---

От судьбы не уйти

Дама с собачкой

Не успел. Светофор пере­клю­чился на красный, авто­мо­били проле­тали на высокой скорости. По ту стороны улицы к пере­крёстку прибли­жался сутулый, худо­щавый мужчина в старом спор­тивном костюме серого гряз­ного цвета. Всё на нём висело, как на бродяге. Прова­лив­шиеся щёки, медленные шаги дистро­фика, руки болта­лись сами по себе. Он оста­но­вился перед «зеброй», посмотрел назад, на плету­щуюся за ним собаку. Та на своих четырёх шагала ещё медленнее, учитывая заднюю правую ногу, которая с каждым шагом изда­вала странный звук, словно скрежет шарниров. При каждом шаге тазовая кость правой ноги подни­ма­лась гораздо выше другой со звуком «кыржт», пауза, «кыржт». Выгля­дело это грустно. Я подумал: «Теперь не только моя соседка имеет искус­ственные суставы, но и собака». Соседка, за восемь­десят, каждое утро проде­лы­вает часовую прогулку, пред­пи­санную врачом. Видимо, и собаке назна­чена эта проце­дура. Собака подошла к хозяину, поню­хала его ноги, оста­но­ви­лась, опустив голову. Она выгля­дела действи­тельно старой. Худо­щавая с обвис­шими ушами, седая морда, глаза прикрыты, потрё­панный хвост – верёвкой. Я часто наблюдал схожесть животных с хозя­е­вами. Хозяева бывают похо­жими на своих четве­ро­ногих любимцев. Эти – просто близ­нецы. Старый пёс мотнул головой, уткнулся носом в асфальт и замер. Видимо, ушёл в раздумье: «Ну, какого чёрта мне нужны эти прогулки? Поле­жать на коврике – ноги не держат, боль в спине, слух не тот, еда не вкусна. Эти прогулки, только бы до дому, а там спать, спать, спать».
Обычно животные на воле живут не долго: собаки, кошки – четыре, а, того глядишь, и шесть лет протянут. Как только они заво­ё­вы­вают наши сердца, потом нашу квар­тиру и свободу, человек стано­вится рабом своих четве­ро­ногих хозяев.
Сзади прибли­жа­лась ещё одна пара. Впереди – маленькая собачка на привязи. Женщина средних лет с довольно приятным лицом. Юбку так и бросало по сторонам. Она держала в руке лайн, то отпуская его, то натя­гивая. Собачка с хвостиком торчком быст­рыми шажками прибли­зи­лась к пере­крёстку. Увидев собаку с уткнув­шимся в землю носом, резко тормоз­нула, попя­ти­лась к хозяйке, оста­но­ви­лась у её ног. У старика заше­ве­ли­лись уши, но поднять их он не смог. Открыл глаза, поднял голову. Зрачки были покрыты серыми бель­мами (чёрт возьми, он ещё и, слепой), нос вдруг задви­гался в разные стороны, стал жадно вдыхать забытый запах, что-то припо­миная. Дёрнулся на поиски к источ­нику знако­мого аромата. Собачка, следившая за стариком, была знакома с подоб­ными ситу­а­циями, и спря­та­лась за хозяйкой. Послы­ша­лись быстрые: «Кыржт, кыржт, кыржт». Старый пёс стал приню­хи­ваться и пресле­до­вать собачку. Она начала крутиться вокруг хозяйки, шаги старика уско­ри­лись: «Кыржт, кыржт, кыржт». Послы­шался сердитый голос женщины:
– Вы, господин, придер­жали бы вашего кобеля.
Участив­шиеся скре­же­тания были прерваны хриплым голосом хозяина:
– Пошли! Уже зелёный свет. Ждать не буду! – и шагнул вперёд.
Худо­щавый, ссуту­лив­шийся мужчина с прова­лив­ши­мися щеками медленно шагал, за ним плёлся пёс, поскрё­живая правой ногой, тыкаясь носом вверх и жадно хватая благо­ухание, раство­ря­ю­щееся в воздухе.
Женщина, взяв собачку на руки, уско­рила шаги, проле­тела мимо меня, обдав приторным запахом духов. Что-то знакомое… Откуда этот аромат?
А… это было летом. Помню мимо­лётное видение в авто­бусе. Нахо­дился у родных, посетив моего друга, чело­века осто­рож­ного, не тороп­ли­вого, не любя­щего конфликтов. Думаю, маль­чишкой он даже не участ­вовал в драках. Детство оста­вило в нём неиз­гла­димую потреб­ность само­со­хра­нения. После инфаркта он стал ещё осто­рожнее: шагал медленно, при сильном ветре пере­ходил на другую улицу, убеждая окру­жа­ющих, что трудно стано­вится дышать.
