«УКРАИНА БУДЕТ!.. »
Из воспоминаний
Проблема государственного устройства Украины, избравшей путь независимости, стоит перед ней не впервые. Этот же вопрос болезненно решался и после крушения Российской империи в 1917. Эксперименты с государственным устройством Украины быстро следовали тогда один за другим: на смену Народной республике, управлявшейся социалистами, пришла Украинская Держава во главе с гетманом. Им стал аристократ, недавний царский генерал Павел Петрович Скоропадский (1873-1945). Просуществовать этой форме украинской государственности суждено было недолго.
Почему генерал царской свиты, участник и герой японской и Первой мировой войн оказался во главе нового государства, построенного на обломках Империи, которой он служил верой и правдой? Была ли Украинская Держава (официальное название гетманской Украины) опереточной страной, поддерживаемой немецкими штыками, как внушали нам советские историки? Желал ли Скоропадский на самом деле восстановления Российской империи, в чем обвиняли eгo украинские радикалы и чего ожидали от него великорусские круги? Настоящая публикация в некоторой мере помогает ответить на поставленные вопросы и вводит в оборот новый источник об украинской, да и российской революции 1917 и последовавшей за ними гражданской войной.
29 апреля 1918 в Киеве собрался «Хлiборобський конгрес «Конгресс земледельцев», присутствовало около 8000 участников, преимущественно крестьян. В речах, звучавших в этом собрании, было отчётливо выражено решительное недовольство политикой Украинской Центральной Рады и её социалистическими новшествами. В итоге решено было установить твёрдую власть на Украине в форме гетманства. П.П. Скоропадский единогласно был избран на этот пост. В тот же день, практически без борьбы, сторонники гетманского переворота захватили все государственные учреждения, Центральная Рада была распущена. Скоропадский обратился с «Грамотой ко всему украинскому народу» и опубликовал «Закон о временном устройстве Украины». Грамота сообщала, что скоро будет разработан избирательный закон и пройдут выборы в Украинский Сейм, до созыва которого гетман берет на себя всю полноту власти в Украине, провозглашалось также возобновление права частной собственности и гарантировались права трудящихся. Одновременно было сформировано первое правительство Скоропадского, во главе которого некоторое время спустя стал Н.П. Василенко. Именно здесь у гетмана возникли первые осложнения с деятелями национальной ориентации: более радикальные украинские политики, которых гетман поначалу пытался привлечь к сотрудничеству в государственном аппарате, уже в мае 1918 выразили своё недовольство тем, что кабинет министров неукраинский, так как в него не вошли члены тех групп, которые создавали первое украинское государство4. Радикалы протестовали «против запрета ряда съездов, против деятельности местной администрации, позволяющей разного рода излишества, против назначения на должности неукраинцев, против военной политики гетмана». В мае был образован Украïнський Нацiонально-Державний (Национально-Государственный) Союз, начавший борьбу против гетманства как «буржуазного и неукраинского». Велась борьба и с «другой стороны». В то время на Украине было относительно спокойно, отсутствовал голод, и на её территорию хлынул поток беженцев из России. Большинству из них идея о какой бы то ни было самостоятельности, а тем более – государственности Украины, даже в самой отвлечённой форме, была совершенно чужда. Переведя дыхание после прелестей «большевистского рая», эти люди (ярко, хотя и поверхностно, изображённые М.А. Алдановым в романе «Бегство») объединялись в различные организации и составили значительную силу.
Все это ослабляло созидательные начала в деятельности Скоропадского и его правительства. В итоге, невольно содействуя друг другу, радикальные украинцы и сторонники «единой и неделимой» привели гетманство к краху. 14 декабря 1918 П.П. Скоропадский отрёкся от власти, передав её своему последнему правительству, и выехал за границу.
