---

Из медве­жьего угла BÄRлина

Пере­се­каем границы

Моё знаком­ство с Берлином случи­лось вскоре после падения Стены. Впечат­ления двои­лись. Мону­мен­тальная тота­ли­тарная архи­тек­тура гэдэ­эров­ской столицы подав­ляла. На пустынных тротуарах, огоро­женных серыми помпез­ными зданиями, – редкие одинокие прохожие, угрюмые, друг на друга не смотрят, торо­пятся, будто спешат уйти отсюда. Непри­годное для жизни место, наве­вает скуку и тоску…

Ноче­вать друзья пригла­сили в бывшем Западном Берлине, в Кройц­берге. Он оказался прямой проти­во­по­лож­но­стью Востоку. Само­вольно занятые под коммуны дома, стены в разно­цветных граф­фити; живо­писные полу­руины, фасады, заве­шенные плющом. Окна-витрины кафе: дрожащие язычки свеч в полу­мраке залов-аква­ри­умов, гости-«рыбки» экзо­ти­че­ского вида. Маленькие турецкие мага­зин­чики – «лавки древ­но­стей», набитые анти­квар­ными сокро­ви­щами: кальяны, лампы Алла­дина, латунные божки, благо­род­ного вида стулья (будто из тех двена­дцати, с кладом в обтя­нутом шёлком брюхе)… А на стене – ошара­ши­ва­ющее объяв­ление: «Собрание комму­ни­стов в 18 часов», – и плакатик, как в России двадцатых: прон­зённый штыком толстый капи­та­лист в чёрном костюме и котелке. Будто машина времени пере­несла в другую эпоху… Толпы улыба­ю­щихся людей, громкие разго­воры, ссоры, смех, музыка – жизнь здесь играла, била ключом, похоже, ночью ещё интен­сивнее, чем днём… «Муль­ти­куль­турный», левый, богемный Кройц­берг опьянил, пробил на кайф, унёс на седьмое небо эйфории, одарил ощуще­нием праздника.
На само́й бывшей границе люди, каза­лось, были особенно внима­тельны. Улыба­ются, заго­ва­ри­вают, расспра­ши­вают, готовы помочь, прово­жают, пока­зы­вают дорогу, ищут дорогу… Вокруг текто­ни­че­ские разломы и сдвиги, дефор­мации-транс­фор­мации. Повсюду ломают и строят.
У Георгия Иванова: Берлин стро­ится… Впрочем, стройка – лейт­мотив эссе и мему­аров о Берлине. Очевидно, это посто­янное состо­яние города. Как-то раз на Потс­дам­ской площади насчи­та­лось больше 30 подъ­ёмных кранов… Берлин – вечная строй­пло­щадка. Кому-то эта стро­и­тельная компульсия пока­жется урод­ливой, по мне же, этот неиз­бывный хаос, дело­вито укла­ды­ва­ю­щийся в порядок, эта безоста­но­вочная твор­че­ская дина­мика, – тони­зи­рует, стиму­ли­рует. Вчера тут ещё леса, пыльные каму­фляжные сетки, поло­сатые красно-белые ленты-шлаг­баумы, серая цементная пыль, жёлтые каски рабочих – сегодня сияют огнями стёкла галереи.
Вот так и стал Берлин любимый город. Любовь с первого взгляда.

* * *
Майк Мадден больше десятка лет жил в Западной Германии (и посещал Восточную). Был очевидцем событий сразу после падения Стены. Воспо­ми­нания Майка старше моих. Однажды он их записал, а я пере­вела; вот отрывки о пере­ходе границы между Западным и Восточным Берлином.
Я зашёл в вокзал на Фридрих­штрассе; первое, что я увидел, были гигант­ские неоновые часы, встро­енные в лимон­ного цвета стену из бето­нита. В последний раз я видел неон такого типа, когда мне было четыре года. Первые неоновые трубки полу­чали их мягкий лаван­довый цвет благо­даря слою краски над белым свече­нием изнутри стекла. Но вскоре этот тип неона устарел и исчез – на Западе. <…> Я перешёл из одного мира в другой. Один-един­ственный шаг перенёс меня в зазер­калье. Улицы выгля­дели пустын­ными. Вокруг почти не было осве­щённых окон. Восточный Берлин, как всегда, ради­кально отли­чался видом и атмо­сферой. Здания давно уже не знали краски, руины оста­лись ещё со времён войны. Повсюду в огромном коли­че­стве видны были пулевые пробоины. (В одну я сунул палец, а когда вытащил, увидел на нём ржав­чину.) Аллеи оказа­лись заму­со­рены и забиты брошен­ными трабан­тами и варт­бур­гами: боль­шин­ство машин разо­браны на части, капоты и двери распах­нуты или оторваны. Я прошёлся по улицам (имена которых позже никогда не слышал в Пренц­лау­эр­берге – теперь это место моего житель­ства), мимо молодых людей, которые по-шакальи выскре­бали из авто­мо­бильных каркасов последние лакомые кусочки. На тротуарах была свалена мебель. Всё было залито странным голу­бо­ватым болез­ненным светом допо­топных фонарей. Всё вокруг выгля­дело так, что возни­кало ощущение войны или какого-то другого ката­клизма: будто город – эвакуирован.

