МАГАЗИНЫЧ

Светлой памяти жертв Майского (1985 г.)
анти­ал­ко­голь­ного указа посвящается…

Обычно он покидал своё жилье в семь утра. А тут проснулся в пять. Ныла нога, боль прохва­ты­вала до самой кости. Рука затекла, онемела. Попро­бовал шевель­нуть паль­цами, и по ним быстро-быстро поползли мелкие мурашки.
– Разве это жизнь?.. – по-стари­ковски простонал Магазиныч.
Хотел пере­вер­нуться навз­ничь, да не полу­чи­лось. Тело не слушалось.
– Язви тебя через табу­ретку… – проворчал Мага­зиныч, подтянул под себя правую руку, оперся на локоть и прислу­шался. То ли к себе самому, то ли к тишине за окном.
За черным стеклом моно­тонно посви­стывал ветер, колючая снежная крупа звонко била в стекло. Где-то далеко, чуть слышно, прогро­мыхал трамвай.
– Однако… – сам себе сказал Мага­зиныч. – Трамвай пошёл, и мне пора.
Он кое-как сполз с кровати, постоял, проверяя себя на равно­весие. Почесал под майкой. Долго разгля­дывал свою впалую тощую грудь, будто видел её впервые. Сказал ей:
– У-у, волчья падь… – и проко­вылял к столу.
Обычно он выпивал стакан холод­ного вчераш­него чая впри­куску с хлебом, посы­панным сольцой. А тут не стал, не захотелось.
– Зажрался больно, толстею… – сказал он сам себе.
В дорогу соби­рался осно­ва­тельно и акку­ратно. Свитерок натя­гивал из поры­жевшей выцветшей шерсти, потом старенькую, лосня­щуюся каца­вейку, а поверх – шине­лишку. На плечах шинели едва угады­ва­лись два темных пятна от давно споротых погон. Поглубже нахло­бу­чивал шапчонку с вислыми ушами – и отправ­лялся в путь.
Соседи в комму­налке еще спали. Свет в кори­доре Мага­зиныч не включал. Чего лампочке пона­прасну свер­кать? Балов­ство всё это, прихоть барская. К двери дорогу знает, привыкший.
…Февраль в эту зиму выдался пуржи­стый, с наме­тами сугробов. Снег жалобно повиз­гивал под кирзо­выми сапо­гами, точно каждым своим шагом Мага­зиныч давил что-то живое.
Одинокие черные фигуры изредка выпол­зали из подъ­ездов и оторопью, впри­прыжку торо­пи­лись к трам­вайной остановке.
Мага­зи­нычу торо­питься было незачем. Шёл не спеша, чуть подтя­гивая ноющую ногу.
Засне­женная узкая улочка выво­дила на Волго­град­ский проспект, к универ­магу «Буда­пешт». Сейчас «Буда­пешт» был тёмен и непри­вычно тих. Это позже, часам к восьми, тут замель­тешит людская саранча.
Сразу за «Буда­пештом», через огромный проду­ва­емый двор с мусор­ными баками, распо­ла­гался продук­товый. Сбоку от него, с торца, – магазин «Вино». В округе его так и прозвали, благо­даря сосед­ству с универ­магом, – Буда­пешт. Вот сюда-то и направ­лялся Магазиныч.
Несмотря на ранний час, здесь уже толпи­лись люди. В потемках и не разбе­решь, сколько их и кто они. Да Мага­зи­нычу это ни к чему… Он и в темноте, еще изда­лека, угадывал навер­няка и без ошибки. Вон Колька Вшивый. Этот на ночь никуда не уходил, потому как некуда. Спал в ближайшем подъезде.
Рядом – Витька Гвоздь. Приблудный, откуда-то из Текстиль­щиков. Валька Стер­лядь, заку­танная в шаль с головы до пят. Дядя Федя Одноногий…
Вот, считай, и вся компания, весь «контин­гент». Остальные уж потом заявятся. Баре, берегут себя, язви их через табу­ретку. Разжирел народ, разба­ло­вался. На койках любят сны досмат­ри­вать. Ни за что не встанут, до конца не доглядев. Загодя ни одна собака не придет, не пото­ро­пится. Разве это люди?..