Всего семь с половиной месяцев продолжалось гетманство П.П. Скоропадского. Этот период в истории Украины был наполнен непрерывной борьбой: внешней – с большевиками и внутренней – с русскими великодержавниками и украинским радикалами. При практическом отсутствии собственных вооружённых сил власть гетмана была зависима от немцев. Кроме того, выполняя условия Брестского договора, Украина поставляла Германии и Австро-Венгрии продовольствие. Крестьянство ждало от правительства Скоропадского решения земельного вопроса. Но этот вопрос – едва ли не самый больной на всем пространстве бывшей Российской империи – так и не был разрешён.
Между тем у гетманства были не только нерешённые проблемы. За этот непродолжительный отрезок времени произошло немало ценного: были установлены дипломатические отношения – сперва с Германией, Австрией, Швейцарией, Болгарией, Польшей, Финляндией, а затем – с Францией, Англией и другими странами; были учреждены банки и создана собственная денежная система, упорядочена работа транспорта (во время всеобщей разрухи!); проведена судебная реформа. Особенно значительными были достижения в области культуры: учреждены национальные Академия наук, библиотека и Архив, созданы государственные драматический и оперный театры, симфонический оркестр, осуществлялась обширная издательская деятельность, много было сделано в области просвещения и образования. К сожалению, все эти ростки украинской государственности почти не получили развития в дальнейшем: пришедшая на смену гетманству Директория тоже оказалась «калифом на час», а Деникин не принимал Украину в расчёт. Воцарившиеся же на 70 лет большевики превратили идею об украинской государственности даже не в «оперетку» (каковой они называли гетманство), а в трагический и кровавый фарс.
В эмиграции Скоропадский еще больше украинизировался, здесь он сблизился с идеологом украинского правого движения В. Липинским. Бывший гетман стал для этого течения украинской эмиграции знаменем национально-государственного строительства. Несмотря на то, что гетманство, по мысли В. Липинского, по сути было формой монархического правления, Скоропадский и его сторонники, до эмиграции, по крайней мере, до 1920, собственно, не были приверженцами монархии, Это подтверждает и первый манифест гетмана, сообщающий о созыве Сейма В 1920-1930-е идея гетманского украинского государства пользовалась определенным успехом в странах, где традиционно было много эмигрантов с Украины, и не только в Германии и Австрии, но и в США и Канаде Позднее Скоропадский разошёлся с В. Липинским и сблизился с другим деятелем украинской эмиграции, более далёким от политической практики – историком Д.И. Дорошенко. Судьба распорядилась таким образом, что после 1933 (прихода к власти Гитлера) Скоропадский хотя и жил в Германии до самого дня своей гибели от ранения в апреле 1945, но на службе у нацистов не состоял, а ведь можно уверенно сказать, что возможности для этого он имел неограниченные.
Полный объем публикуемых здесь воспоминаний свыше 20 авторских листов. Для публикации мы отобрали цельные, наиболее содержательные, ранее не публиковавшиеся фрагменты, сократив очевидные повторы. Рукопись датирована 2 мая 1919. Ксерокопия машинописи, по которой осуществляется настоящая публикация, была любезно предоставлена нам покойным Ю.А. Петренко. По его словам, оригинал хранится в одном из архивов США или Канады. Проверить это мы не имели возможности. При подготовке текста мы привели его в соответствие с правилами современной орфографии, постаравшись при этом максимально сохранить индивидуальные особенности авторской манеры. Заголовок публикации дан нами.
Публикация А. Варлыго
Записывая свои впечатления, я не особенно считался с тем, как будут судить меня мои современники, и делаю это не для того, чтобы входить с ними в полемику. Я нахожу необходимым правдиво записать все, что касается моей деятельности за период с конца 1917 года по январь 1919 года. Лично не чувствую ни охоты, ни способности создавать интересные мемуары, но события, центром которых мне пришлось быть за этот период времени, сложность только что пережитой мною политической обстановки заставляют меня записать то, что не изгладилось из моей памяти.
Может быть, будущим историкам революции мои записки пригодятся. Прошу их верить, что все мною записанное будет верно, т.е., что я буду заносить так, как мне казалось положение в данное время, а там правильно ли я мыслил или неправильно, в этом поможет разобраться будущее. Жаль, конечно, что у меня нет под рукой необходимых документальных справок, но заинтересовавшийся моими записками будет всегда в состоянии найти все для него необходимое в архивах.
