Olesya Serzhantova. Поэт и осень

Авто­порт­реты

«Авто­портрет редко бывает удачен, ибо в выра­жении глаз всегда оста­ётся напря­жён­ность: гипноз зеркала, без кото­рого не обойтись.»
                                                                              В. Набоков

С МУЗОЙ

Больные своей работой писа­тели склонны при обострении недуга скры­ваться от семей. Ещё не так давно им охотно шли навстречу, и в особых домах, где они нахо­дили приют, всякому беглецу предо­став­ля­лась комната с двумя спаль­ными местами – на случай, если того посетит муза; именно так, убого трепля её имя, пыта­лись шутить многие из попавших в убежище впервые – вот и я оско­ро­мился в своё время, да и позже повто­рялся не раз, не смущаясь баналь­но­стью мысли. В каждой шутке есть доля шутки, но каждая – должна воспри­ни­маться всерьёз.
Долгое уеди­нение в ожидании упомя­нутой девы приводит к частому общению с зерка­лами, и посто­яльцы в писа­тель­ских приютах настолько не стес­ня­лись своих отра­жений, что почти неиз­бежно прихо­дили к мысли сохра­нить оные для потомков.
Пиша авто­портрет, художник начи­нает с себя. Муза, даже сидящая на коленях, и, тем более, фон обре­чены дожи­даться очереди, и всё же та и другой опре­де­ляют позу самого автора; для писа­теля верная – за пись­менным столом. С этого пред­мета и начнём.
Удобнее прочих мне каза­лись столы приюта в Дубулты – такие обширные, что редкий писа­тель успевал захла­мить их за отве­дённый ему месяц: для работы обычно хватало какой-нибудь шестой доли их суши, и была особенная прелесть в мечта­ниях о путе­ше­ствии в оста­ю­щиеся неве­до­мыми уголки; что же каса­ется писа­тель­ского порт­рета, то вряд ли кто-нибудь мог приду­мать для него лучший антураж: над внуши­тель­ными плос­ко­стями этих столов пристойно выгля­дели и самые заурядные лица.
Авто­портрет – трудный жанр. С одной стороны, прообраз нахо­дится под рукой, и если память расте­ряла какие-то мелочи, то всегда можно обра­титься к перво­ис­точ­нику; в то же время здесь не обой­тись без зеркала, а в нём, как известно, правая сторона видится левой – и наоборот; пере­путав их, можно нена­роком и солгать. В дубулт­ских комнатах трюмо стояли рядом со столами, и при взгляде чуть сбоку стекло, я помню, отра­жало мои раскрытые тетради, а дальше – окно и стены; лишь подоконник мешал вклю­чить сюда ещё и море. Выхо­дило, что для меня портрет в инте­рьере являлся вдобавок и порт­ретом в пейзаже, и это было спра­вед­ливо, оттого что смолоду только в этих соснах, на этом берегу я мог быть самим собою; красоты природы не сыграли тут реша­ющей роли – скорее, дело было в атмо­сфере, мало осквер­нённой боль­ше­визмом, от кото­рого в России давно не дыша­лось. Впервые попав под Ригу ещё маль­чиком, я разглядел, конечно, всего лишь новую страну со скромной долей экзо­тики, но позже, взрослея, мало-помалу стал слышать здесь несрав­ненный запах свободы; чем больше я в ней нуждался, тем лучше и слышал, тем сильнее рвался в эти края – вдох­нуть. Только посте­пенно, вслед­ствие частых моих маленьких эмиграций сюда, мне стала близка и здешняя природа, и я так сросся с её родным обрам­ле­нием, что и местные жители нередко обма­ны­ва­лись, принимая меня за своего: возможно, за много лет черты лица изме­ни­лись сооб­разно картинам мест­ности. Между тем, моих друзей это влияние не косну­лось, вот и муза оказа­лась девушкой русской, без поправок, и я опасался, что попади она в эти места одна, над нею непре­менно учини­лось бы какое-нибудь хулиганство.
