Тексты лауре­атов конкурса
«сНежная строка»,
проводившегося
Содру­же­ством русскоязычных
лите­ра­торов Германии
в январе 2019 г.
Ксения Шер, третья премия,
рассказ «Кайлас»

Ксения Шер
Кайлас

История тут со мной приклю­чи­лась. Плесни и мне чуток. Да ладно тебе, буддисты что, не люди, что ли? Можно, иногда.

Были мы с Володькой москов­ским в прошлом месяце на Кайласе опять. Место это странное, сколько раз уже был ― каждый как первый. Володька ржет: «кто в Турцию «все вклю­чено», а мы с тобой в Тибет «все выклю­чено»». Кисло­рода мало, особенно пока пооб­вык­нешься, холод горный до костей проби­рает. Да нам, тюмен­ским, не привы­кать. Короче, и мёрз­нешь и дышать нечем, а прие­дешь — и радостно сразу. Краски скудные, а не насмот­реться, будто глазами дышишь. Ветер гремит, воздух в куски рвёт. Облака ватные, низкие, рукой достать. И солнце. Будто даже не с неба, а отовсюду. Кайлас, если пока­жется — глаз не оторвать ― магнит. Я первый раз в Тибет 15 лет назад попал, через два года,  как Танюшка и ребята погибли, а я в буддисты подался. Сейчас, конечно, в Дарчене — это дере­венька под Кайласом — много чего изме­ни­лось. И интернет есть и гесты приличные, туалет в номере. А все равно, как в старо­давний, другой мир попа­даешь. У девки, к примеру, что ресторан держит — неплохая жратва там, кстати — два мужа. Да что ты ржешь, не как у Ленки Зинь­ков­ской! А традиция в Тибете такая с давних времён: девок мало, вот и можно вполне себе по закону несколько мужей. Не умею я красиво расска­зы­вать, Володьку бы сюда ― он мастер на это дело. Не могу объяс­нить, что с душой проис­ходит, как кору прой­дёшь! Кора - это когда вокруг Кайласа обхо­дишь, на саму гору даже и не поды­ма­ешься. Я сколько гор излазил до Тибета, а не срав­нить! Неуютно, холодно, воздух обес­кров­ленный, а красота емкая, живая. И будто сквозняк из других изме­рений дует, аж скулы сводит. Ладно, сейчас не об этом.
Короче, вышли мы вместе. Внешнюю кору Володька за день прошёл, а у меня веса побольше, я медленнее, зано­чевал перед пере­валом. Поэтому, когда в Дарчен пришёл, Володька уже и внут­реннюю кору сделал. Она поко­роче, но ближе к Кайласу и сложнее. Там высота пере­вала 5900 и лёд, снаряжка альпи­нист­ская нужна. Да ещё и выхо­дить надо засветло, без фонарей и без провод­ников местных, чтобы властям никто не настучал. Внут­рення кора года три как офици­ально закрыта китай­цами. Полиция если прознает, кто на внут­реннюю тропу пошёл — засады устра­и­вает на обратном пути. Но палом­ники все равно идут. Вышел, значит, я. Тишина, солнце встает, погода — лучше не приду­маешь, Кайлас в солнце весь, светится. Народу — никого. К полудню ветер поднялся, небо затя­ги­вать стало. Прибли­жаюсь к пере­валу. А там группа русских — я их в ресто­ране видел – молодняк неопытный. Они без снаряги, только веревка. Висят на ней — ни вперёд, ни назад. Ногами-то за лёд без кошек никак. Конкретно застряли ребята. Одна девка прыг на насыпь и как обезьянка на четве­реньках вдоль горы, дура, а там совсем круто и обрыв дальше. Я кричу – да куда там - за насыпью скры­лась. Ну, думаю, сорвётся. На веревке четверо ещё: два мужика и две бабы. Прикинул: одного на своих кошках выта­щить могу попро­бо­вать. Выбрал бабу дето­род­ного возраста и пару метров ниже тропы пошёл. Когда на её уровне оказался, кричу наверх: «Отпускай веревку! Словлю! Не бойся!» Там метра два было. Девка на меня сморит, понять не может, откуда я взялся. А у самой уже судо­роги по бедренной мышце. Я только рот открыл, угова­ри­вать, как она руки отпу­стила и на меня кулем, еле успел сгруп­пи­ро­ваться, но словил. Держу, у девки глаза рыжие, дикие, нос облуп­ленный с веснуш­ками. «Как звать?» — спра­шиваю. «Ммммария», — заика­ется, но говорит. Я ее на ноги поставил. «Хватайся, - говорю, — сзади. И за мной медленно шаг в шаг». Смыш­лёная, оказа­лась. Пошли мы потиху. Только у неё от пере­жи­того словесный понос случился. Как начала трещать. Я, говорит, висела и моли­лась все время, надежду совсем поте­ряла и тут вы как с неба, вы мой ангел-храни­тель ну, и остальную хрень, а сама за задницу мне вцепи­лась. Я говорю: «Какой я ангел-храни­тель? Я жопа с ручками.» Она замол­чала, хихик­нула. Отпус­кать стало. Потом уже спокойно расска­зала, что они на Кайлас и не соби­ра­лись. Так, по мона­стырям ездили и вдруг заго­ре­лись. У самой отец альпи­нист. Погиб, когда она маленькая была. Я тогда вполуха слушал, сосре­до­точен на дороге был, шёл-то, считай, за двоих. Так перевал потиху перешли, но на тропу внешней