Прежде чем начать пересказ всего мною пережитого в эту интересную эпоху, я не могу не остановиться на одном факте, который меня сильно поражал и которому я до сих пор не могу дать точного определения. Как это могло случиться, что среди всех окружавших меня людей за время особенно моего гетманства было так мало лиц, которые в вопросе о том, как мыслить Украину, которую мы созидали, мыслили бы её так, как я. Было два течения как в социальных так и в национальных вопросах, оба крайние, ни с тем ни с другим я не мог согласиться и держался середины. Это трагично для меня, но это так, и, несомненно, это способствовало тому, что я рано или поздно должен был или всех убедить идти за мной, или же уйти. Последнее и случилось: оно логично не должно было произойти теперь, а случилось просто из-за грубой ошибки Entente’ы. Исполни они моё желание, т.е. пришли они своего представителя в Киев, лишь бы видели, что меня фактически поддерживает Entente, этого не произошло бы, и, я думаю, задача восстановления порядка не только в Украйне, но и в бывшей России, тем самым была бы значительно облегчена. Теперь же я не хочу быть пророком, но не вижу, каким образом можно добиться в этой стране давно всеми желанного правового порядка.
Благодаря моему деду и отцу, семейным традициям, Петру Яковлевичу Дорошенко, Василию Петровичу Горленко, Новицкому и другим, несмотря на свою службу в Петрограде, я постоянно занимался историей Малороссии, всегда страстно любил Украину не только как страну с тучными полями, с прекрасным климатом, но и со славным историческим прошлым, с людьми, вся идеология которых разнится от московской; но тут разница между мною и украинскими кругами та, что последние, любя Украину, ненавидят Россию; у меня этой ненависти нет. Во всем этом гнёте, который был так резко проявлен Россией по отношению ко всему украинскому, нельзя обвинять русский народ; это была система правления; народ в этом не принимал никакого участия; потому мне и казалось, да и кажется до сих пор, что для России единой никакой опасности не представляет федеративное устройство, где бы всякая составная часть могла свободно развиваться: в частности, на Украине существовали бы две параллельные культуры; когда все особенности украинского миросозерцания могли бы свободно развиваться и достигать известного высокого уровня; если же все украинство – мыльный пузырь, то оно само собою просто было бы сведено на нет.
Я люблю русский язык, украинцы его терпеть не могут; по крайней мере, делают вид, что не любят его; я люблю среднюю Россию, Московщину – они находят, что эта страна отвратительна; я верю в великое будущее России, если только она переустроится на новых началах, где все бы части её в решении вопросов имели одинаковый голос и где бы не было того, как теперь, например, когда в Москве в известных кругах смотрят на Украину, как хозяин смотрит на работника; украинцы этому будущему не верят и т.д. и т.д. Нет ни одного пункта, в котором я бы в тих вопросах с ними сходился.
С другой стороны, великорусские круги на Украине невыносимы, особенно теперь, когда за время моего гетманства туда собралась чуть ли не вся интеллигентная Россия: все прятались под моё крыло и до комичности жалко, что эти же самые люди рубили сук, на котором сидели, стараясь всячески подорвать моё значение вместо того, чтобы укреплять его, и дошли до того, что меня свалили. Это особенно ясно будет видно при дальнейшем изложении фактов: великорусские интеллигентные круги были одним из главных факторов моего свержения.
Эти великороссы совершенно не понимали духа украинства. Простое объяснение, что все это вздор, что выдумали украинство немцы и австрийцы ради ослабления России, – неверно. Вот факт: стоило только центральному русскому правительству ослабнуть, как немедленно со всех сторон появились украинцы, быстро захватывая все более широкие круги среди народа. Я прекрасно знаю класс нашей мелкой интеллигенции. Она всегда увлекалась украинством; все мелкие управляющие, конторщики, телеграфисты всегда говорили по-украински, получали «Раду», увлекались Шевченко, а этот класс наиболее близок к народу. Сельские священники в заботах о насущном пропитании своей многочисленной семьи под влиянием высшего духовенства, которое до сих пор лишь за малым исключением все великорусское (московского направления), не высказываются определенно. Но если поискать, то у каждого из них найдётся украинская книжка и скрытая мечта осуществления Украины. Поэтому, когда великороссы говорят: украинства нет, то сильно ошибаются, и немцы и австрийцы тут ни при чем, т.е. в основе они ни при чем.