– Мага­зиныч! – дружно привет­ствовал его «контин­гент». – Чтой-то ты сегодня споза­ранку, по утренней прохладце…
Мага­зиныч промолчал, только скупо посмотрел на них, прокаш­лялся. По утрам, без опохмелки, он был суров и немногословен.
Федя Одно­ногий зако­вылял ему навстречу, упираясь на костыли. Мага­зиныч пригля­делся, хмыкнул: Фёдор скакал на костылях, а протез, отстег­нутый с ноги, одиноко стыл у самого порога Буда­пешта. Теперь Федор мог смотаться куда угодно: на угол за «Бело­мором», в соседний дом к дружку погреться или отлу­читься по нужде. Главное, что его протез «дежурил» возле магазина.
– Здорово, колче­ногий хрыч! – Мага­зиныч вынул из кармана шине­лишки свою озябшую, плохо отогретую ладонь и протянул её Фёдору. – Что-то я вчера тебя не видел. Уж не случи­лось ли чего?
– Да жив я, Мага­зиныч, жив покуда… – Фёдор явно был польщён внима­нием к своей персоне. – В собесе просо­ба­чился. Весь день угрохал. Пове­ришь, у них бардак похлеще, чем в нашем Будапеште…
Мага­зиныч поднял воротник шинели, зябко пере­дер­нулся, хозяй­ским глазом окинул «контин­гент».
– Ну, чего тут проис­ходит у вас, у алкашей? Докладывай!
– Все путём, Мага­зиныч. Ты не сомне­вайся. Все путем. Ночью был завоз, Валька Стер­лядь видела… Восемь­десят ящиков водяры и двадцать шесть «Кавказа».
– Сволочи! – ругнулся Мага­зиныч. – Бормо­туху опять не довезли. Народ давиться будет…
– Да не серчай ты, Мага­зиныч, – успо­коил Фёдор. – Всё путём. Наши все в строю, в стар­товой десятке. Я – первый…
– Вижу, – усмех­нулся Мага­зиныч и посмотрел на одиноко торчащий протез возле самого порога магазина.
– За мною Валька, – продолжил Фёдор. – За Валькой – Витька Гвоздь. Тебе два места застол­били. Персо­нальных. Пойдешь за Валькой, Гвоздь пропу­стит, а через четверых на пятый – снова ты. Всё путем, как в Библии. Пригу­бишь? Федор протянул початую бутылку бормотухи.
Тот нето­роп­ливо взял бутылку, посмотрел её на свет, отмерил пальцем ровно поло­вину, взболтнул и, крякнув, запро­кинул над раскрытым ртом.
– Хороша отрава!.. – Мага­зиныч смор­щился, возвращая Фёдору початую бутылку. – Хуже не бывает… – Достал спичечный коробок, занюхал.
Теперь можно было жить, мара­ко­вать над устрой­ством дня. А день обещал быть хлопотным и трудным. Потому как был ночной завоз, значит, будет и работа. А работу свою Мага­зиныч любил, ценил и не променял бы ни на какую другую. Да и вообще другой работы он не знал и знать не хотел. Она была для него всем на свете: и обыденной борьбой за пропи­тание, борьбой порою трудной и опасной, связанной с серьезным риском, если не для жизни, то для здоровья точно. И вдох­но­ве­нием души одно­вре­менно. Она была необ­хо­дима не только ему, но и людями А это было главным для Магазиныча.
И еще: профессия Мага­зи­ныча счита­лась уникальной, не имеющей аналогов. Как назвать свою профессию, Мага­зиныч сам не знал. Диспетчер, пору­ченец, проводник, очередник?.. Так, да и не только. Потому как состояла из самых разных дел.
Ближе к один­на­дцати, к открытию мага­зина, очередь выстра­и­ва­лась на кило­метр. Чтобы добыть заветную бутылку, человек должен был убить полдня, а то и целый день. Как повезет. А нервы, а мучения, а помятые бока и вывер­нутые руки?! А мат, которым закла­ды­вало уши?! А оторванные рукава и воротники?!..