У меня промельк­нуло воспо­ми­нание о посе­щении друга: «Ах, да аромат!»
Решили поехать к нему в мастерскую:
– На машине?
– Нет! На автобусе!
С паузами дошли до остановки:
– Ты же нена­ви­дишь автобусы.
– Сегодня – на авто­бусе! Я тоже хочу немного выпить. Гусик рыбу приго­товил, нас ждёт.
Сел на первый ряд, пред­ложил и мне присесть.
– Я постою.
Ехать в микро­район при такой жаре не очень приятное занятие. Автобус запол­нялся. Вдруг, вошла она, средних лет, прекрасные черты лица, гладкая кожа, вели­ко­лепная причёска, без всякой косме­тики и укра­шений. Всё – родное. Ну, просто боже­ственная невеста. Села напротив друга. Долго ждать не пришлось. Коленкой по моей, подняв брови вверх и указывая на первый ряд.
– Да, вижу! – пауза, а он опять, коленкой, и пальцем, мол пригнись поближе. Я скло­нился к нему. Болез­ненным, хриплым голосом:
– Всё отдал бы!
– Ну, попробуй, чем чёрт не шутит, может, и познакомитесь.
Он умолк, заду­мался, и опять подзы­вает. Склонился:
– Ну что, решил? На следу­ющей станции сойдёт и ты её никогда не увидишь.
– А как быть с сердцем? Здесь его голос действи­тельно задрожал.
– А что с сердцем?
– Я же помру!
– Поми­рать в объя­тиях краса­вицы – одно, дома – другое, а ещё хуже – в боль­нице. Он немного скис, и дёрнул меня за брюки.
– А жить-то хочется?!
– Когда-нибудь мы все покинем этот мир, долго нас вспо­ми­нать не будут, а после – забудут. А смерть с богиней оста­нется на устах. Поко­ления будут пере­ска­зы­вать, книги писать, песни слагать, фильмы снимать. Подумай, пока не поздно.
Он глубоко вздохнул, его тело еще глубже прова­ли­лось в сидение авто­буса. Так и оста­лась на его лице окаме­невшая улыбка вожде­ления. Автобус оста­но­вился, богиня встала и граци­озно спусти­лась по ступенькам. Прощай, краса­вица! Спасибо за мимо­лётный подарок и за то, что ты выбрала именно этот автобус…

«Нет, то был совсем другой аромат духов… Сейчас вспомню… По-моему…»
За спиной послы­шался знакомый звук: «Кыржт, кыржт, кыржт». Повер­нув­шись, увидел удаля­ю­ще­гося старого пса, воло­чив­шего по земле хвост…

На полу­станке у тайги

С опушки неболь­шого леса, захва­тывая своей красотой и живо­писным простором, откры­ва­лась пано­рама, едва доступная беглому взгляду. Каза­лось, нога чело­века не каса­лась ни одной из троп, настолько они были ухожены и чисты. Лишь эхо доно­сило паро­возный гудок из долины, и где-то из-за вековых елей, проса­чи­вался густой серый дым, ползущий к одинокой, укрытой ветвями избушке. За ней – полоска тёмного елового насаж­дения; вблизи него – группка людей. Одни – в военных униформах, другие – в граж­дан­ском Последним со ступеней теплушек выпрыгнул человек в заост­рённой папахе. Затем тепловоз с двумя ваго­нами, пока­чи­ваясь и пыхтя, исчез, прогло­ченный тайгой.
Несколько воору­жённых солдат в папахах сбили толпу в колонну и напра­ви­лись в сторону избушки.
Раздался скрип, откры­лась дверь избушки. Оттуда вышел худо­щавый молодой человек в будё­новке и длинной шинели, сжимая руками винтовку с примкнутым штыком. За ним следовал высокий, в белой униформе, офицер. Он приоста­но­вился, застегнул китель, надел фуражку, и подошёл к моло­дому крас­но­ар­мейцу. Последним вышел боро­датый мужик в надетой набе­крень папахе и душе­грейке и с нелепо висящим за спиной кара­бином. Молодой штыком ружья указал в сторону небольшой полянки, по которой изви­ли­стой змейкой вилась тропинка, ведущая к гори­стой части леса.
У офицера были правильные черты лица, под груст­ными голу­быми глазами – провалы щёк. Весь его облик подчёр­кивал явное недо­мо­гание от уста­лости и взвол­но­ван­ности. Однако, взгляд и шаги были полны досто­ин­ства, и устрем­лены в сторону тайги. Поодаль от него шли боро­датый мужик и молодой крас­но­ар­меец. Пройдя несколько метров, крас­но­ар­меец заметил:
– Семёныч, а Семёныч! Гляди-ка, беленький-то гхордый, как вышагивает….