Россия, Лета… Уход

Бывает, жизнь рутиной-паутиной заросла или в колею попала (ещё и в чужую колею, не выбраться…). Счастье, если гори­зонт ещё виден – не только там, за бугром, где такая большая земля­ника, но и в себе тоже. Тогда надо собраться, попы­таться сохра­нить нечто важное, «унести зажжённые светы».
Вышедшим из среды – выйти из этой среды. Выйти – как выйдет. (Выйдет, не выйдет?) Выйти из игры. Из пелёнок, из детского возраста. Выйти из-за стола. Из-под контроля, из подчи­нения, из-под власти. Выйти из боя, из окру­жения. Из долгов. Выйти из терпения, из себя. Из границ, из берегов. Из тупика. 
Выйти поды­шать свежим воздухом. Выйти через чёрный ход; через окно (окно в Европу).
Прийти в себя. В бешен­ство, в восторг, в чувство, в сознание. Прийти домой. На смену, на выручку, на подмогу? Пришло время, пришёл час, пришла пора. Пришло решение? Пришли козыри?

* * *
Я люблю летние запахи.
Жасми­новый, свежий и нежный, сочится спелой дынной сладостью.
И травяной, наплы­ва­ющий широ­кими жаркими волнами. В июле трава ещё молодая: ярко-зелёная, короткая, но уже густая, пучок сорвать трудно – дёргаешь травинку за травинкой, рвутся с треском. В зной они липкие: мокрые от пота волосы на горячем теле земли.
Запах сена, сухой, душный, колючий (однако если дождаться ветерка – повеет тонко, нежно: ещё зелё­ными, но уже увяда­ю­щими стебельками).
Ну да, и речная свежесть. Заросшие берега неши­рокой речки, в тени кустов – крепенькие жёлтые кубышки на толстых и длинных волглых стеблях, зеркальная гладь воды. А ближе к сере­дине реки – рябь течения, под блестящим шёлковым покры­валом бегут зелёные змейки, осколки зеркала пляшут в волнах, осле­пи­тельно свер­кают, колют глаза.
И, конечно, лес русской средней полосы: паутина между дере­вьями подхва­тила упавшие листья, оста­но­вила лучи неяр­кого солнца, в белёсом свете пляшут пылинки…
Горький, дымный, свежий, светлый воздух. Копают картошку, жгут костры. Топят бани. Тянет холодом. Вече­реет. Осень начинается.
Однажды летом отпра­ви­лась с детьми опозна­вать цветы-травы, прихватив личный «опре­де­ли­тель растений» – подругу, дочь биолога, выросшую на Волге, знающую, похоже, каждую травинку с родных лугов. Бродили-бродили и набрели на мысль, что в Германии не хватает – воли, запу­щен­ности, дикости, нашего разно­травья, и сорняков в том числе.
Ерунда: почти все русские травы (и сорняки в том числе!) позже обна­ру­жи­лись и в немецкой столице. Надо только найти ещё не окку­пи­ро­ванное куль­турой место.
Конечно, не запахи и не ланд­шафты привя­зы­вают якорями к «почве». А что же? Люди? С родными и близ­кими встре­ча­емся в скайпе… Не пере­се­ли­лись ли мы в вирту­альные миры? и теперь живём в нетях?
Каждое новое поко­ление уехавших по-новому заду­мы­ва­ется о связях – старых, новых, оборванных, утра­ченных, обновлённых…
Первая эмиграция: «Я унёс Россию». «Дети эмиграции»: «Моя тоска по родине лишь свое­об­разная гипер­трофия тоски по утерян­ному детству». «Третья эмиграция», «четвёртая»: «Моё истинное отече­ство – это русский язык, и его у меня никто не отнимет», Язык – дом «номадов» (ведь язык — дом бытия… а опора птиц – в пении…).
Но те, кто думают дальше, предо­сте­ре­гают: «Благо­сло­вение писа­теля-эмигранта, родная речь, – это вместе с тем и его тюрьма. Не сразу доходит до него, что он притащил с собой свою собственную клетку».
След­ствием – ради­кальный поворот: осознанное прощание с родной речью. И с другой сокро­вищ­ницей: лите­ра­турой. «О Публичная библио­тека, уже за шело­мянем еси». Последнее усилие ухода.
Этот исход, заду­манный и после­до­ва­тельно осуществ­ля­емый, пунк­тиром намечен в «Конце Цитаты», от прощания с петер­бург­ским «крае­ве­де­нием» до «прощания с родной речью», а в проме­жутке – последние (крити­че­ские) оглядки на русскую клас­сику и выры­вание из «памяти сердца» корней и связей, пооче­рёдно: Булгаков… Лесков… русские «нитчеанцы»-авангардисты, «умельцы-нова­торы»… и наконец Пастернак, потер­певший пора­жение (без намёка на победу) во вселенной Рильке (наверное, можно было бы просто пред­по­честь раннего Пастер­нака позд­нему, однако сюжет абсо­лютной эмиграции требует жертв). Чуть ли не каждое очередное прощание сопро­вож­да­ется удовле­тво­рённым: «О, сладость измены!..», – что, пожалуй, звучит особенно сильно в устах фило­лога, который пере­жи­вает ностальгию как отсут­ствие русской библио­теки. (О книге Михаила Безрод­ного. Конец автоцитаты)
А что взамен?