Конечно, общение с Галицией имело громадное значение для усиления украинской идеи среди некоторых кругов. Но это общение произошло естественно: тут ни подкуп, ни агитация не имели существенного значения. Просто люди обращались во Львов, т.к. отношение ко всему украинскому в этом городе было свободно. Естественно, что со временем за это украинство ухватилось и австрийское правительство и немецкое, но я лично убеждён, что украинство жило среди народа, а эти правительства лишь способствовали его развитию, поэтому мнение великороссов, что украинства нет, что оно искусственно создано нашими бывшими врагами, – неверно. Точно так же неверно, что к украинству народ не льнёт, народ страшно быстро его воспринимает без всякой пристёгнутой к нему социальной идеи. Великороссы говорят: народ не хочет Украины, но воспринимают её потому, что украинские деятели вместе с украинством сулят этому народу всякие социальные блага, поэтому народ из-за социальных обещаний льнёт к украинству. Это тоже неверно: в народе есть любовь ко всему своему украинскому, но он не верит пока в возможность достижения этих желаний; он еще не разубеждён в том, что украинство не есть нечто низшее. Это последнее столетиями вдалбливали ему в голову и поэтому у него нет еще народной гордости, и, конечно, всякий украинец, повысившись в силу того или другого условия по общественной лестнице из народа, немедленно переделывался в великоросса со всеми его положительными и отрицательными качествами. Великороссы совершенно не признают украинского языка, они говорят: «Вот язык, на котором говорят в деревнях крестьяне, мы понимаем, а литературного украинского языка нет. Это – галицийское наречие, которое нам не нужно, оно безобразно, это набор немецких, французских и польских слов, приноровлённых к украинскому языку». Бесспорно, что некоторые галичане говорят и пишут на своём языке; безусловно верно, что в некоторых министерствах было много этих галичан, которые досаждали публике своим наречием, но верно и то, что литературный украинский язык существует, хотя в некоторых специальных вопросах он не развит. Я вполне согласен, что, например, в судопроизводстве, где требуется точность, этот язык нуждается еще в большем развитии, но это частности. Вообще же это возмутительно презрительное отношение к украинскому языку основано исключительно на невежестве, на полном незнании и нежелании знать украинскую литературу.
Великороссы говорят: «Никакой Украины не будет», а я говорю: «Что бы то ни было, Украина в той или другой форме будет. Не заставишь реку идти вспять, так же и с народом, его не заставишь отказаться от его идеалов. Теперь мы живём во времена, когда одними штыками ничего не сделаешь». Великороссы никак этого понять не хотели и говорили: – «все это оперетка» – и довели до Директории с шовинистическим украинством со всей его нетерпимостью и ненавистью к России, с радикальным насаждением украинского языка и в добавок ко всему этому – с крайними социальными лозунгами. Только кучка людей из великороссов искренне признавала федерацию; остальные из вежливости говорили мне: «Федерация, да!», но тут же решительно делали все для того, чтобы помину от Украины не было.