– Да-а, видать, гордый, – мрачно ответил бородатый.
Пройдя ещё несколько шагов, молодой склонил голову к плечу, крити­чески посмотрел в спину заклю­чён­ного и, быстро повер­нув­шись в боро­да­тому, усмехнулся:
– А тот намедни плакал, деньгхи пред­ла­гхал, только бы его отпущили…
– Глупый был. В тайге и неделю не прожить, с голоду и холоду помрёшь, или звери растерзают.
– Семёныч, Семёныч! А етот?– не унимался молодой.
Мужик, сдвинув папаху к затылку, почесал лоб, и глубоко вздохнул:
– Этот плакать не будет.
Ответ Семё­ныча моло­дого не удовле­творил, он скри­вился, посмотрел на офицера. Офицер, не сбавляя темп, шёл по тропинке, прибли­жаясь к темне­ющей гуще леса. Молодой оглядел его с головы до ног, и долго смотрел как сапоги офицера выша­ги­вают ритмичные шаги. Он направил ружьё в спину плен­ного. Боро­датый повернул голову к моло­дому, и тот, заметив его осуж­да­ющий взгляд, медленно опустил ружьё.
С каждым шагом лес прибли­жался всё ближе. Офицер, не сбавляя темпа, шёл всё также уверенно по тропинке, исче­завшей в самой гуще высо­ко­горья. Ещё несколько метров, и всех погло­тили тёмные заросли тайги.
Тропинка в лесу была совсем узкой, и все шли гуськом: впереди офицер, за ним молодой солдат, замыкал – бородатый.
Пройдя пару сотен метров, вышли на просвет, между двумя соснами стоял небольшой грубо сруб­ленный стол и доска на двух пеньках. Молодой приказал:
– Стоп, – и повер­нув­шись к боро­да­тому, спросил:
– Семёныч, а Семёныч, – как всегда?
– Как всегда, – вздохнул тот.
За столом начи­нался глубокий, скали­стый обрыв. Молодой приказал офицеру:
– Туда.
Офицер посмотрел на тропинку, которая вела ещё глубже в лес и с чуть заметной улыбкой зашагал в сторону обрыва. Взгляд его оста­но­вился на вели­че­ственной пано­раме тайги. Горные вершины цепля­лись за гори­зонт и словно уходили в небо, раство­ряясь в его голубизне.
Молодой и боро­датый сели на лавку. Из-за пазухи солдат достал свёрток. В нём – полбу­ханки чёрного хлеба, вяленая вобла, кусок сала. Пошарив рукой в другом конце пазухи вытащил бутылку само­гона. Боро­датый подвинул к нему помятую солдат­скую кружку. Офицер, сделав шаг в сторону пропасти, посмотрел на скали­стый обрыв. Молодой протянул было руку к ружью, но боро­датый оста­новил его.
– Семёныч, прыгхнет-то…
– Такие не прыгают, – уверенно произнёс бородатый.
– Тебе лучше знать, ты же служил у них.
– То-то и оно, такие не прыгают.
Офицер, сделав шаг назад, провёл ещё раз взглядом по этим вели­че­ственным горам и замер, медленно сняв фуражку, гордо держал её у левой стороны груди.
Молодой налил полную кружку само­гона и осто­рожно поставил перед боро­датым, подо­двинув к нему свёрток с хлебом. Тот снял папаху, отодвинув хлеб, пере­кре­стился и залпом выпил. Потом протёр рукавом бороду.
Молодой вновь наполнил кружку и, поднёс ко рту:
– Семёныч, а Семёныч! Ты заку­сывай, работа наша не простая, а само­гхон помо­гхает выпол­нять долгх.
– Долг?! Для кого долг, а для кого – матушка Рассея! – пока­чивая головой, возразил старый.
Молодой поморщился:
– Эх, ядрёны мать этот само­гхон, – и стал жевать сало. Семёныч из-под бровей посмотрел на офицера:
– А ну-ка, налей ещё!
– А это с удоволь­ствием, – ухмыль­нулся молодой. – Семёныч, как повелите.
Офицер, каза­лось, забыв обо всём, всеми помыс­лами и душой был там, в горах.
– Эй, барин, – позвал бородатый.
Офицер не слышал его.
– Эй, барин, – громко повторил молодой.
Офицер повер­нулся, Семёныч жестом подо­звал его. Тот твёр­дыми шагом подошёл к столу и оста­но­вился. Семёныч подо­двинул к нему полную кружку само­гона. Офицер, стоя с фуражкой у груди, посмотрел на боро­да­того, затем на моло­дого, жадно упле­тав­шего за обе щёки хлеб с салом.