Чужие среди своих – чужие среди чужих

Когда встал вопрос, где нам жить, стало понятно: не в Америке, потому что «поли­цей­ское госу­дар­ство», ещё и фашизм. Не в России – ну, в общем, по той же причине… Долго думали и сомне­ва­лись. Наконец решили осесть «на нейтральной территории».
«Две супер­дер­жавы», амери­канец и русская, как оказа­лось, прекрасно пони­мают друг друга. Лучше, чем абори­генов… Разница между нами и ими напо­ми­нала о себе посто­янно, в малом и большом.
Как-то город остался на пару часов без элек­три­че­ства. На оста­новках толпы людей, а авто­бусы отъез­жают пустыми. Точнее, сере­дина пустая, а около двери давка: все хотят стоять поближе к выходу, чтоб поки­нуть автобус без проблем. Но самое удиви­тельное: люди на оста­новке не кричат и не протал­ки­вают пробку в дверях (ну и опыт у нас…). Вообще не возму­ща­ются – тихо стоят, молчат. И вовсе не пыта­ются втис­нуться. Им проще ждать ещё полчаса следу­ющий автобус… Легче терпеть неудоб­ства, чем всту­пить в контакт. Аутизм, болезнь циви­ли­зации, говорит подружка-немка.
Молодые «пеннеры», нахальные и агрес­сивные, сидят с соба­ками по обочинам тротуаров. Разно­воз­растные бездомные обходят вагоны метро и элек­тричек – с кепкой в руке, со стакан­чи­ками для пода­яний. У очевидных новичков (скованы, явно стыдятся ходить с протя­нутой рукой) шансов на успех мало. Реальная бездом­ность, нищета и поте­рян­ность (одежда истрё­пана, тело не мыто, в голосе отча­яние) не вызы­вают сочув­ствия, наоборот, оттал­ки­вают. Бойким, даже развязным «профес­си­о­налам» – опытным декла­ма­торам, шоуменам – подают охотнее. Мило­стыня в этом обще­стве – не акт вели­ко­душия, а плата тому, кто сумел поза­ба­вить. У бомжей факти­чески тот же продукт, что у «арти­стов», захо­дящих в вагон с гитарой, флейтой и т.п. Разве что инстру­менты другие: манера держаться и язык.
Перед Рожде­ством насквозь промёрзший, почти синий нищий стоит перед мага­зином Spätverkauf (почти круг­ло­су­точно рабо­та­ющим), запле­та­ю­щимся языком поздрав­ляет входящих-выхо­дящих с Рожде­ством. Это его способ «зара­бо­тать» мило­стыню. Уже хлопают петарды, в лило­ве­ющее небо взви­ва­ется фейер­верк, молодые люди идут с шампан­ским в руках, тащат ящики пива, хохочут… Бомжу никто не подаёт: люди настроены на праздник, на развле­чения поин­те­реснее. Он всё же терпе­ливо говорит «спасибо» каждому, у кого напрасно просил; не понять, это профес­си­о­нальный этикет или упрёк. Притан­цо­вы­вает, поти­рает замёрзшие руки, дышит в кулак… Рубеж столетий, даже тыся­че­летий; что-то закон­чится — что-то начнётся?
Сезонное обострение футбольных стра­стей. Толпа фанатов-болель­щиков берёт штурмом поезд, в котором сидим. Орут. Поют: «Beliebt bleibt Deutsch…» Скан­ди­руют: «Wir sind Deutschе», «Türken sind Idioten». И даже такое: «Geht zurück nach Buchenwald», – это обра­щено к «Juden». Затор в дверях. Сорвали стоп-кран. Поезд дёрнулся, застыл намертво. В дальнем конце вагона прорвало плотину, штур­му­ющие запру­дили проход.
Пиво рекой. Рыгали. Чтоб плевать и блевать, открыли окно, несмотря на протесты (холодно ведь!). Курили, несмотря на протесты (как не стыдно, в вагоне малыши!). Разма­хи­вали ремнём перед лицом у старушки. Старика стегали по колену. Девочка монголь­ской внеш­ности не выдер­жала, ушла. Старики ушли. Кто помо­ложе – оста­лись. Неко­торые улыба­лись! Мы оста­лись тоже: мест было жалко, других не найдём… когда реши­лись спасаться бегством, было уже поздно: вагон пере­полнен – не протис­нуться. Один болельщик уселся рядом, другой взгро­моз­дился ему на колени. Не приста­вали. Когда поезд тронулся и начал наби­рать скорость, орать почти прекра­тили. Перед следу­ющей стан­цией опять покри­чали немножко. Теперь уже благо­душно, «с юмором»: «Wir sind Idioten!» Похоже, цель агрессии была – нагнав страху, осво­бо­дить сидячие места. А заодно избе­жать проверки билетов (контролёр так и не появился: испугался?).
Не идео­логия наци. Но психо­логия точно нацист­ская: слабый должен уйти, усту­пить место сильному.