Впрочем, будем соблю­дать порядок: мы дого­ва­ри­ва­лись прежде фона пропи­сать лицо автора (я выбрал внеш­ность, присущую тому в начале вось­ми­де­сятых). Рассмат­ривая его, как решено, над столом, полезно попро­бо­вать поме­нять так и этак осве­щение: может статься, следы улыбок и огор­чений лучше проявятся при свете не рабочей лампы, а скупого светиль­ника в пивной: дело в заве­дённом обык­но­вении в первый же по приезде на новое место день, пока ещё не начата работа, наве­ды­ваться в ближайшее питейное заве­дение, где за долгой кружкой легко разго­во­риться с кем угодно и так узнать, чем жив нынче местный народ. В Дубулты, правда, этот опыт мог бы сорваться, оттого что в собе­сед­ники вполне могли попасть отды­ха­ющие из сана­тория, настро­енные, как правило, против здешних жителей, языка и климата; но в этот раз за моим столом сидели пусть и русские, но уроженцы этих мест – стро­и­тельный рабочий и врач. С доктором мне не пона­до­би­лось даже начальной пристрелки: мы нена­роком взяли одну и ту же ноту обиды за свою принад­леж­ность к окку­пантам – став соучаст­ни­ками в грязном деле, мы не знали, как выйти из шайки.
Разго­ва­ривая негромко, мы всё же привлекли внимание прохо­див­шего мимо парня. Молча прослушав изрядную часть нашего диалога, он наконец попросил спички – по-латышски. Врач протянул ему коробок – с латыш­ским же «пожа­луйста». Парень ушел – мы и не посмот­рели, куда, – а через несколько минут официант поставил на наш стол неожи­данный (мы ещё не осушили свои) кувшин пива.
– Это вам от латышей, – сказал он.
Опыты со светом оказа­лись успеш­ными: в полу­мраке зала, усугуб­лённом чернотою дубовой мебели, лицо, по контрасту, обозна­чи­лось отчёт­ливо, неосве­щённый же фон содержал, видимо, подроб­ности, каких до сих пор не удава­лось найти в безыс­ходной столичной жизни. Теперь я был готов к неожи­дан­но­стям, в том числе и ко встрече с музой. Она не заста­вила себя ждать.
Как известно, чтобы встре­титься с соседом, лучше всего отъе­хать от дома подальше. Так теперь вышло и у нас с Музой. В Москве я соску­чился по ней, моск­вичке, впадал в панику, вооб­ражая, что забываю её, и даже не раз ловил себя на неспо­соб­ности вспом­нить какие-то её черты (тем более, что авто­портрет с нею ещё не был написан), а тут от прибытия поезда до нашей встречи прошло всего несколько часов, словно мы сгово­ри­лись загодя. Муза буквально столк­ну­лась со мной на тротуаре, едва я распро­щался с врачом; разговор с ним был настолько свеж, что невольно мельк­нула мысль об ещё одной соучастнице.
– Ты нисколько не изме­ни­лась, – неловко начал я.
Она и в самом деле выгля­дела юной, как и несколько лет назад.
Я не стал выяс­нять, ради кого она прие­хала на взморье: не хоте­лось знать о своих сопер­никах и не хоте­лось ничего более – да иного и не оста­ва­лось, – кроме как пригла­сить Музу к себе; при этом я пред­видел труд­ности, каких не умел обходить.
В дубулт­ском доме я ожидал сосед­ства с давно знако­мыми людьми, в том числе и с такими, с кем знался домами; трудно было решить, как лучше пред­ста­вить им Музу – кузиною, секре­тарём, но только не женою, оттого что их не могло быть две, и не музою, оттого что это состо­яние тут обык­но­венно не назы­вали вслух – кто из застен­чи­вости, а кто и из суеверия. Она, умница, всё поняла раньше меня и, упре­ждая, заявила, что станет прихо­дить по ночам, когда я работаю.
– Но сейчас ты не отка­жешься от прогулки? – с надеждой спросил я. – Вдоль моря?
Никто из знакомых не встре­тился на берегу. Линия прибоя каза­лась беско­нечной, неожи­данные препят­ствия вроде моста, пово­рота дороги или винного мага­зина не могли бы тут сбить с мысли или заста­вить оборвать на полу­слове тираду, и меня поэтому не только не тянуло отде­лы­ваться в разго­воре междо­ме­тиями, но приятно были следить, как слова во множе­стве сцеп­ля­ются между собою, скла­ды­ваясь в протяжные, как кромка моря, цепочки, достойные даже и высо­кого содер­жания и рассмот­рения их отвне души, что-то вроде: «Чудак, зани­ма­ю­щийся не своею душой, а моею, увы, никогда, никогда уподоблен не будет Матфею, хотя может быть и печальней того, и, что важно, правее…»
Продрогнув на ноябрь­ском ветру, Муза не стала дожи­даться ночи, а так и оста­лась со мною, войдя в дом налегке, как минутная гостья, и не вызвав подозрений.