Мага­зиныч в этом деле был неза­меним. Его искали, перед ним заис­ки­вали, ему стара­лись угодить. В очереди Мага­зиныч завсегда имел с десяток припа­сенных мест. Эти места Мага­зиныч называл «вакант­ными». За место – соот­вет­ству­ющая такса. Если в хвосте, то самая дешёвая – рублишко. Ближе к сере­дине расценки дости­гали трояка. Ну а если ты бога­тенький – гони пятёрку. Мага­зиныч вклинит тебя в самое начало, в головную группу.
В таксу за услуги входила не только близость к завет­ному порогу мага­зина, но и затраты сил. Моральных и физи­че­ских… Попробуй-ка впихни клиента в орущую, кипящую, спаянную намертво толпу людей! Здесь не только клиента вместо себя впих­нуть, здесь и ящерице не проскольз­нуть. Так все утрам­бо­вано и слито в единый монолит. Ревущие глотки, иско­ре­женные лица, побе­левшие от ярости глаза.
– Мага­зиныч, падла! – орут мужики в самый разгар операции по внед­рению клиента. – Куда ты его впихи­ваешь?! Его тут сроду не было!
Но на то Мага­зиныч и был вели­чайший профес­си­онал. Тут, главное, не дрог­нуть. Свою пятерку он задарма не брал, отра­ба­тывал её на совесть.
Перед началом операции клиент проходил серьезный инструктаж. Мага­зиныч отводил клиента в сторону и долго и подробно втол­ко­вывал ему все секреты тактики:
– Иници­а­тиву сам не проявляй. В пере­палку не вступай. Слушайся моих движений. Будь глух и нем, как рыба. А, главное, ничего не бойся – я прикрою. А если трусишь или сомне­ва­ешься – ты не мой клиент. Забирай свою пятерку и вали в очередь с хвоста.
Тут, конечно, успех зависел от выбора клиента. С робкими интел­ли­ген­тами Мага­зиныч дела не имел. В этом деле ему нужны были бойцы, мужики попроще и пона­дежней. Пригля­дывая потен­ци­аль­ного клиента, он безоши­бочно опре­делял: с этим, пожалуй, я пойду, а тот – слабак, слома­ется при первом испытании.
Иногда ночами он мечтал: приду­мали бы семинар специ­а­ли­стов по вино-водочным очередям! На этом семи­наре Мага­зиныч навер­няка бы был профес­сором, а то бери и выше – акаде­миком. Уж он бы поде­лился опытом и мастерством!
Как правильно построить свой рабочий день, с чего начать, на что напра­вить главное внимание? Взять хотя бы выбор места в очереди. Каза­лось бы, чего уж проще: занял очередь и жди. Нако­пи­лось за тобой человек пятна­дцать, ты снова пере­хо­дишь в хвост. Вот и вся премуд­рость. Ан нет, выби­рать соседей надо с толком, здесь тоже психо­логия нужна. Если твой «дублёр» должен быть бойцом, мужиком не робкого десятка, то сосед по очереди – тихим и покла­ди­стым. Чтобы при внед­рении не поднял хай, не заба­зарил, не начал высту­пать. Ну и к тому же, Мага­зиныч загодя преду­пре­ждал соседей: я, мол, временный, тут меня другой заменит. Такую операцию он прозвал – «взять с соседа вексель» или «взять задаток». Как угодно. Однажды один клиент (сразу видно, что интел­ли­гент – в очках, при галстуке), так тот назвал его Мичуриным.
– Почему Мичурин? – не понял Магазиныч.
– Мичурин, – растол­ковал ему клиент, – первым начал скре­щи­вать различные сорта. Взял, к примеру, грушу, да и привил к яблоне. И ветка прижи­лась! Вот так и вы – привили меня к очереди, и очень даже эффек­тивно… Вот вам результат! – Клиент раскрыл порт­фель, извлёк бутылку. – Нет, вы, действи­тельно, талант. Вы само­родок! Сегодня приез­жает друг из Оксфорда, как и вы – большой экспе­ри­мен­татор. Правда, в физике. Так вот, первый тост при встрече я непре­менно подниму за вас.