Свои среди чужих

Есть смысл поис­кать россий­ских патри­отов среди… иностранцев. Одного такого инопат­риота знаю доско­нально: это папа моих детей. Экспат (экспат­риант) из Америки, он стал её экс-патри­отом и патри­отом – России.
Он учит русский с 16 лет. И не слишком далеко продви­нулся; даже япон­ский оказа­лось легче освоить (не говоря уже о фран­цуз­ском, испан­ском, итальян­ском, швед­ском, исландском…).
Плохо зная язык, Майк несколько раз побывал в России.
Каждая поездка прино­сила удиви­тельные открытия. Вот одно из них.
Зимой 1995 отпра­вился в Тверь. Было студёно. Жутко мёрз, но терпел, гулял по городу. Надумал согреться чашкой кофе. Долго наби­рался муже­ства заго­во­рить с мест­ными, с прохо­жими. На их языке. С помощью разго­вор­ника тщательно сфор­му­ли­ровал вопрос, где ближайшее кафе.
Местный ответил: в Москве! 
Чувствуя, что замер­зает, от отча­яния зава­лился в первое попав­шееся заве­дение. На доске висело меню. Похоже было, оно не приме­ня­лось. Все ели одина­ковое: оран­жевые шары, на вид твёрдые, как стеропор. Больше всего еда напо­ми­нала поплавки. 
Изучив меню (все названия незна­комые), отва­жился. Выбрал кофе и безе: невоз­можно отра­виться. Заказал, сел за столик. Ждал, ждал, ждал… 
Наконец принесли… оран­жевый шар! Оказа­лось, это и было местное безе. Ещё принесли «кофе», цвета воды, которой помыли посуду, холодный.
Майк любит Россию поис­тине странной любовью. Вопреки всем ошара­ши­ва­ющим впечат­ле­ниям. И сейчас: мне стыдно за укра­ин­ские события – он просто вовлечён и переживает.