Мы сразу же спусти­лись в бар пить кофе. Точнее, я пошёл первым, чтобы по пути позво­нить домой, а она задер­жа­лась у зеркала – рабо­тать над образом.
Жена не замед­лила выго­во­рить за поздний звонок, хотя и сама пони­мала, что мне прежде следо­вало осмот­реться, чтобы нашлось, о чём расска­зы­вать на второй после прощания день. Я начал с востор­женных похвал рабо­чему месту; впечат­ление от пивной оста­лось при мне. Жену более инте­ре­со­вали размеры не стола, а комнаты; я ответил уклон­чиво, но это не помогло.
– Что, если я приеду на празд­ники? – пред­ло­жила она.
До красной даты оста­ва­лось меньше недели.
– Это же обычный двух­дневный уик-энд, – осто­рожно возразил я, думая, как это непо­ря­дочно: даже не дав мне прийти в себя, снова сбивать с темпа.
– Тебе, по крайней мере, будет с кем выпить.
– Вот уж с чем не бывает проблем, – засме­ялся я, оставив за скоб­ками своё отно­шение к этим так назы­ва­емым празд­никам. – В крайнем случае всегда можно выпить с Музой.
– Жди, когда она тебя посетит.
– Ты не пове­ришь, но она тут как тут. Неспроста же я так рвался сюда. Вообще, мне всё здесь по душе, и тянет напи­сать и то, и другое, и я уже видеть не могу чистой бумаги: так и хочется марать её, не разгибаясь.
На время визита жены мне пришлось бы разо­гнуться, но она сделала вид, что не поняла намёка:
– Не ревную я к твоей музе, не бойся.
– Две женщины не ужива­ются в одном доме.
Разговор закон­чился на неопре­де­лённой ноте.
В баре я оказался един­ственным посе­ти­телем и, огля­дев­шись, выбрал столик под баре­льефом Моисея (не под Авиценной же было садиться), откуда через стек­лянную стену можно было видеть свою лоджию на втором этаже: мне хоте­лось, чтобы туда выгля­нула Муза – я сделал бы ей знак, ненужный, конечно, но вместо этого мне пришлось обер­нуться на стук её каблучков и просто встать навстречу.
Кофе нам сварила красивая молодая женщина, приятно полная. «Эх, не будь здесь Музы…», – начал я, но не стал доду­мы­вать до конца.
– Позвонил? – небрежно поин­те­ре­со­ва­лась подруга.
– И получил прене­при­ятное изве­стие: она грозится приехать.
– А как же я? – просто­душно восклик­нула Муза.
– Пред­ставь, я задал Розе этот же самый вопрос. Она пообе­щала не спуг­нуть тебя.
– Мило с её стороны.
«Увы, никогда, никогда уподоблен не будет Матфею», – с сожа­ле­нием думал я, глядя, как за окном шеве­лится под ветром трава, и начиная сомне­ваться во времени года – ноябрь ли стоит на дворе. До снега, видимо, было далеко, и пейзаж радовал летними, хотя и приглу­шён­ными крас­ками – зелёной, голубой и жёлтой, – поло­жен­ными, соот­вет­ственно, на хвою, небо и стволы сосен. Этот вид был ещё не лучшим, мне больше нравился откры­вав­шийся от двери моего номера: коридор сразу за нею закан­чи­вался стек­лянным торцом и каза­лось, что, сделав лишний шаг, можно ступить на берег – на верхушку невы­сокой дюны; в пределах зрения была компо­зиция из песка, нагого дерева и прибоя. Безлюдный берег я, наверно, мог бы наблю­дать вечно, равно как и то, что видел сейчас из бара – поросший блёклой травою бугор. Мой стол был пока недо­ся­гаем, только я не бездей­ствовал и здесь, за кофе, пусть призем­лив­шись и пустив корни, но мыслью оста­ваясь в вольном просторе, не знающем смены сезонов, а то и столетий – вопреки мнению о пресло­вутом спиральном движении чело­ве­че­ства с узна­ва­нием повто­ря­ю­щихся верти­калей. «С земли хорошо разли­чимы витки беспо­добной спирали, – прого­ворил я в том же ритме, что и у моря, – какой-то пружины, чьи кольца простран­ство души распирали…»
– Кого я вижу!