Мага­зиныч пригля­делся к бутыльку в руках интел­ли­гента и ахнул. В руках у чудика была бутылка грузин­ского «Вази­субани».
– Ради такой кислухи стоило соба­читься?! – возму­тился Мага­зиныч. – Да в ней всего-то десять градусов! А я, дурак, такую очередь тебе отдал!
Он достал смятую пятёрку и вернул её клиенту:
– За сухачку не беру…
На семи­наре Мага­зиныч и про «сваху» рассказал бы. Тут – совсем другой расклад, тут нагрузка больше падает на ноги, чем на изви­лины в мозгах. Тут вертишься волчком, скола­чи­ваешь «тройку» (жела­ющих выпить на троих). Правда, неко­торые назы­вают это «случкой». Мага­зи­нычу подобная терми­но­логия не нравится. Такой собачий термин ему не по душе.
Перво-наперво, «свахе» память твёрдая нужна. На физио­номии. Было бы у Мага­зи­ныча побольше грамо­тейки, знал бы слово «физио­но­мист». Но он и без «физио­но­миста» дело знает. Тут меха­ника простая: первого клиента отыскал, к порт­рету пригля­делся и гово­ришь ему:
– Стой на месте и никуда не отлу­чайся. Остальных двоих я мигом нарисую. Ты только жди меня, и я вернусь. Только очень жди!
И – нырк в толпу. Второго обна­ружил, к первому ведешь. Остав­ляешь их, родимых, – и за третьим. Наконец, нашёл – повя­зы­ваешь с первыми двумя. Вот и вся премуд­рость, а говоря научным языком – селек­ци­онная работа. За услуги плата боже­ская – полста­кана и никаких претензий.
Конечно, как и в любой ответ­ственной работе, случа­ются накладки. От них никто не застра­хован, даже Мага­зиныч. Иногда доходит до смеш­ного. Глядишь на рожу, фикси­руешь опозна­ва­тельные знаки. А они, подлюки, не фикси­ру­ются. Круги под каждым глазом да жиденькие всходы бурой боро­денки. Вот и весь портрет. Они ведь, алкаши, все на одно лицо. Тогда стара­ешься одёжку вспомнить.
Запомнил как-то Мага­зиныч одного по пиджаку. Дело летом было. Вернулся – нет клиента. Всю очередь обшарил, не нашел. Как сквозь землю прова­лился. А он, алкаш проклятый, что учудил?! Покуда Мага­зиныч был в отлучке, команду собирал, взял, да и загнал пиджак. Стоит в одной рубашке, к стене прижался, чтобы не упасть, и дремлет. Ну не гад?! Так Мага­зиныч, прежде чем за третьим сбегать, ему под рубашку заглянул. На случай, если тот и рубашку сплавит, так хотя бы майку запри­ме­тить. А алкашу кулак поднёс под самый нос:
– Ты мне брось стриптиз устраивать!
Где-то к девяти темень начи­нала таять. У Буда­пешта очередь змеи­лась человек на двести, а точнее – двести восем­на­дцать душ. У Мага­зи­ныча глаз намё­танный, как у чабана в степи. Бросил взгляд и точно знает, сколько у него овец в отаре.
До открытия еще целых два часа. Вроде бы и много. Но это для тех, кто в очереди мается, на морозе стынет. А для Мага­зи­ныча времени в обрез. После девяти – самая работа. Хлопот полон рот. Пробе­жаться вдоль цепочки, посты проин­спек­ти­ро­вать. Для этой операции у Мага­зи­ныча приём тоже отра­ботан. Что значит – прове­рить очередь? А это вот что значит: подхо­дишь, оголяешь руку, а на ней номерок написан каран­дашом хими­че­ским. А если у тебя в запасе четыре очереди, как тогда? А вот как. Ведь не зря же Бог дал чело­веку две руки, рассудил Мага­зиныч. Когда начи­нали писать номерки, Мага­зиныч подставлял правую ладонь. Потом пере­бегал на следу­ющий пост и подставлял левую. Третий номер ему уже писали на оборотной стороне ладони. Ну а четвертым номерком, тут теорема немуд­реная, клей­мили изнанку другой руки.