* * *
Несколько «россий­ских» историй Майк рассказал для откры­того мной к юбилею «диаб­лога». Или «квад­роб­лога»: блог был изго­товлен на вырост, хоте­лось, чтоб и дети позже втяну­лись в семейное пред­при­ятие.
Истории – о фено­мене, открытом в Америке и названном словечком из идиш: Chutzpah (или Chutzpa, Hutzpah, Hutzpa). Хуцпа, как пере­вели украинцы.
У нас в Америке есть «жанр» историй «Только в Нью-Йорке», они сопро­вож­да­ются зака­ты­ва­нием глаз. Так вот, я хочу начать соби­рать истории «Только в России». Вот пара примеров (только пара из многих, о которых я лично слышал).
Каким-то продю­серам пришла в голову идея пригла­сить в Гонконг на десяток концертов симфо­ни­че­ский оркестр Москов­ский филар­монии и его извест­ного дири­жёра, чьё имя выскольз­нуло у меня из памяти. Оркестр принял пригла­шение, прибыл в Гонконг, правда, без дири­жёра (тот был болен), и дал концерты, после чего во всех газетах появи­лись востор­женные обзоры и хвалебные отзывы местных знатоков клас­си­че­ской музыки, высоко оценивших мастер­ское испол­нение русской клас­сики. Музы­канты упако­вали инстру­менты и банков­ские чеки – и отбыли, сопро­вож­да­емые поздрав­ле­ниями, изъяв­ле­ниями благо­дар­ности со всех сторон и т.д. и т.п. (Вы слышали об этом случае? Моя инфор­мация о собы­тиях исходит непо­сред­ственно от агент­ства Рейтер!) Прошло несколько дней, и в Гонконг позвонил из Франции «забо­левший» главный дирижёр. Он недо­умевал и возму­щался: «Что все это значит?! Я читаю в газетах о концертах моего оркестра в Гонконге. Но музы­канты всё это время были со мной на гастролях во Франции и Испании!» Мисти­че­ский оркестр исчез, как только призем­лился в Москве, – вместе со всеми полу­чен­ными день­гами. Орга­ни­за­торы из Гонконга возме­стили стои­мость билетов публике (не знаю почему). Все это должно внести ясность в вопрос, почему в Германии нет никакой хуцпы… 
В моей любимой истории задей­ствован рыбо­ловный траулер из Японии. Он был разбит вдре­безги и потоплен… коровой, упавшей с неба. Кажется, японцам хуцпа свой­ственна еще меньше, чем немцам, их стиль жизни пред­став­ляет собой анти­тезу хуцпе. Потому бере­говой патруль, прибывший для спасения команды, решил, что члены её, с их болтовнёй о какой-то корове, просто разом сошли с ума. Между тем, дозорные должны были прийти к един­ственно логич­ному умоза­клю­чению: за проис­ше­ствием каким-то образом стоят русские… Источник этой истории – пред­ста­ви­тель­ство герман­ского МИДа в Москве; впрочем, неко­торые сомнения насчёт аутен­тич­ности сюжета всё же оста­ются, поэтому я воздер­жусь расска­зы­вать до конца.
В блоге история не была дорас­ска­зана. Мы решили: кто хочет, найдёт все ответы на вопросы. В сети. То есть там, где вылав­ли­ва­ется почти всё искомое, и почти всегда без труда.
Но здесь всё же проясню суть дела, вкратце. Да, русские. Лётчики. Корову украли. А в воздухе обна­ру­жили (дурно пахнущие) побочные эффекты приоб­ре­тения. И в спешном порядке осво­бо­ди­лись от неудоб­ного груза…