Как я и пред­по­лагал, в доме писа­телей неиз­бежны были встречи. Первый же из его обита­телей оказался моим знакомым – детек­тив­щиком Матвеем («Уподоблен не будет Матфею», – решил я).
– Моя помощ­ница, – пред­ставил я Музу, не солгав.
Присут­ствие девушки Матвей воспринял как должное.
– Когда-то писа­тели ходили в этот бар пить коньяк, – мрачно заметил он, втис­кивая за стол своё грузное тело.
– Странные времена, – согла­сился я и хотел было развить тему сухого закона, но спохва­тился: – Пойдём ко мне, выпьем за встречу. Как можно дога­даться, я привёз кое-что.
Но он не пил во время работы. Мне это было понятно, я и сам противно трезвел от первой же рюмки, по меньшей мере до утра выпадая из того невер­ного состо­яния, какое только и способ­ствует нашему труду. Меняя разговор, он задал вопрос невпопад – о семье. Секретов от музы у меня не води­лось, но мой пространный ответ причинил бы ей неудоб­ство. Матвей и сам понял это, быстро перебив себя компли­ментом Анечке – масте­рице варить кофе.
– А ведь, сдаётся, не женское это дело, – продолжил он о кофе­вар­стве. – Есть что-то неза­вер­шённое в этой мизан­сцене – женщина перед огнём… А хочешь, я подарю тебе, по случаю приезда, тему? Женщина под дождём! Сам бы написал, да не мой жанр.
– Кошка под дождём уже была, – напомнил я.
– Так то – кошка.
– Под дождём – подо­ждём, – найдя плохо спря­танную рифму, я вспомнил давно сочи­нённое: – Оставьте книгу мокнуть под дождём!
– Экий ты, право, варвар.
– Каюсь…
– И он туда же! Что за мода пошла болтать о пока­янии, тогда как всякая мода – это словес­ность и ложь? Доста­точно было выйти фильму, который никто так и не увидел, как его уже цити­руют! Да ведь и сама мода – не на пока­яние как таковое, а всего лишь на название картины.
– А не могло быть, – оста­новил его я, ощутив острое желание защи­тить сразу всех, – не могло ли так быть, что каждый созрел для осознания своей вины или доли в общей вине, и доста­точно стало одной капли, намёка, чтобы начался обвал? Хотя, честно говоря, идея общей вины мне не по душе – оттого, что я имею наглость не считать себя частичкой общей массы.
– Это довод только для бесед с самим собой, – махнул рукой Матвей. – Вот, кстати – Бог с нею, с женщиной под дождём, – дарю ещё одну тему: напиши книгу из писем самому себе. И ответов на них. В такую вещь вместишь даже больше, чем в дневник.
Мой авто­портрет – не сродни ли он такой книге? Я глянул на музу, и она кивнула.
Первое письмо себе я решил напи­сать в тот же вечер, хотя и понимал, что лучше всё же было бы позвонить.
В комнате я начал с того, что подошёл к зеркалу. С лицом, увиденным там, не стоило и пытать изоб­ра­жать кающе­гося греш­ника; любой посто­ронний скорее нашёл бы, что я тоскую по прежним грехам. К тому же и с компо­зи­цией тут обстояло непросто: центральной фигуре пристало либо пасть ниц, либо прятать, в парок­сизме раска­яния, лицо в ладонях – но как, скрыв таким образом черты, пере­дать сход­ство? Для этого надо быть мастером. Мне же больше нравился перво­на­чальный замысел – человек за огромным столом. В обоих случаях, правда, не нахо­ди­лось места для музы (позу Саскии я отверг как избитую), – мне словно наме­кали на необя­за­тель­ность види­мого её присут­ствия; неви­ди­мого же я ожидал вдоволь, во всяком слове или мазке.
В другой обста­новке я бы долго мучился, выбирая, теперь же особенно не разду­мывал, да и Муза помогла подсказкою, и принялся за дело, не пред­ставив толком, как будет выгля­деть готовое изделие, а запи­сывая подряд всё прихо­дящее в голову – в надежде разо­браться после. Наверно, никто другой не сумел бы лучше исполь­зо­вать отве­дённое время: до приезда жены мне удалось сделать то, на что в другой раз ушёл бы месяц, и всё ж она прие­хала некстати: мой запал ещё не иссяк, и до есте­ствен­ного пере­рыва в работе было далеко.
