне в голову? Может быть, «я» — это только грузик, подве­шенный на бечевке и сколь­зящий по ней из начала рассуж­дений в самый конец. Опыт натя­жения нити в отдельно взятой точке? К примеру, с чужой кровли, развернув крылья, сорва­лась птица! Пожалуй, никто в мире, кроме меня, не наблюдал за этим, значит, ее полет принад­лежит только мне, и именно память о нем делает меня – мной. А если бы полет не состо­ялся, то и я был бы чем-то другим? Это дово­дило меня до такой дико­вато-обна­женной пустоты в сознании, перед которой я беспо­мощно отступал.
Помню, отец, из странной прихоти, взял меня на какой-то ученый симпо­зиум. Это был, кажется, алтай­ский академ­го­родок, целиком утопа­ющий в лесной котло­вине, в которую проникал игру­шечный ручей. Гости­ница стояла выше. С балкона я увидел пестрый луг, а за ним зева­ющие в открытое небо чаши радио­те­ле­скопов на грузных решет­чатых фермах. Перед завтраком я, конечно, совершил вылазку и побрел в траве, жмурясь от запахов разно­травья. Каждая ничтожная былинка упруго боро­лась за утренний свет и щеко­тала кожу, оставляя на ней росяную дорожку. Неиз­вестное мохнатое насе­комое, вроде шмеля, караб­ка­лось по стеблю… Невда­леке тарелки рефлек­торов оседали на свои слоновьи ноги. Одна из них лязг­нула и начала пово­ра­чи­вать чашу к гори­зонту, словно тоже охотясь за восхо­дящим солнцем. И посе­ре­дине пути, между пятном неско­шен­ного клевера и этой стальной маши­не­рией, меня оста­но­вила даже не мысль, а скорее оттенок прон­зи­тель­ного пони­мания родства поле­вого цветка и инже­нер­ного вели­ко­лепия антенн. Синте­ти­че­ского совер­шен­ства, зага­дочно пере­те­ка­ю­щего из живой формы в неживую. Не озна­чало ли это, что я, маленький человек, на минуту стал для нее провод­ником — и зажил вместе со всем остальным миром? С этим «cogito» я вернулся к отцу.
Тот уже сидел за скатертью, нама­зывая масло на тост. Перед ним дышала кофейным ароматом напер­сточная чашка и лежал раскрытый сборник докладов. В отце, особенно когда он ел и читал одно­вре­менно, я всегда отмечал гипно­ти­че­скую легкость движений. У него были большие, сильные пальцы, подчи­ненные небреж­ному авто­ма­тизму. Прожа­ренный ломтик едва не выва­ли­вался из них, балан­сируя в некоей равно­весной точке. Не глядя, отец дотя­ги­вался кончиком ножа до масла и в два взмаха разносил его по всей поверх­ности хлебца. Затем на самый угол угро­жающе падал тяжелый завиток джема. Отцов­ские глаза бегали по строчкам — все проис­хо­дило само по себе. Салфетку он затыкал за отворот жилета, но выше ни одна крошка не смела нару­шить безупреч­ность его сорочки или шелковый отлив галстука. Он отбра­сывал нож, как ненужную больше вещь, пере­во­ра­чивал стра­ницу и прини­мался жевать с легким, вафель­ного свой­ства хрустом, пока­зывая крупные ровные зубы. Я мог смот­реть на это сколько угодно, подперев щеку ладонью, потому что отец никогда не обращал внимания, держу я локти на столе или нет. Он и в этот раз не сразу сооб­разил, что я уже сижу рядом.
— Вернулся? Чудно. Сейчас принесут омлет и бекон. И я попросил приго­то­вить для тебя какао… На что ты смотришь?
— Так…— отозвался я, жалея, что он оторвался от еды. — Можно, я потом на речку схожу?
Я мог запросто удрать к ручью, не говоря ему ни слова, я знал, что отец все равно целый день пропадал в прези­диуме. Но мне почему-то именно теперь захо­те­лось спро­сить у него разрешения.
— Здесь есть речка? — удивился он, листая свой сборник и вслепую, но безоши­бочно протя­гивая руку за кофейником.
— Есть…— вздохнул я.
— Сходи, отчего же нет. Тебе тут, должно быть, скуч­но­вато… На что ты все-таки смот­ришь? Что-то случилось?
Отец медлил. Он бросил журнал и весь сосре­до­то­чился в ласковом внимании. Я с благо­дар­но­стью хотел было расска­зать ему, что случи­лось со мной, но обна­ружил, что расска­зы­вать нечего. По пути сюда я уже расплескал то ощущение самости, с которым столк­нулся там, на лугу. От него оста­лась лишь оболочка невнятных ощущений, полу­за­пахов, полу­звуков. Полу­смыслов… Поэтому я просто покачал головой и, вернув щеку на ладонь, продолжил любо­ваться тем, как он расправ­ля­ется с тостом.

автор­ская стра­ница Руслана Омарова