Ну ладно, с постами разо­брался. Тут бы пере­дышку орга­низму дать, воздуху глот­нуть. Ан нет. Подбе­гает Витька Гвоздь:
– Маза­зиныч, дуй к ларьку. Там мужики стакан ищут.
Мага­зиныч – к ларьку, на правую ногу припа­дает. Спешит-торо­пится, чтобы кто другой не опередил. Тут таких «стакан­щиков» столько распло­ди­лось… Да все верт­лявые, сучье племя. Того гляди, с ног сшибут…
Нет, поспел Мага­зиныч в самый раз, первым заявился. Молод­чина Гвоздь, вовремя шепнул.
А вокруг ларька Валька Стер­лядь крутится, «опохмель­щица». Она и толка­нула мужикам бутылку. Мужики, как пола­га­ется, Мага­зи­нычу первому налили. За услугу.
– Проде­гу­стируй, Мага­зиныч, обнови стакан!
Мага­зиныч выпил, посмотрел на Вальку:
– Чашма?
– Она самая, – подтвер­дила Валька.
– Да её неделю, как в Буда­пеште не было!
– Не было, не спорю, – согла­си­лась Валька, кутаясь в платок. – её вчера в пятна­дцатом давали.
– Врёшь! – рассер­дился Мага­зиныч. – В пятна­дцатом уже четвёртый день как вермутом торгуют.
– Да будет вам! – Пере­били мужики. – Развели научную дискуссию…
– С детства не люблю вранья, – жестко отрубил Мага­зиныч. – Не было в пятна­дцатом Чашмы! Мне бы доло­жили. – Его слегка качнуло.
Чтобы успо­коить Мага­зи­ныча, ему еще чуток плес­нули. Он отка­зался наотрез.
– Не имею права, мужики. Дел по горло. – И нетвёрдой походкой напра­вился к очереди.
Мужики уважи­тельно смот­рели вслед:
– Человек!
А дел, действи­тельно, невпро­ворот. Кому-то позарез пона­до­бился ящик, чтобы закуску разло­жить. Так Мага­зиныч не только ящик раздобыл, но и газеткой застелил. Для этих целей газетку загодя припас.
Только с ящиком вопрос решил, на Мага­зи­ныча снова спрос:
– Мага­зиныч! Выручай, сосед. Сбегай к авто­мату, позвони моей. Скажи, я за молоком стою. Пусть не ждёт…
И такие пору­чения Мага­зиныч тоже выпол­няет. Мужика заму­ро­вали в очереди так, что не вылезти – не влезть. А если выле­зешь, потом не впустят.
Ближе к один­на­дцати (до открытия оста­вался час) обста­новка возле Буда­пешта суро­вела. Очередь, припа­янная к стенке, заво­ра­чи­вала за угол и змеи­лась полтора квар­тала, чуть-чуть не дотянув до библио­теки имени Тургенева.
Все пред­ве­щало близкий штурм. Мага­зиныч, уже махнувший не один стакан, медленно выша­гивал вдоль строя. Оста­нав­ли­вался, вгля­ды­вался в лица. Новень­кого опознавал мгновенно:
– А вот тебя-то я и не припомню. Новичок? Ну-ну… – и начинал придир­чиво осмат­ри­вать – от башмаков до шапки. – Собе­рись, сынок. Не на танцы прибыл. Паль­тецо-то на все пуго­вицы задрай. Без пальто останешься.
На другом ему не нрави­лась свиса­ющая пуго­вица. В подобных случаях Мага­зиныч был непримирим:
– Богатый? Пуговку не жалко? – И пере­ходил на крик. – Идёшь за водкой, амуницию проверь! Эх, моло­дежь… Салаги необ­стре­лянные… В руках – десятка, а в голове ума на грош!
С посто­янной клиен­турой был обхо­ди­телен и ласков:
– Привет, Петрович. Ну что, готов, солдат?
– Так точно, Мага­зиныч! – бойко рапор­товал «солдат».
– Ну то-то же… – глаза у Мага­зи­ныча добрели. – Крепись, гвар­деец. Скоро в бой…
Минут за десять до открытия вдоль очереди прока­ты­ва­лась судорога.
