С поня­тыми

Работа сочи­ни­теля перед зеркалом трудна тем, что, описывая себя, неловко бывает давать волю вооб­ра­жению; то, что в других случаях назы­ва­лось бы худо­же­ственным вымыслом, здесь счита­ется ложью, и если в вольных сочи­не­ниях третьи лица дозво­ля­ется наде­лять попут­чи­ками, пресле­до­ва­те­лями, супру­гами либо конво­и­рами или же, напротив, щедро одари­вать уеди­не­нием, то при честном письме от первого лица не удаётся ни прибли­зить к себе кого-нибудь лишнего, ни прогнать навя­зав­шихся чужаков. Последние бывают столь настырны, что, пиша себя, устаёшь зама­лё­вы­вать то и дело просту­па­ющие на фоне многие лица согля­да­таев, и стоит нена­долго отвлечься, как мирный авто­портрет начи­нает похо­дить на картину Босха; диву даёшься, каких уродцев посы­лают догля­ды­вать за мною. Если же отсту­пить от такого полотна подальше, чтобы их подлые черты стали нераз­ли­чимы, полу­ча­ется, пожалуй, только хуже: рассы­панные по холсту их физио­номии видятся тогда нездо­ровой розовою сыпью, как при крас­нухе или кори. Мне и в самом деле уже в довольно зрелом возрасте (далёкое это было время) пришлось пере­бо­леть крас­нухой; раньше она счита­лась детской болезнью, но на моих глазах пора­жала и взрослых, почему-то оказы­ваясь наиболее опасной для худож­ников – неважно, поэтов или живо­писцев. Вызы­ва­ющий её микроб с годами совер­шен­ство­вался, народные сред­ства вроде суровых или красных ниточек скоро уста­рели (кроме водки, конечно, – не исце­лявшей, но прино­сившей верное облег­чение), и прихо­ди­лось выду­мы­вать всё новые лекар­ства; говорят, будто наконец нашли даже и подхо­дящее, да наш терпе­ливый и не падкий на новинки народ так долго соби­рался его испро­бо­вать, что одна болезнь перешла в другую. Лечась у себя дома и по-своему, то есть соскаб­ливая старые мазки жёсткой щёткою, я однажды пере­усерд­ствовал и счистил с холста вместе с сыпью и собственное, выпи­санное с огромным трудом лицо – очень кстати, потому что когда меня вскоре призвали к ответу неиз­вестно за что, я сумел привести заме­ча­тельный довод: вот оно, дело жизни, моё полотно, на котором согля­датаи есть, а меня – нету. Врачи, впервые наблю­давшие сыпь в отсут­ствие паци­ента, только пере­гля­ну­лись; он же, мнимый больной, возгор­дился изоб­ре­те­нием нового жанра – авто­порт­рета в состо­янии алиби.
Итак, поин­те­ре­со­ваться моим бытием пришли – без меня. Помимо непре­менных уродов в компанию зате­са­лись и двое понятых: немо­лодая лифтёрша Лида и сапожник дядя Паша, живший на первом этаже, возле лифта, в каморке без кухни и уборной: как раз напротив его двери и сидела на своём жёстком стуль­чике вост­ро­носая Лида. О них известно было то лишь, что одна «стучит», а второй – пьёт, как сапожник; думаю, что Лида о нас знала куда больше.
Этой паре, видимо, следо­вало бы пора­зиться убран­ством жилища, по нашим пред­став­ле­ниям – скром­ного (о том, как жили они, я мог судить лишь по виду дяди-пашиной каморки, дверь в которую вечно стояла настежь, так что всякий входящий в лифт видел, что вся её обста­новка состоит из лежанки, стула да сапожной оснастки; где и как жила Лида, можно было – и не хоте­лось – только дога­ды­ваться). Они и впрямь были пора­жены – я бы никогда не дога­дался, чем: отсут­ствием каби­нета; Лида так и спро­сила: «Где же они рабо­тают?» Мой ответ был бы непрост: я и сам не понимал, как во всей просторной квар­тире не нашлось места не то что для рабочей комнаты – дерзкая мысль о ней даже не прихо­дила мне в голову, – но и для пись­мен­ного стола: для письма я исполь­зовал чертёжную доску, кладя её одной стороной на дере­вянный подло­котник дивана, другой – на рояльный винтовой табурет, нара­щённый стопкою книг. В этом доме не верили в необ­хо­ди­мость моих умственных занятий, отчего, наверно, о них и узнали чужие. Лида, едва ступив в прихожую, сразу завер­тела головой, ища место преступ­ления; но моя доска в отсут­ствие хозяина всегда стояла за шкапом.