Свои среди своих

Наше будущее – дети «с мигра­ци­онным фоном». Роди­лись и выросли тут, на «нейтральной терри­тории». Пока малы, наци­о­нальная иден­тич­ность для них – пустой звук. Вопрос о ней им понятен, только если спро­сить, хотят быть как папа или как мама. Тогда ответят. С большой веро­ят­но­стью – неожи­данно: «Как друзья».
Когда вырас­тают, наци­о­нальная иден­тич­ность для них – всё равно пустой звук. Дефи­ниции по наци­о­наль­ному признаку отвер­гают. Ещё и возмущаются.
Затеяли пирог – и обна­ру­жили, что не хватает яиц. Нужны всего-то два, но… вечер воскре­сенья, мага­зины не рабо­тают. Сын пред­ложил пойти к соседям. Но здесь это не принято! Сын настаивал.
– Ну, хорошо, сходи к немцам…
– Они не немцы!!!
– А кто же?! Немцы и есть… Ну, хорошо, хорошо, поняла, успо­койся. Сходи к соседям…
Когда были ещё «стар­шими дошколь­ни­ками», поин­те­ре­со­ва­лась, кем хотят быть, когда вырастут: немцами, русскими, амери­кан­цами?.. Сын сначала сказал: всеми. Когда пояс­нила, что придётся выби­рать, задумался.
И заявил: хочет жить в Леголенде!
Мам пугает ощутимая разница поко­лений. Дети – другие. Например, их воспри­ятие много быстрее нашего. Оно сфор­ми­ро­вано клип-монтажом и скоро­го­воркой «ютью­беров». Оно отто­чено трени­ров­ками в компью­терных играх… Мировая история в их головах – парал­лельна нашей. В их антич­ности главный герой – «полу­кровка» Перси Джексон. О средних веках им расска­зы­вает Джон Фланаган. Известные им викинги приру­чают драконов – и летают на них. Драконы, знают все дети наших дней, живут и в китай­ских домах времён дина­стии Суй; один такой чистит зубы щёткой и ест поп-корн…
Мам пугает миграция чадушек, пере­се­ля­ю­щихся в вирту­альные миры. «Можно жить и в приду­манном мире»; но мы упорно тянем их в реальный. В наш. Мы разра­ба­ты­ваем планы войны. Она, похоже, будет затяжной. Мелких поддер­жи­вает огромная осно­ва­тельно воору­жённая армия. Зомбо­ящик – не самая мощная боевая единица этого войска. Так, арьер­гард. В аван­гарде – компью­теры и лэптопы, ноут­буки и нетбуки, план­шеты, смарт­фоны и плафоны, и, конечно, игровые приставки (а в командном звене – интриги вытес­ня­ющих друг друга гене­ралов Xbox, PlayStation, Wii…). Непо­бе­димая армада?..
Мы завле­каем их в окру­жение, в наш круг, – всем, что нам кажется захва­ты­ва­ющим. Демон­страции около посоль­ства. Акции с перфор­ман­сами. Походы: разбитые под соснами палатки, горький дым костра, красные отблески огня пляшут на лицах. Бассейны: гулкое эхо людского шума, зимой можно выплыть на улицу, вода исходит паром, вечером подсве­чена и зага­дочно колы­шется – синяя в белом свете, зелёная в жёлтом.
И ещё много­обе­ща­ющий манёвр – поездки на родину роди­телей и их друзей.
Попро­сила дочь вспом­нить десяток чудесных мгно­вений, примеры прекрас­ного здесь и сейчас. Записала:
запах сена
спасаться от слепней и комаров: пойти плавать в холодной речке
искать грибы, очень тихо в лесу
вой койота ночью, а в доме уютно
свет­лячки вечером
индюк выскочил из кустов, напугал – и убежал
дикая земля­ника
вечер перед камином в глубоком кресле
играть в «Кто это был?», столик покрыт вязаной белой скатертью
тёмная вода озера, Антон шутит, что там водятся щуки и лох-несское чудо­вище; ныряет и дёргает за ноги – немножко страшно.
Последние четыре воспо­ми­нания – швед­ские: земля­ничные поляны, прохладное озеро, кресло перед камином и покрытый белой скатёркой столик. Из Америки выве­зены койоты, индюк и свет­ляки (гигант­ские, как всё в этой одер­жимой первен­ством стране). Первыми в списке стоят русские впечат­ления. Немецких «чудных мгно­вений» нет.

…и возвра­щение? Styx и the stiks. Засы­паем рвы

Хорошо толко­вать о «возвра­щении», пока разговор некон­кретный. А всё же: возвра­щение – куда? В жизнь? к себе? Но где это «к себе», если там – да, родина, но дом, семья – здесь?..
Настран­ство­вав­шись, наез­див­шись через границу, распро­бовав жизнь по ту сторону, – где останешься?
Styx (Стикс), место работы Харона, – одна из пяти рек владений Аида: поту­сто­рон­него мира, царства мёртвых. А the stiks – провинция. Например, медвежий угол BÄRlin, и особенно – неко­торые его уголки.