День приезда Розы пропал для письма целиком. Встав ни свет, ни заря, я соби­рался заняться делом до завтрака, но обес­по­ко­ился отсут­ствием музы; я не нашёл её ни в доме, ни у моря. Берег был, как всегда, безлюден, только вдалеке, на пределе распо­зна­вания, угады­ва­лась расхри­станная фигура, вполне способная оказаться Матвеем; тотчас выяс­ни­лось, что фигура не одинока, из-за неё выдви­нулся кто-то поменьше, и я возо­мнил, что узнал Музу. Сам виновный во всём, ибо кому, как не мужу, пристало справ­ляться с женою, я почув­ствовал себя неважно. Отвер­нув­шись, я увидел в проти­во­по­ложной стороне ещё одну пару, снова опознав Музу, и понял, что отсюда надо уходить.
Доби­раясь потом до вокзала, я всё приду­мывал оправ­дания, утешения и способы извлечь пользу из нового поло­жения; един­ственным, что нашлось свет­лого, была возмож­ность без лишних потерь посвя­тить воскресный вечер орган­ному концерту. Радость от этого вышла, однако, слабая.
В первую ночь, едва Роза уснула, я тихонько выбрался из постели и сел за стол, хотя и знал, что так, с налёту, не напи­шется ни строчки: мне всегда требо­ва­лось, разо­гре­ваясь, подолгу проси­жи­вать над чистой стра­ницей, прежде чем нахо­ди­лось, что писать; нынешнее же настро­ение я и подавно не назвал бы рабочим. Внут­ренний голос сове­товал не тратить время попусту, но я упря­мился – и, не просидев и десяти минут, услышал, как кто-то поскрёбся в стекло. Сперва я подумал на синичку, но птицы спали, ночных же я не пред­по­лагал в здешних краях. Пришлось встать и отво­рить балконную дверь. В комнату проскольз­нула Муза. Я нервно огля­нулся на жену – она не шевель­ну­лась; чтобы не разбу­дить её, я не стал выяс­нять, как девушка очути­лась в лоджии – не сидела же она там весь вечер, – а лишь пробор­мотал что-то об опас­ности люби­тель­ских занятий скалолазанием.
– Я посижу, – шепнула девушка, устра­и­ваясь в кресле.
Внезапно я успо­ко­ился. Только что я считал, что письмо при гостях – пустая затея, но теперь разом осво­бо­дился от дневных впечат­лений, равно как и от опасения, что проснётся жена; всё встало на свои места, первые слова, сменяя на пробу друг друга, затол­ка­лись в голове, и я пора­до­вался тому, что пере­борол незваное втор­жение, – преж­де­вре­менно, потому что меня скоро сморил сон. Я заснул, уронив голову на испи­санный лист (что-то всё же успело там напи­саться). Сон длился, веро­ятно, всего несколько минут, но когда я открыл глаза, Музы уже не было. Пере­читав напи­санное, я сказал себе, что теперь заслу­живаю и сна в постели.
Нужно было наде­яться, что Муза сумеет прийти и следу­ющей ночью; так и вышло, но она перестаралась.
Мы с женой лежали ещё обняв­шись, ещё только возвра­ща­лись, каждый – своим путём, в будничную обста­новку комнаты, как я услышал, что к нам скре­бутся – на сей раз в дверь.
– Что это? – сонно пробор­мо­тала Роза.
– Кошка тут бродит. Под дождём.
Наверно, мы гово­рили доста­точно громко, чтобы нас услы­шали в кори­доре – во всяком случае, там пере­стали скре­стись. Всё сошло бы гладко, как нака­нуне, если б я не забыл запе­реться на ключ. Едва жена ушла в ванную, как входная дверь скрип­нула, и в проёме пока­за­лась Муза – в шубке, в пуховом платке. Мне было от чего прийти в ужас, и я чуть не замахал на девушку руками, но, встретив её спокойный взгляд, только вздохнул. Сняв сапоги, она забра­лась с ногами в кресло; к тому времени я успел натя­нуть джинсы, но не был уверен, что Роза выйдет в халате.
– Полночи шлялась по пляжу: тянула время, – пожа­ло­ва­лась Муза. – Ноги зако­че­нели – как ледышки. Зато принесла тебе в подарок свечу. Она горела в песке, у самой воды.
Я стал греть её ступни в своих руках; когда-то, в школьные годы, на катке часто прихо­ди­лось таким манером согре­вать озябших подружек. За этим заня­тием и застала меня Роза.
– Ориги­нальный сюжет, – заме­тила она, оста­но­вив­шись на пороге; халат на ней был, но застё­ги­вать его Роза сочла излишним.