Всё же вопрос о каби­нете, едва заданный, повис в воздухе: уже стало ясно, что тут не хватает боль­шего. Понятым было невдомёк – я и спустя долгое время не хотел объяс­нять им, – что на сложив­шейся картине оста­лось белое пятно, что там присут­ство­вали и случайные прохожие, и они сами, понятые, и мелочи анту­ража, я же был тоже, но – не там.
Роди­тели на эти дни куда-то уехали, и моим сестре и подруге, ещё не ставшей женою, а в сей непод­хо­дящий момент забе­жавшей отдать какую-то книгу, пришлось играть роль хозяек. Неуве­рен­ность незваных гостей они почуяли сразу, и если сестра поте­ря­лась и сама, то подруга, смекнув, улучила момент и на всякий случай осто­рожно прово­дила дядю Пашу на кухню. Делом минуты было налить ему чайный стакан водки.
– Надо соблюсти, – к её вели­кому удив­лению, возразил он и акку­ратно слил поло­вину обратно в бутылку, а выпив залпом остальное, прого­ворил, наверно, обо мне: – Поря­дочный был мужик.
– Что это вы – словно о покой­нике? – возму­ти­лась моя девушка.
– Так ведь другая слава пойдёт.
Слава и впрямь в любом случае теперь ожида­лась иная; заду­мав­шись об этом, подруга не слышала, что поня­того уже звали, хватив­шись. Тот, доедая на ходу огурец, ушёл неза­метно для неё, хотя с первого раза и не вписался в дверной проём: поло­вина стакана была, видимо, не первою. За его даль­ней­шими приклю­че­ниями в дороге не наблюдал никто, и никто не помог ему выбраться из стен­ного шкапа, куда он забрёл вместо комнаты. Меня, впрочем, не было и там.
Искали, однако, не меня, а какую-то мелочь – бумажную, разу­ме­ется. Сестра, выдер­живая расспросы, разво­дила руками: с каких это пор я позволял ей знако­миться с глуби­нами порт­феля, в котором, за неиме­нием стола, хранился весь мой жалкий архив? Настой­чивые требо­вания пришельцев скоро подей­ство­вали, и она раска­я­лась, но помочь им всё равно не могла. Черты­хаясь, те продол­жали действо­вать само­сто­я­тельно, но без толку, и даже ставшая венцом всего разделка свежего судака (мы жили над рыбным мага­зином) не принесла им успеха.
– К допросу, к допросу надо пере­хо­дить, – вдруг занерв­ничал младший из сыщиков, не совсем ещё урод, а всё-таки карлик.
– Без субъекта?
– Сами спра­вимся. А понятые подтвердят.
Усев­шись друг напротив друга, они приня­лись допра­ши­вать с пристра­стием. Пона­чалу дело шло споро: имя, отче­ство, год рождения были известны заранее, год смерти они, к счастью, прочерк­нули, и лишь с особыми приме­тами вышла заминка; пришлось призвать на помощь женщин, но и это не помогло, оттого что те разо­шлись в оценках – заспо­рили, например, о цвете моих глаз: сестра наста­и­вала на сером, подруга – на голубом, а лифтёрша твер­дила об очках. Истина в споре не роди­лась (участ­ники не были едино­мыш­лен­ни­ками), и главный из тех двух писарь реши­тельно проставил в нужном месте «б/ц», что озна­чало: без цвета. Нахо­дись я рядом, запись рассме­шила бы меня, но я узнал о ней позже, слишком поздно, и тогда испу­гался за авто­портрет, отча­янно не желая мале­вать себя бело­глазым, но вскоре, впрочем, вспомнив о своём праве на худо­же­ственный вымысел и тем успокоившись.
Разде­лав­шись с формальною частью, гости приня­лись сочи­нять скучный боевик, отчего понятые окон­ча­тельно пере­стали пони­мать, что к чему. Лида то и дело взды­мала взгляд к стенным часам, словно ждала, не могла дождаться моего возвра­щения, а дядя Паша на глазах терял всякое пред­став­ление о действи­тель­ности. Сдавая, он тщетно пытался что-то сказать лифтёрше, тоже изме­нив­шейся от волнений настолько, что перво­на­чальное сход­ство её с доберман-пинчером, курящим папи­росу, пере­ме­ни­лось на сход­ство с чёрной крысою. Мычание сапож­ника мешало ей прислу­ши­ваться к гово­рив­ше­муся в комнате не для неё, но едва она будто бы невзначай прикрыла рукою ухо с его стороны (а с другой, наоборот, приста­вила ладошку рако­винкой), как дядю Пашу наконец прорвало:
– А башмаки у другого чинил, – тороп­ливо, пока полу­ча­лось, посе­товал он.
Между тем уродец уже предъ­являл какие-то бумаги – будто бы найденные, а в действи­тель­ности минуту назад сочи­нённые им самим: строчил он усердно.