– Ну, что? Пей… напоследок…
Офицер медленно протянул руку к кружке, поднёс её ко рту. Вдруг оста­но­вился и твёрдым уверенным голосом произнёс:
– Благо­дар­ствую, – замер на пару секунд, посмотрев задум­чиво на кружку, оглядел конвойных, и уже тихим голосом добавил:
– А вы, случайно, не болели какой-либо инфек­ци­онной болезнью?

От судьбы не уйти

Он лежал на мостовой, не в состо­янии понять произо­шедшее. Дышал глубоко. Над ним тёмное небо – нет, это просто сон. Как осознать всё, пытаться вспом­нить, глотая воздух. Перед глазами мель­кали эпизоды дня:
…Окно. Звон коло­колов. Пере­кре­стился. Ставни закрыл, папку подмышку, лест­ница. Спустился. Улица. Группа дворовых молодцов. Матер­ну­лись, мол, наш интел­ли­гентик на работу хиляет. Светофор, старушка, помог ей перейти улицу. Работал допоздна. Надо домой. Коллега с папкой: «Проверь, пожа­луйста». Ему сына со школы надо забрать. Выклю­чить компьютер. Вахтёр. Толпа. Шумит ночной клуб, весёлая моло­дёжь. Его квартал. Группа бездель­ников. Слышен плач. Известно – за проход надо платить.
– Отпу­стите, я не знал, – ранец школьный летит к ногам.
– Ребята, не трогайте маль­чика. – Малыш подбежал ко мне, спря­тался за спиной. Они окру­жили меня:
– Ты кто такой? А, это ж наш интел­ли­гентик, ну, братва, надо проучить его.
Холодок прошёл по телу, дыхание рывками, что-то тёплое сочи­лось меж пальцев. Пока­за­лось – знает этих людей. Они стояли у его ног и, испу­ганно смот­рели на него. Глава шайки что-то держит в руке. Крик:
– Тикаем, – испу­гано выбросил руку вперёд, из неё что-то выпало на камень. Звон. Топот удаля­ю­щихся шагов.
…Жадно глотает воздух, рука сжимала живот, кровь, хлюпая, рвалась наружу. Брызги летели на мостовую. Теперь он ясно услышал плач мальчишки:
– Дядя, дядя не умирайте, пожа­луйста, не умирайте.
Он хотел отве­тить, но не смог. Страх охватил его. Он мотнул головой. Сопро­тив­ляясь разумом, крепче прижал руку… Секунда решает – время распро­ститься Телу с Душой навсегда… Не хоте­лось умирать. Тело медленно слабело, отдавая энергию зарож­дав­ше­муся духу. Только плач пацана обна­дё­живал: «Он жив». Мути­лось в голове, перед лицом выри­со­вы­ва­лась белая, прозрачная вуаль, приоб­ретая образ чело­века, знако­мого ему. В нём он узнал себя. Вдали, что-то осле­пи­тельно озарило двой­ника. Громко кричал: «Нет, нет, не уходи». Но голоса своего не слышал. Только внут­ренний голос: «Отпусти». Мета­мор­фоза свер­ши­лась, Дух приобрёл форму. Един­ство связи с Телом прерва­лось. Протя­нутая рука, удер­живая Тело, безжиз­ненно упала на мостовую. Дух безжа­лостно удалялся дальше. Безлюдная улица, рядом всхли­пы­ва­ющий мальчик дёргал за воротник Тело. Послы­ша­лись звуки сирены.
…Из тумана появи­лось очер­тание ворот. На ступеньках, по сторонам, стоят опрятно одетые создания. Справа – стройный юноша с красивым лицом, в белом костюме и шляпе. Слева – тот же юноша, но в чёрном, с тростью в руке. Дух посмотрел на них, поздо­ро­вался. Чёрный, сняв шляпу, кивнул:
– Добро пожаловать.
Белый держал в руках смартфон, посту­кивая по клавишам:
– Есть такой номер! Всё ясно. Значит так, сначала озна­комь­тесь с ожида­е­мыми местами. Потом прой­дёте по кори­дору до конца, а там вам укажут место вашего пребывания.
Ворота медленно стали раздви­гаться, юноша в Белом:
– Направо – Рай, налево – Ад.
Дух подошёл к ступенькам, оста­но­вился. Юноша в Чёрном, подмигнув ему, шепнул:
– Налево! Уверен, – тебе понравится.
Ворота за ними закры­лись. Справа ступеньки вели вверх, Слева – спус­ка­лись вниз, средние – прямо. Оба юноши посмот­рели на очередь. Белый:
– Что сегодня за день?
– Какое имеет значение? – ответил Чёрный.
– Очень много народу.
– Ну…, видимо массовая драка меж сосе­дями. Для меня это праздник. Всё равно надо работать.
Дух оста­но­вился в конце кори­дора. Посре­дине – небольшие весы. «О… видимо не туда попал?!» – подумал он.