– Вечный мой соавтор, – проде­кла­ми­ровал я, пред­ставляя ей Музу если и не помощ­ницей, то това­рищем по несча­стью – и нисколько не покривив душой.
– Надо думать, и главный твой герой? – ехидно продол­жила цитату жена.
Девушка зябко поёжи­лась, и Роза заме­тила это.
– Не хотите ли чаю? – пред­ло­жила она, ещё не понимая свое­об­разия своего туалета.
Муза поко­си­лась на хорошо ей знакомую китай­скую заварную кружку с крышечкой.
– Я вски­пячу, – назвался я.
– Хоте­лось бы лечь, – протя­нула жена, обратив, наконец, внимание на своё дезабилье, но не принимая запоз­далых мер.
– Такой ветер у моря, – пожа­ло­ва­лась Муза, дели­катно отворачиваясь.
– Я читала что-нибудь ваше? – вежливо поин­те­ре­со­ва­лась жена, уже со своего закон­ного места в постели.
– Если она – вечный мой соавтор… – поста­рался я свести всё будто бы к шутке.
– Но я впервые слышу, что ты…
– Возле «Перле» пьяные устроили танцы в воде, – продол­жила Муза. – Языче­ское буйство, притя­га­тельное и страшное.
– Без стрип­тиза, надеюсь?
– Что-то было похожее прежде, в теченье веков, – пришла в голову строчка, и я взял карандаш. – Кажется, мне придётся пора­бо­тать часок.
– С соавтором?
– Не помешаю, – произ­несла Муза, не ставя ни чёткого знака вопроса, ни точки.
– Жаль, что я не дога­да­лась тоже уйти к морю, – произ­несла Роза с возросшей едко­стью. – Одна! Ночью! Было бы что вспомнить.
– Не всё поте­ряно, – огрыз­нулся я, возясь с кипятильником.
– Какая наглость!
– Почему же? Если тебе хочется…
– Хочется? Танце­вать голой в воде, чтобы ты потом растирал мне ноги? Теперь ясно, отчего ты с таким удоволь­ствием ездишь сюда в самое непо­требное время, в слякоть…
Погода стояла сухая и ясная, но я не возразил: развивая тему, не избе­жать было бы упоми­нания о прежних свида­ниях с музой.
Наверху, в комнате Матвея, послы­ша­лись шаги. Он не признавал домашних тапочек и вечно стучал каблу­ками у меня над головой, безумно раздражая не самим звуком, вполне безобидным, а именно непри­вычкою менять обувь.
– Выха­жи­вает интригу, – непри­яз­ненно заметил я, утвер­ждаясь в мысли, что нет, не будет уподоблен. – Лучше бы обду­мывал свои преступ­ления, лёжа в ванне – есть же клас­си­че­ский пример.
– Можно сказать ему, – отозва­лась Муза. – Если нужно, я схожу.
– Нет, нет! – пере­пу­гался я. – Ни за что. В крайнем случае – вот же телефон.
Недо­ста­вало ещё, чтобы она ушла к другому; случись так, мне стало бы не до изящной словесности.
– Вы, собственно, где живёте? – вдруг спро­сила жена.
– Это зависит… – замя­лась девушка. – Впрочем – в Черёмушках.
– Милое название. Но я спра­шиваю не о Москве.
– Уже поздно, – прервал я затя­нув­шийся дамский разговор. – Попробуй заснуть. А мне и в самом деле надобно немного посидеть.
Бросив на прощание яростный взгляд на Музу, жена отвер­ну­лась к стене. Честно говоря, я не ожидал от неё такой терпи­мости. Разу­ме­ется, Роза не соби­ра­лась засы­пать, а думала подслу­ши­вать и подсмат­ри­вать, но это было её право, и это не могло поме­шать нам. Она только попро­сила умень­шить свет – ненужно, оттого что и так един­ственным осве­щённым пред­метом в комнате был мой блокнот с наброс­ками авто­порт­рета; трудно было пред­ста­вить, как это великие писали при одной свече.
Сейчас свеча, отра­жаясь в зеркале, мешала разли­чить другое отра­жение; моё лицо ещё кое-как угады­ва­лось (особенно – очки), очер­тания музы прихо­ди­лось уже вооб­ра­жать, зато жены как бы и не суще­ство­вало вовсе – настолько она по-рембранд­товски раство­ря­лась в фоне.