Затем в области социальных реформ среди великороссов господствует полнейшее непонимание. Кстати, к великороссам я отношу весь наш помещичий класс, т.е. и малороссов, поскольку у них одно и то же мировоззрение. Наш украинец – индивидуалист, никакой социализации ему не нужно. Он решительно против этого. Русские левые круги навязывают свои программы, – которые к Украине неприменимы. Я всегда считал, что украинское движение уже хорошо тем, что оно проникнуто сильным национальным чувством, что, играя на этих струнах, можно легче всего спасти народ от большевизма. Я, например, хотел создать казачество из хлеборобов, но в ответ на это какие только палки в колёса не вставляли мне великорусские деятели. Казалось ясно – главный враг большевизм великорусский, и затем наш внутренний украинский. Для борьбы с ним нужна физическая сила. Создавать войско, конечно, хорошо, но это требует времени, а главное при создании Армии, какие лозунги мог бы я дать. При царском режиме были: Царь, Вера и Отечество. Единственный понятный крестьянству лозунг – Земля. Насчёт воли – они сами изверились что-то, но землю подавай всю. Что бы из этого вышло, предоставляю судить каждому. Я и решил эту необходимую силу создать из хлеборобов, воспитав их в умеренном украинском духе, без ненависти к России, но с сознанием, что они не те, которые в России стали большевиками. Я решил, группируя их в сотни, полки, коши, перевести их в казачество или скорее возобновить старое казачество, которое испокон веков у нас было. Так как все эти казаки-хлеборобы – собственники, то естественно, что идеи большевизма не прилипали бы к ним. Я являлся их непосредственным главою; общность интересов заставила бы их быть преданными мне. Это страшно укрепило бы мою власть, и несомненно, что тогда можно было бы спокойно проводить и аграрную и другие коренные реформы. Но никто меня не поддержал; министры два раза проваливали проект, и в конце концов я сам провёл это осенью, и то в каком-то искалеченном виде, без всякого сочувствия со стороны министров и большинства старост, так что фактически ввести это в жизнь не представлялось возможным. Для меня понятно отношение великорусских кругов к моим начинаниям: они не хотели Украины и думали, что можно целиком вернуться к старому, а я хотел Украину не враждебную Великороссии, а братскую, где все украинские стремления находили бы себе выход. Тогда фактически эта искусственно разжигаемая галичанами ненависть к России не имела бы почвы и в конце концов исчезла бы вовсе.
Когда я был выбран хлеборобами в Гетманы, в своей первой Грамоте я изложил свою программу и этой программы, одобренной моими же выборщиками, я свято придерживался. Я действительно думал, что люди понимают, что украинское движение имеет право на существование. Конечно, самостоятельность, которой тогда приходилось строго придерживаться из-за немцев, твёрдо на этом стоявших, для меня никогда не была жизненна, но я думал, – да так бы оно и было – немцы изменили бы свою политику в сторону федерации Украины с Россией.
Я указывал на эту необходимость, будучи в Берлине, и видел полное сочувствие; у немцев все было к этому подготовлено. Но для русских кругов, как оказалось, я был лишь переходной стадией между Центральной Радой и полным уничтожением украинства. Если были некоторые круги, которые признавали федерацию, автономию или что-нибудь подобное, то дело тут вовсе не в украинской идее, а исключительно в смысле удобства для обывателей иметь децентрализованную Россию. Удобнее какому-нибудь сахарозаводчику или горнозаводчику из Киевской или Екатеринославской губернии ехать в Киев и сразу в кругу министров получить необходимые ему справки и разрешения вместо того, чтобы тащиться в Петроград и там высиживать в передних разных сановников… Одним словом, вся эта группа хотела решительного возврата к старому, как с точки зрения национальной, так и с точки зрения социальной. Были оттенки: например, некоторые совершенно не понимали украинства, хотя сами были природными украинцами. Они были податливее других, но они только сочувствовали начинаниям в искусстве и в области некоторых исторических воспоминаний. Казачеству они сочувствовали потому, что это напоминало старое казачество, жупаны, бунчуки и т. под.; вообще это говорило их художественному чутью, но глубины вопроса они не воспринимали и поэтому не считали все это дело спешным. Да и таких было мало. Для других, коротко ГОJОРЯ, революции не было. Нужно было вернуться к старому, для этого, по их мнению, был необходим временно я.