Раздался громо­гласный голос:
– Туда, туда. Встань на чашу.
Дух встал, чаша весов пошла вниз. Сверху, медленно кружась, летело райское пёрышко, оно упало на другую чашу.
Чаша стала подни­маться, опус­каться и, наконец, обе оказа­лись на одном уровне.
Послы­шался голос:
– Вели­ко­лепно! Последнее время вас стало меньше. Твой пропуск.
В руке у Духа оказа­лась карта. Он стоял, долго думая:
– Простите, это пропуск в Рай?
– Ты заслужил! Десять запо­ведей мало кому удаётся испол­нить. Хоть молод, смог.
Вдруг Белому пришлось услы­шать то, что в много­ве­ковой прак­тике никому не приходилось.
– Да, но я хочу в Ад!
– Чего ты хочешь? В А.… д…?!
Вселенная вздрог­нула. Юноши в белом и чёрном отско­чили от трясу­щихся ворот: «Что там происходит?»
Повисла пауза. Громоглас:
– Это проти­во­речит небесным законам. Легче вдох­нуть в тебя новую жизнь, чем изме­нить тыся­че­летние правила.
Тишина. С комком в горле:
– Я сделал это всего один раз.
Дух стоял с опущенной головой, чувствуя свою вину, но был уверен в выборе.
– Иди, твори зло, будет тебе Ад.
Пропуск в руке воспла­ме­нился. Дух вдруг почув­ствовал ожог в пальцах. Бросил дого­ра­ющий пропуск на пол уже в своей комнате.

…В распах­нутые окна ворвался ветром звон коло­колов, развеял зату­ха­ющий пепел. «Каждый день эти коло­кола. Надоело». Закрыл ставни, закурив, пере­кинул сумку через плечо, напра­вился к двери. На ней – плакат: на фоне жёлтого костюма пальцы, обра­зу­ющие форму сердца. Плакат проколот дырами, в центре сердца торчит нож. Выдернув его, ловко крутанул в руке, сложил, опустил в карман. Улица. Группа ребят, поку­ривая и хохоча, бросали реплики прохожим. Из парад­ного вышел мужчина в кепке, натя­нутой на лоб, с сумкой на плече. Он затя­нулся и резко выдохнул дым стрелкой. Щелчком пальцев выстрелил окурок на мостовую. Руки в карманах. Напра­вился в сторону группы. Прегра­дили дорогу, окру­жили его. Главарь разгля­дывал с головы до ног:
– Да это наш интел­ли­гентик! Не знаешь правил?!
– Не знаю, и знать не хочу!
– Ишь какой прыткий, сейчас узнаешь! Полез в карман, но интел­ли­гентик уже приложил нож к его горлу. Вся орава отско­чила в сторону.
Подтянул за шиворот главаря к себе.
– Слушай, подонок, ещё раз увижу тебя и твоих засранцев здесь, будешь лежать на асфальте, понял?
Резким движе­нием полоснул ножом главаря по щеке. Всех будто ветром сдуло.
…Женщина с покуп­ками. В коляске плачущий ребёнок. Стар­шего держит за ручку, – тот норовит вырваться на дорогу. Она смотрит на мужчину, ожидая поддержки. Светофор открыл зелёный глаз.
– Ну, чего глазеешь? Наро­жала, вот и расхлё­бывай, – и перешёл дорогу.
Вече­реет. Пора домой.
…Коллега:
– Помоги?! Жена прибо­лела, а мне пацана из школы надо забрать
– Ты что ослеп, не видишь, компьютер выключил, мне тоже пора.
Вело­си­педная стоянка. Посмотрел по сторонам, щелчок, замок упал на землю. Въехал во двор, затор­мозил, достав из сумки бутылку, допил содер­жимое. Пустую отшвырнул в сторону. Звон разби­того стекла. Взглянул на свет пада­ющий из окна. В комнате мелькнул силуэт женщины. Свет погас. Стоя у двери, ковырнул ножом, она откры­лась. Пропал в темноте. Через неко­торое время женский крик:
– Помо­гите! Помо­гите, – голос стих.
Застегнул молнию брюк. На коленях всхли­пы­вала женщина. Закурил. Свет зажи­галки осветил его руки. На пальцах кровь. Обра­тился к женщине:
– Что это у тебя?
– Я – девствен­ница, – дрожащим голосом отве­тила она.
Слабый свет, пада­ющий на женщину, осветил черты её лица. Он не ошибся, – это была пожилая дама. Он быстро напра­вился к выходу. Но тут откры­лась дверь соседа. Рванулся по лест­нице вниз. Сосед подошёл к открытым дверям. На коленях – женщина с книгой в руках:
– Боже, прости, прости, прости!