коры вышли, по-другому никак было, вниз по внут­ренней вдвоём с одними кошками не спра­ви­лись бы, стремно. Небо совсем затя­нуло, ветер навстречу и давай снег валить. Хорошо, лёд прошли. Короче, еле к вечеру в гест, который на внешней коре перед пере­валом Дролма Ла добра­лись. Машка уже еле ноги пере­став­ляет, колотит всю. А это один из признаков горняшки, когда согреться невоз­можно. Усадил я её поближе к огню, чаем сладким отпа­иваю. А сам, старый дурак, насмот­реться не могу. Мне, ну, чего уж тут, она Танюшку с самого начала напом­нила. Да знаю я, сколько лет прошло! А насчёт «виноват-не виноват» у меня разговор короткий. Рядом был — значит виноват. Да не ори ты! Налей, лучше, еще. Научился я с этим жить. Но когда Машка все свои шапки-капю­шоны размо­тала, мне прям дышать стало больно. Такая же рыжая, куче­рявая, вся в веснушках. Запястье тоню­сенькое, с торчащей косточкой, паль­чики прозрачные - чашка с чаем просвечивает.
Попы­тался я помощь Машкиным друзьям орга­ни­зо­вать – да куда там: темно, снег валит, связи нет, местные по английски еле-еле два слова.
Легли мы в гесте. Там базово все: кровати с одея­лами никогда не стира­ными да голые стены. Отоп­ления нет, удоб­ства на улице. Лежим, спать пыта­емся, а на пяти тысячах оно больно не разо­спишься. Машку, слышу, колотит, носом шмыгает. Я на улицу вышел. Снег прекра­тился, звезды огромные, близкие, небо будто прямо на земле лежит. И Кайлас – Северное Лицо его - в свете луны. Завис, холода не чувствую. Возвра­щаюсь в гест — Машка на моей кровати сидит, зуб на зуб у неё не попа­дает,  глазищи в темноте влажные светятся. «Можно,- говорит,- я с вами лягу? Холодно очень.» А я и сам хотел пред­ло­жить, а то не согреться ей. Да нет, я ни о чем таком даже и не думал! Ну, в начале, по крайней мере… Легли, спать пыта­емся. А Машка нюни распу­стила. Они, всхли­пы­вает, все погибли, одна я, благо­даря вам…если бы вы случайно не прохо­дили… Ты, говорю, раньше времени никого не хорони. Особенно здесь, на Кайласе. Тут не люди рулят. Тут Кайлас решает. Во время каждой коры кусок тебя умирает. А многие и за счастье почи­тают, на Кайласе умереть. Плато «похорон на небо» видАла? Там палом­ники, которые самые смелые, ложатся и о смерти молят. Нет на Кайласе случай­но­стей. Да их, в прин­ципе, и нигде нет. Она сначала притихла, потом на локте припод­ня­лась, глазищи свои прибли­зила, ладо­шкой ледяной мне под свитер шасть. А меня от её холодной руки в жар как кинет. «Вы правы, — говорит, — поцелуй меня».  Ну и…
Я не потому расска­зываю, чтоб похва­статься, что с девчонкой почти вдвое моложе пере­спал, нету в этом досто­ин­ства. Накрыло меня и на 17 лет назад кинуло. К базо­вому лагерю Эвереста и нашей с Танюшкой последней ночи. Когда все ещё живы были. У меня за грудиной будто что-то прорвало и выли­лось, Так мне и больно и хорошо было, как никогда в жизни. Вот прям точно — умер и воскрес.
Вышли на рассвете. Путь, особенно до пере­вала и сам перевал не из лёгких, но небо опять чистое, солнечное, Кайлас сияет, одно удоволь­ствие. Шли не быстро, в Машкином темпе. Больше молчали. Ну, чтоб дыхание не сбивать… После пере­вала вниз полегче пошло. Часов в восемь вечера в Дарчен добра­лись. А девка-то, что на насыпь спрыг­нула, триат­ло­нисткой оказа­лась и как-то спусти­лась, молод­чина, шум подняла, чуть ли не спаса­тельную миссию с верто­летом орга­ни­зо­вала. Китайцы, конечно, своих провод­ников из местных послали. Те остав­шихся гавриков нашли, они к тому времени на выступе заце­пи­лись и сидели там полу­мертвые от холода. Кто-то пальцы поот­мо­розил, но всех живыми, слава Богу, спустили. Да что любо­пытно. Машка их похо­ро­нила, а они Машку.  Решили, раз мы вчера не спусти­лись —  все, погибли. Они, как Машку увидАли ― пере­полох. Мне она только и успела, что сказать: «Смот­рите, умирать на Кайласе можно по-разному».  Это она на «вы» со мной утром опять перешла, дурочка… Я постоял чуток и стал уже отхо­дить, чего под ногами путаться, как тут кто-то Машку по фамилии позвал: «Маша! Золо­та­рёва!» Меня как током. Да, именно. Того самого Петра  Васи­лье­вича Золо­та­рёва дочь. Благо­даря кото­рому я тогда жив и остался. А он погиб. Да что ты заладил, Саня, «что дальше? Что дальше?» Володьку я дальше пошёл искать! А если серьёзно, хрен его знает, что дальше. Хотел вот на днях опять на Кайлас уехать, да отложил. Случайно узнал, ребята знакомые буддист­ский центр орга­ни­зо­вы­вают у нас тут, в Тюмени, храм строить будут. В таком деле еще одни руки никогда не лишние, помогу.