Мага­зиныч громко объявлял:
– Боевая готов­ность номер один!
Не Мага­зиныч, а отец родной. Полко­водец. Гене­ра­лис­симус Суворов…
Кто- то крикнул из толпы:
– Мага­зиныч, речь толкни! Напутствуй!
Старо­жилы ждали этого момента. Начи­нался главный акт спектакля.
Мага­зиныч хмельной походкой отмерял от мага­зина один­на­дцать шагов (как будто назначал пенальти на футбольном поле), залезал на тарный ящик и, приняв геро­и­че­скую позу, делал долгую выжи­да­тельную паузу. Полы шинели разле­та­лись на ветру, хлопали по коленям.
Дождав­шись полной тишины, Мага­зиныч начинал знаме­нитую напут­ственную речь:
– Орлы! Суровый час настал, сейчас пойдём на приступ. Не дрогнем, братцы!
С каждым словом Мага­зиныч преоб­ра­жался, плечи его расправлялись.
– Сынки! Благо­словляю вас. А кто сомне­ва­ется в себе, пусть покинет строй, от греха подальше. Верьте боевому ветерану…
Жела­ющих поки­нуть строй, есте­ственно, не находилось.
Мужики, осенённые напут­ствием, еще тесней смыкали строй. Кто-то крикнул на потеху публике:
– Да здрав­ствует Мага­зиныч! Слава Магазинычу!
Над Буда­пештом прока­ти­лось громкое «ура!»
…Ровно в один­на­дцать, ни секундой раньше, ни секундой позже, стали коло­тить в глухую брони­ро­ванную дверь.
– Зата­и­лись, суки?! Время! Открывай!
Внутри заше­ве­ли­лись, кто-то долго возился с тяжелым, непод­да­ю­щимся крюком. Наконец крюк с грохотом был отброшен, десятки рук рванули дверь. Врата в рай откры­лись настежь…
Толпа вмиг заку­по­рила дверной проем.
Одно­ногий Фёдор попы­тался навести порядок, но тут же полетел вместе со своим протезом в грязный расква­шенный снег.
– Мага­зиныч!.. – закричал Фёдор, пытаясь подняться. – Ты где, Магазиныч?
– Я тут, – отозвался Мага­зиныч. Лицо его потем­нело, и как-то мелко-мелко, как в ознобе, дерга­лись губы.
– Ну ты, клоун недо­де­ланный! Говна ошмёток! – какой-то парень в распах­нутом бушлате, в тель­няшке (и откуда только взялся этот двух­мет­ровый лось?! Не было его в очереди, точно не было!) притянул Мага­зи­ныча за воротник шинели и точно куклу приподнял, развернул к себе лицом.
Мага­зиныч дёрнулся и, собрав последние силы, потя­нулся к бушлату – к горлу. Но тот только оскла­бился и брезг­ливо отбросил Мага­зи­ныча. Прямо под ноги толпе.
Толпа взре­вела, затре­щали двери. И тут истошно, по-бабьи, заво­пила Валька Стерлядь:
– Мага­зиныч!.. Мага­зи­ныча задавили!
Рёв толпы мгно­венно оборвался. Над Буда­пештом повисла тишина.
…Хоро­нили Мага­зи­ныча таким же мгли­стым, ветряным днем. Ветер раска­чивал обле­де­нелые ветви дере­вьев, гнал по клад­бищу обрывок старой газеты.
Гроб несли Колька Вшивый, Витька Гвоздь, Валька Стер­лядь и Фёдор Одноногий.
Когда могилу зарыли и утрам­бо­вали холмик из вязкой желтой глины, Федор вытащил из-за пазухи бутылку, откупорил.
Колька достал из кармана стакан:
– От Мага­зи­ныча остался, на память…
По очереди выпили. Постояли, помолчали.
И тут Витька Гвоздь полез к себе под тело­грейку и как-то смущенно, стес­няясь самого себя, извлек маленькую, потем­невшую от времени медальку. Обтёр её ладонью и акку­ратно положил на холмик.
На медальке едва угады­ва­лась надпись: «За взятие Будапешта».
– От отца оста­лась, с войны… – сказал Витька Гвоздь.