Сосед в ярости закричал:
– Сволочи! Уже и старух насилуют.
Вышел во двор. Вдохнул свежий воздух. На лице сверк­нула улыбка: «Теперь уж точно получу нужный пропуск». Затя­ги­ваясь сига­ретой, услышал детский плач и знакомый голос:
– Сколько раз гово­рить тебе, за проход надо платить.
К его ногам полетел школьный ранец. Он взглянул на него, вроде, знакомый. Свистнул. В толпе возник главарь шайки:
– Всё в порядке, мы ведь пошутили.
Бывший интел­ли­гентик ударил ногой по ранцу и сказал пацану:
– Не болтайся поздно по улице.
Раздался выстрел. Он заша­тался, свалился на мостовую. Из окна неза­метно торчало дуло ружья, из него шёл лёгкий дымок. Тихо закры­лась ставня. В соседнем окне женский силуэт с книгой в руках. На мостовой скор­чи­лось тело мужчины. У изго­ловья плачущий мальчик:
– Дядя, пожа­луйста, не умирайте. Послы­ша­лась сирена машины…

Знакомые ворота. Как и прежде – оба юноши, в чёрном и белом.
Дух – юноше в белом:
– Значит так, – правила мне знакомы, пожа­луйста, без формаль­но­стей, просто, открой ворота.
Они медленно раздви­ну­лись. Дух посмотрел на юношу с тростью, и подмигнув ему вошёл в ворота. Они закры­лись за ним.
– Не очень-то вежливый!
– А мне он даже понра­вился, облик знакомый… Не могу никак его вспомнить.

Стоя у весов, Дух думал: «Теперь должно получиться».
Раздался голос:
– Это как весы покажут.
Дух уверенно подошёл к весам, встал на чашу, она пошла вниз, на лице Духа сверк­нула улыбка. Сверху, кружась и медленно паря, райское перо упало на пустую чашу. Спустя секунды – его чаша стала подни­маться. Сперва Дух расте­рялся. Всё выше, и выше пока чаши не оказа­лись на одном уровне, и замерли. Раздался голос:
– За последнее тыся­че­летие подобное помню только раз.
В руке появился пропуск в Рай.
– Не может быть! Я грешен. Весы ошибочны!
– Весы в порядке. Все совер­шённые грехи учтены.
Пауза.
– Все святые – в прошлом грешники.
– А..а… Старуха?
– Вот именно, старуха. Она моли­лась за тебя, так моли­лась, что мы не смогли ей отказать.

Последняя деревня

Порыв ветра ворвался в поме­щение, и распахнул ставни. Мужчина, с усами «щёточкой», в очках в круглой оправе закрыл окна, подтянув тяжёлые занавеси.
Раздался долгий, непре­рывный звонок. Он расте­рянно схватил трубку, услышав знакомый голос.
– Здрав­ствуйте, Иосиф Висса­ри­о­нович, – ответил он. – Я Вас слушаю!
Настала пауза. Стоя по стойке смирно, он внима­тельно слушал, время от времени кивая головой.
– Товарищ Сталин, готовые к отправке на фронт ново­бранцы две недели нахо­дятся на станции Бала­д­жары. Каждый день звоним в Грозный, когда же отправят поезд. Так точно, будет испол­нено. – Лоб покрылся испа­риной. – Сокра­тили продо­воль­ствие нефтя­никам, их ведь надо кормить. – Он руками прижимал трубку к уху, боясь пропу­стить слово. – Будет испол­нено! Спасибо, товарищ Сталин, и вам так же.
Раздался длинный гудок, но телефон всё ещё был прижат к уху. Медленно опустил он трубку на стол, затем положил её на чёрный ящик и замер. Глубоко выдохнул, достал из боко­вого кармана платок и протёр лоб, лицо и шею. Постоял пару минут, что-то обду­мывая, потом нажал одну из кнопок. Вошла секре­тарша с блок­нотом, он быстро сунул платок в карман.
– Мне Бала­д­жары, и това­рища Смир­нова в кабинет.
– Слушаюсь, Мирджавар Абба­сович, – она закрыла за собой дверь.
Снова раздался звонок. Он дёрнулся, но звук в теле­фоне уже был другим…
– Гусейнов, каково поло­жение? – Мужчина, на другом конце линии, видимо, подробно объяснял ситу­ацию. Он не дослушал. – Да, да, мне всё известно. Добро­вольцев отпра­вишь в сборочный пункт. Им скажут, когда прибыть.
В комнату вошёл сред­него роста, креп­кого тело­сло­жения русо­во­лосый офицер в военной форме и отдал честь. Мирджавар Абасович указал офицеру на стул.
– Сопляков – домой, пусть подрастут, – продолжал он теле­фонный разговор. – А то что скажут немцы? А этих готовь, через два дня будет поезд. Выполняй!