* * *
Рядом с нашим домом раньше была берлин­ская Стена. Говорят, подвал в те годы наме­ренно зато­пили, чтоб насе­ление не думало о подкопах. Не помогло – народ всё равно находил возмож­ности бежать. У нас тоже есть знакомый пере­бежчик… Сейчас на месте Стены – парк и… неви­димая, но ощутимая граница между «Прен­цель­бергом» и Веддингом.
Когда выстроили Стену, здесь обра­зо­ва­лась слепая зона.
В центре (центрах) – улицы Ку’Дамм и Унтер-ден-Линден, просторные, ухоженные, парадные. По краю Запад­ного Берлина – тени­стые укрытия роскошных особ­няков. На восточной окраине – мета­стазы спальных районов, спло­чённые ряды беско­нечных панельных высоток, стерильных и безликих, наве­ва­ющих тоску и мысли о массовом суициде.
А здесь – не центр и не окраина. Нонсенс: пери­ферия в сере­дине города… Два тупика, упира­ю­щиеся друг в друга. Двойной аппен­дикс город­ского орга­низма – пред­ска­зу­емый в столице, стра­да­ющей раздво­е­нием личности (два оперных театра, два зоопарка, всего по два…). Бельмо в столичном глазу.
Здесь была забро­шенная, безлю­бовная город­ская зона. Восточные власти оттес­няли город от Стены, расширяя и обустра­ивая границу между мирами. С западной стороны никто не мешал жить в непо­сред­ственной близости у Стены, но сред­нему классу, тем более людям хорошо обес­пе­ченным было тут неком­фортно. Жильё было дешево – дома охотно засе­ляли «гастарбайтеры»-турки. Так и закре­пи­лось: с восточной стороны – запу­стение Пренц­лау­эр­берга, с западной – пыльный не слишком ухоженный «красный Веддинг».
Въехав в «прен­цель­берг­ское» жилье, уже после Воссо­еди­нения, мы по нескольку раз в день пере­се­кали границу, туда и обратно, по Гляйм-туннелю, соеди­ня­ю­щему два района. Разница чувство­ва­лась. Идёшь домой, с Запада на Восток, – надви­га­ются дома-руины: торчит арма­тура балконов, серые стены – в гигант­ских трещинах, крошится и обва­ли­ва­ется кусками штука­турка. Расска­зы­вают, дома на большой попе­речной улице были покра­шены до уровня второго этажа. Ровно настолько, насколько можно видеть из окна машины: по улице проез­жали чинов­ники из прави­тель­ства, это им были пред­на­зна­чены потём­кин­ские реставрации.
Пере­хо­дишь с Востока на Запад – немного веселее. Сразу за туннелем – красное пятно помпез­ного дома эпохи грюн­дер­ства, жилые блоки времён после­во­енной соци­альной застройки, унылый архи­тек­турный ритм оживлён синко­пами: цветные вставки, бетонные эркеры, ниши… Есть и «оазисы» – мини-парк в центре вымо­щенной булыж­ником дороги, остров в потоке транс­порта (машины огибают по сторонам): дере­вянные скамейки изви­ва­ются змеями, вместо спинок коль­чатые черви бетонных бортиков-стол­биков, за ними пыльная зелень буйно разрас­та­ю­щихся кустов.
Время шло – проис­хо­дили пере­мены. Но разница оста­лась! На бывшей «веси»-стороне – «проблемный район», квар­талы, где в школах до 70% турецких детей. В бывших владе­ниях «оси» – расцвет-джен­три­фи­кация: отре­ста­ври­ро­ванные (домо­вла­дель­цами с бога­того юга Германии) дома в стиле модерн, в домах жители-яппи, на детской площадке – этни­че­ская пест­рота: поляки и русские, афри­канцы и амери­канцы, фран­цузы, сербы… И мы не исклю­чение: живём трёхъ­язычной семьёй, на празд­ники соби­ра­емся пёстрой компа­нией: фран­цу­женка, англи­чанин, русская, амери­канец, два немца. (Два немца – на четырёх «союз­ников»! и это в Германии…)
Пока не полу­ча­ется стереть границу, но можно над ней посмеяться.
Над входами в Гляйм-туннель – флюгеры в виде дорожных знаков. Двусто­ронние синие таблички, с одной стороны надпись «Rein» (вовнутрь), на обороте «Raus» (наружу). Ветер дует – таблички крутятся, пово­ра­чи­ва­ются к прохожим то одной, то другой стороной. И где теперь «внутри», где «снаружи»? Где «свои» и где «чужие»?
Может быть, самый остро­умный арте­факт берлин­ского урба­ни­сти­че­ского искусства.

---