Украинские влиятельные круги – главным образом, социалистические; к ним относится справа небольшая кучка социалфедералистов и несколько человек беспартийных; затем слева – масса всякого, совершенно разложившегося элемента, выдававшего себя за украинцев, а потом, при известных обстоятельствах, попадавшего в Союз Русского Народа. Социалистические элементы на Украине – значительно умереннее великорусских. В этом отношении их социализм умеряется действительно сильным национальным чувством. Интернационализма великорусского нет, и, конечно, на этой почве, если высшие классы к ним прислушались бы, не поддаваясь им, а помогая мне создавать действительную силу, можно было бы найти путь к соглашению. У украинцев ужасная черта – нетерпимость и желание добиться всего сразу. В этом отношении меня не удивит, если они решительно провалятся. Кто желает все сразу, тот в конце концов ничего не получает. Мне постоянно приходилось говорить им об этом, но это для них неприемлемо. Например, с языком: они считают, что русский язык необходимо совершенно вытеснить. Помню, как пришлось потратить много слов для депутации, которая настаивала на украинизации университета Св. Владимира. Причём интеллигенции на Украине почти нет: все это полуинтеллигенты. Если они, т.е. Директория, не образумится и снова выгонит всех русских чиновников и посадит туда всех своих безграмотных молодых людей, то из этого выйдет хаос, не лучше того, что было при Центральной Раде. Когда я говорил украинцам:
«Подождите, не торопитесь, создавайте свою интеллигенцию, своих специалистов по всем отраслям государственного управления», они сейчас же вставали на дыбы и говорили: «Це не можливо».
Верно, эта обстановка, счастливо сложившаяся для украинского движения, вскружила всем этим украинским деятелям голову, и они закусили удила, но думаю, что не надолго. Галичане интеллигентнее, но, к сожалению, их культура из-за исторических причин слишком разнится от нашей.
Затем среди них много узких фанатиков в особенности в смысле исповедывания идеи ненависти к России. Вот такого рода галичане и были лучшими агитаторами, посылаемыми нам австрийцами. Для них неважно, что Украина без Великороссии задохнётся, что её промышленность никогда не разовьётся, что она будет всецело в руках иностранцев, что роль их Украины – быть населённой каким-то прозябающим селянством. Тут, кстати сказать, эта ненависть разжигается униатскими священниками.
С точки зрения социальной, галичане умереннее, они даже не социалисты, а просто очень демократично настроенные люди. В этом отношении они были бы нам очень полезны и умерили бы пыл нашей интеллигенции, воспитанной в русских школах со всеми их отрицательными чертами. Но из-за этой ненависти к Великороссии мне приходилось много с ними бороться. Эта ненависть у них настолько сильна, что идеям большевизма, чего доброго, на Украине они не будут перечить.
Почти вся промышленность и помещичья земля на Украине принадлежит великороссам, малороссам и полякам, отрицающим все украинское. Из-за ненависти к этим национальностям, очень может быть, галичане, а наши украинцы и подавно, скажут, что большевизм им на пользу, так как он косвенно способствует вытеснению этих классов из Украины.
Винниченко говорил (не мне), но мне передавали, что для создания Украины он считает необходимым, чтобы по ней прокатилась волна большевизма. Я лично этого не слыхал, но охотно верю, так как знаю точку зрения таких людей. Разве можно было мне идти рука об руку с подобными людьми.
Затем есть еще одна черта, – но это уже касается многих деятелей – беспринципность, полное отсутствие благородства. Жаловались, что при старом режиме было воровство, но нельзя себе представить, во сколько раз оно увеличилось теперь, за время революции. Да дело не в этом. Наполеон достигал великих результатов, имея в числе своих маршалов и других крупных сподвижников преизрядное количество мошенников.
Возвращаясь к вопросу разницы точек зрения великороссов и украинцев, я резюмирую: великороссы всех партий Украины не хотят. Правые круги почему-то видели во мне монархический принцип и поэтому несколько поддерживали меня. Я им был нужен как переходная ступень от Центральной Рады к возврату старого режима. Российские либералы, будучи совершенно того же мнения относительно возврата к старому в смысле единой России, видя во мне все же человека демократического образа мышления, относились ко мне, не скажу, чтобы враждебно, нет, скорее благосклонно, но без всякого единодушия, без всякой активности.