Вошедший офицер, держа фуражку на коленях, пере­жидал разговор.
Багиров зашагал по комнате. Ему было известно – всё, что проис­ходит в респуб­лике, пере­да­ётся в центр. Разговор надо провести так, чтобы он дошёл именно по адресу.
Он подошёл к Смир­нову, взглянул на него и перевёл взгляд в сторону стола.
– «Хозяин» звонил! – Сказал Багиров, краем глаза наблюдая за реак­цией Смир­нова. Тот невольно выпря­мился. – В конце нашего разго­вора и о тебе справ­лялся. – Смирнов побледнел, его левая щека нервно дёрну­лась вверх. – А как, мол, там наш товарищ Смирнов, довольны ли мы его работой? А я что, мог бы что-то другое сказать? Прекрасный граж­данин, вели­ко­лепный человек, со всей ответ­ствен­но­стью выпол­няет свой долг.
На лице Смирнов появи­лась еле заметная улыбка.
– Спасибо, товарищ Багиров.
– Не надо меня благо­да­рить. Я сказал, как есть.
Он подошёл к столу и сел. Только теперь Смирнов почув­ствовал какое-то облег­чение, их глаза оказа­лись на одном уровне.
Брови Баги­рова сошлись на пере­но­сице, отчего появи­лись глубокие морщины:
– Вот вопрос. Вам известна ситу­ация на станции Баладжары?
Смирнов кивнул.
– Этот вопрос я решил. А проблема Крыма вам известна?
– Так точно! До меня дошёл слух, – продолжал Багиров, – что неко­торые това­рищи в «руко­во­дящих этажах», которые вертятся у ног «Хозяина», подстре­кают его, чтобы нам насо­лить. До какой степени надо дойти, чтоб такое пред­ло­жить ему? Высе­лить бакинцев! Вы знаете, что он им ответил? – Багиров ловко направил на собе­сед­ника пада­ющий на очки свет, едва заметно прищурив правый глаз.
Смирнов улыбнулся:
– Товарищ Багиров, мне эта история известна. Он ответил: «Кто же в три смены нефть качать для фронта будет, твой народ?
Багиров именно это хотел услы­шать из уст офицера, уже смелее добавив, еле сдер­живая негодования:
– А теперь – эти! Сукин сын, Микон, и его подручный подка­пы­ва­ются под нас!
Смирнов посмотрел на рассер­жен­ного Баги­рова и махнул рукой:
– Вы не обра­щайте внимания. Он – человек Великий, и подоб­ного не допустит.
– Вот именно, вы это очень хорошо подме­тили – Великий! И поэтому я решил, вы и товарищ Гусейнов займё­тесь сбором ново­бранцев. Проверьте нане­сённые и нена­не­сённые на карту посе­ления, обра­тите внимание на жителей горных районов. Ещё, товарищ Смирнов, учтите посевные работы и сборы урожая, этим тоже надо кому-то заниматься.
– Не беспо­кой­тесь, товарищ Багиров. Вас понял. Всё будет выпол­нено, и ещё раз – спасибо.
За ним закры­лась дверь. Багиров распахнул ставни. В комнату ворвался бакин­ский ветер. Зако­лы­ха­лись тяжёлые зана­веси. Он глубоко вздохнул, обло­ко­тив­шись руками на подоконник, глядя задум­чиво на волну­ющие всплески Каспия.
Через пару дней обещанный поезд прибыл, все вагоны были запол­нены ново­бран­цами. Состав тронулся на север страны.
Смирнов и Гусейнов, которым пришлось объез­дить множе­ство районов респуб­лики, с помощью местных секре­тарей запол­няли журнал. «ГАЗ – 61» был весь покрыт грязью и глиной, его пасса­жиры, выходя из машины, стря­хи­вали с шинелей и фуражек пыль. Гусейнов посмотрел в журнал и с радо­стью произнёс:
– Это – последняя деревня.
Навстречу спешил местный партийный работник в кара­ку­левой папахе, неболь­шого роста, в заму­со­ленном пиджачке. За ним, стараясь не отста­вать, шёл пожилой мужчина с козлиной бородкой.
– Добро пожа­ло­вать в нашу скромную деревню! Вот список.
Смирнов взял его, и, прочтя фамилии, сморщил губы:
– Это всё? Двадцать пять человек?
– Деревня маленькая. Это все, что остались.
Подо­спел его пожилой спутник, поздо­ро­вался с гостями и пригласил их к себе отдохнуть.
– Отец, нам не до отдыха. Немцы под Сталин­градом, нам воины нужны. Есть ли по-близости другие деревни?
Смирнов старался уловить суть разго­вора, не понимая язык, заметил, что старик указы­вает рукой в сторону горы и, нахму­рив­шись, ждал от Гусей­нова перевод.