– Мы негра­мотные, – трезво преду­предил сапожник.
– Мне лучше знать, – охладил его уродец, от кото­рого несло сырой рыбой.
– Наше дело извоз­чичье, – смиренно прого­во­рила Лида, потупив острые чёрные глазки. – Куда велят, туда и едем.
Куда ехать, не знал сегодня никто; не обна­ружив моих бумажек, сыщики поскуч­нели и, наверно, давно бы уже исчезли, когда б их не удер­жи­вали запахи из кухни (рыба ещё не подру­мя­ни­лась). И всё же им не повезло: на исходе жарки прозвенел телефон, больший уродец забубнил в трубку о своих дости­же­ниях, но на том конце провода слушали плохо или плохо слышали и, перебив, призвали агентов в контору. Зато­ро­пив­шись, те не сооб­ра­зили, что должны увести с собою понятых.
Остав­шаяся без коман­диров Лида притворно вздохнула:
– Жди теперь до ночи, пока о нас вспомнят.
– Теперь совер­шенно нечего ждать, – испу­ганно возра­зила подруга. – О вас не вспомнят никогда, и лучше, не теряя времени, распо­ря­ди­тесь собой сами. Можете хоть махнуть на какую-нибудь из великих строек комму­низма, хоть что.
– Нас тут как будто на пост поставили…
– Только будто. Вот, рыбки поешьте – и свободны, – нашлась сестра.
Так им всем и запом­ни­лась эта вечеря, в масштабе один к трём: четверо едоков рыбы. Не хватало, правда, лето­писца, чтобы увеко­ве­чить действо – я появился через день. Ничего не подо­зревая, я, пома­хивая тем самым порт­фелем, взбежал, пропуская ступени, к лифту – и оста­но­вился, удив­лённый простран­ными словами Лиды, с которой мы обычно только раскла­ни­ва­лись, не более:
– Тут поза­вчера искали…
– Что или кого?
– Сдаётся, вас. Хотя, раз не устроили засады, то, может, бумагу какую?
Неопытный, я всё-таки подумал, что она, видимо, таким манером преду­пре­ждает, и надо уносить ноги – и унёс бы, если б на голоса не выглянул дядя Паша.
– Что она болтает? – довольно связно выго­ворил он. – После нас там никого не оста­лось. Сам я, правда, не помню.
В квар­тире и в самом деле не было ни сестры, ни засады – я почуял это ещё с порога, как часто чуешь особенную пустоту поме­щения, из кото­рого все ушли, но не поле­нился загля­нуть за шторы и в шкафы (честно говоря, из последних меня инте­ре­совал только холо­дильник). Не найдя ничьих следов, я включил магни­тофон – выбрав, по настро­ению, концерт Сары Воэн, – и, выпив отцов­ской водки, заду­мался над своим поло­же­нием. Полу­ча­лось, что спасаться бегством можно было пого­дить: в хронике минувшей недели мои черты не запе­чат­ле­лись. Ничего бы не изме­ни­лось и в том случае, если бы в эти дни я вообще не жил на свете: я не отбросил тени, зато приметы сапож­ника и лифтёрши, о роли которых пока прихо­ди­лось гадать, явно были где-то отме­чены – неважно, где. Самым скверным было то, что они все знали обо мне что-то, а я сам пребывал в неве­дении – отно­си­тельно и этого «что-то», и тайных их наме­рений. Будучи единожды призваны, они могли счесть своим долгом продлить начатое и отныне присут­ство­вать при каждом моём действии – всякий заметил бы, как отча­янно хоте­лось этого Лиде. Лишь бедному сапож­нику было не до того: он либо пил, либо зара­ба­тывал на водку, прико­ла­чивая беско­нечные набойки. Перед моими глазами так и стояла несу­ще­ству­ющая картина Босха, в самом уголке которой (внизу слева) тщательно выпи­санные уродцы обжи­ра­лись жирной рыбой, а рядом с ними, сгор­бив­шись, тачал сапоги знакомый человек. С волне­нием я всмот­релся в остальную нари­со­ванную толпу – моего лица, слава Богу, не попа­лось, как не попа­лось и сирой безликой фигуры. «Что ж, пусть пишет», – позволил я незна­ко­мому автору.
Вскоре прие­хали с каких-то берегов роди­тели. Не знаю, что пове­дала им моя сестра, только они ничем не пока­зали, что знают о проис­шедшем. И в те же дни умер дядя Паша. Проститься с ним пришло на удив­ление много народу. Протис­нув­шись при выносе тела вперёд, я вдруг понял, что не смею загля­нуть в открытый гроб: ещё неиз­вестно было, чьё лицо придётся там увидеть.