Украинцы в начале поддерживали меня, думая, что я пойду с ними полностью и приму всю их галицийскую ориентацию. Но я с ними не согласился, и они, в особенности в последнее время, резко пошли против меня. Лично я понимал, что Украина на существование имеет полное основание, но лишь как составная часть будущей российской федерации, что необходимо поддерживать все здоровое в украинстве, отбрасывая его тёмные и несимпатичные стороны. Великороссам же надо указать их определенное место.
Признавая две параллельные культуры, как глава государства я старался относиться к обоим лагерям совершенно беспристрастно и объективно. Я глубоко верю, что только такая Украина жизненна, что она наиболее соответствует духу простого народа, что все остальные точки зрения суть, с одной стороны, не более и не менее как революционная накипь; с другой, – старый русский правительственный взгляд, теперь уже отживший: «держать и не пущать».
Я глубоко верю, что если бы люди были искренни и хоть немного отрешились от собственных личных интересов, если бы было больше доверия друг к другу, мои мысли по этому вопросу, проведённые в жизнь, могли бы примирить всех. Я глубоко верю, что эта точка зрения в конце концов возьмёт верх, но, конечно, жаль, что теперь это все будет достигнуто с большими потрясениями и с реками крови; в то время как если бы моё правление продолжалось дольше, все было бы достигнуто совершенно спокойно.
В области социальных реформ я считаю, что мы должны на Украине вести крайне демократическую политику, но отнюдь не проводить в жизнь те крайние социалистические лозунги, которые Директория собирается проводить, что, несомненно, приведёт к большевизму.
Затем я думаю, что политика моя была правильна в том отношении, что я постоянно рассматривал аграрный вопрос не с точки зрения экономической, а, приняв, главным образом, во внимание политическую сторону жизни страны. С точки зрения экономической аграрная реформа не выдерживала критики, она просто в данное время не была нужна. С точки зрения политической она была крайне необходима, и тут приходилось руководствоваться лишь государственной необходимостью, а не интересами частных лиц. Этого-то земельные собственники, по крайней мере их правление, простить мне не могли.
Вообще, возвращаясь к прошлому, скажу, если бы мне снова пришлось стать во главе правительства Украины, я лично ни на йоту не изменил бы своих убеждений в том, что нужно для народа Украины.
У правых кругов все было основано на усилении полиции, на арестах, скажу прямо, на терроре. Никаких уступок, совершенное пренебрежение психологией масс. У левых все было основано на насилии толпы над более состоятельными классами, на демагогии, на потакании низменным инстинктам селянства и рабочих.
Я лично стоял за твёрдую власть, не останавливающуюся ни перед чем; одновременно с этим я признавал необходимость созидательной деятельности в области национального вопроса, а в сфере социальной проводил целый ряд демократических реформ. Конечно, тут нужно было известное счастье для того, чтобы провести государственный корабль через все подводные камни, которых, как будет видно при дальнейшем изложении фактов, было очень много. Счастье мне в данном случае не улыбнулось. Но мой уход нисколько не изменил моего мнения. Я все же считаю, что тот тернистый путь в области внутренней политики, который я избрал, единственно верный. Те люди, которые за мною не пошли или не хотели идти, потому что это не совпадало с их личными выгодами, или не могли идти в силу тех закоренелых понятий, которыми они были насквозь пропитаны и от которых они отрешиться не могли, те люди были не правы: будущее их в этом убедит.
В разгар любой революции только люди с крайними лозунгами при известном счастливом стечении событий становились вождями и имели успех. Я это знал, но на моё несчастье я пришёл к власти в тот момент, когда для страны, измученной войной и анархией, в действительности была нужна средняя линия, линия компромиссов. Отсутствие политического воспитания в России; взаимное недоверие; ненависть; деморализация всех классов, особенно усилившаяся во время войны и последовавшей за ней революции; полная оторванность страны от внешнего мира, дающая возможность всякому толковать мировые события, как это ему кажется выгодным; военная оккупация – все эти условия мало сулили успеха в моей работе, но, взяв власть не ради личной авантюры, я и теперь не изменил своего мнения.
Исторический альманах «Минувшее»