– Аксакал говорит – он слышал от своего отца, что там, в горах, есть ещё одна деревня, но сам он не видел ни деревни, ни жителей. Ещё он сказал, что на нашей машине мы сможем проехать пару кило­метров, а после – пешком.
– Вот что, Гусейнов, мы здесь задер­жа­лись. Пока день впереди, успеем туда и обратно, – поехали.
Они, сели в газик и трону­лись в сторону горы Баба-даг. Проехав пару часов по ухаби­стой мест­ности, они оказа­лись у подножья вершины.
– Ну вот, видимо, приехали!
Смирнов забрал из машины свой военный планшет и, пере­бросив ремень через плечо, добавил оптимистически:
– Приехали?
Гусейнов посмотрел в сторону гор, чьи много­чис­ленные холмы и вершины напом­нили ему волны Каспий­ского моря, и покачал головой:
– Ну, пошли.
Оба пото­пали по заросшей старой тропинке. Солнце медленно кати­лось в сторону гор. Возникли длинные тени.
– Надо бы лошадей взять в деревне… – пробор­мотал Смирнов.
– Аксакал сказал, что здесь с лошадьми не пройти.
Подняв­шись на холм, они оста­но­ви­лись и замерли, невольно залю­бо­вав­шись картиной, неве­домой рукой окра­шенной во всевоз­можные зелёно-голубые тона. Ослеп­ля­ющие лучи солнца медленно скры­ва­лись за верши­нами гор.
– Твою мать, – словно очнулся Смирнов, – далеко ли? Надо торопиться.
Внизу они оказа­лись довольно быстро, но их ожидала очередная преграда.
– Твой аксакал был прав, конь здесь бесполезен.
– Да, аксакал же – старец! – Смирнов уже караб­кался к следу­ющей вершине, за ним, едва поспевал Гусейнов. На гори­зонте появи­лась первая звезда. Природа поме­няла наряд на голубой.
Смирнов тяжело дышал.
– Слушай, а твой аксакал … не … сказал, как … долго идти?
– Сказал! – Прого­ворил с трудом Гусейнов, ему тоже очень трудно дышалось.
– Ну, и что?
– Долго!.
– Как долго?
– Очень долго!..
Так поко­ряли они одну за другой холми­стые вершины.
– Стоп! – Оба, не сгова­ри­ваясь, тяжело дыша, пова­ли­лись на землю. – Перекур. – Смирнов достал из запач­кан­ного кармана шинели пачку папирос, протянул Гусей­нову. Тот приложил руку к груди в знак благодарности.
– Началь­ство не любит папи­рос­ного дыма.
– Великий-то курит!
– Да, но он – Великий.
Смирнов чиркнул спичкой, отчего осве­ти­лось его также запач­канное лицо. Затянулся.
– Это правда! – Он посмотрел в сторону горы. – Вроде бы, рукой подать, там начи­на­ются кустар­ники, а дальше – не могу разобрать.
– Отец акса­кала расска­зывал: за грядами камней, у подножия горы, есть деревня.
Смирнов сделал очередную затяжку, указывая папи­росой в сторону горы:
– А не сказал ли этот, с козлиной бородкой, – прого­ворил он несколько злобно, – как назы­ва­ется эта деревня?
– Аксакал сказал, что его отец забыл.
Они спусти­лись с возвы­шен­ности и вошли в кустарные заросли, которые оказа­лись не только высо­кими, но с колюч­ками. Из этих джун­глей был слышен громкий мат на двух языках. Голоса то умол­кали, как будто случи­лось что-то непред­ви­денное, и только повто­ренная эхом ругань подтвер­ждала, что они ещё живы. Исца­ра­пав­шись так, что на лицах и руках местами сочи­лась кровь, они подо­бра­лись к скали­стой гряде. Остро­ко­нечные скалы напо­ми­нали сторожил, выстро­енных в ряд и обере­гавших гору от непри­я­теля. Из-за облаков появи­лась бледная луна. В долине вдруг послы­шался собачий лай. Смирнов оста­но­вился, прислу­ши­ваясь, на изму­ченном лице появи­лась улыбка:
– Слышал?
Гусейнов кивнул:
– Собаки!
Они заспе­шили, споты­каясь, устре­ми­лись в сторону лая. После скали­стого леса откры­лась высокая гора во всём своём величии, на треть покрытая снегом. У её подножия змейкой распо­ло­жи­лись дома. Окна слабо осве­щены, а из дымо­ходов вился дым.
– Аксакал говорил правду, но я не могу понять, как можно жить так далеко от цивилизации?
Труд­ности были позади, и путники в ободранных шинелях напра­ви­лись по едва заметной тропинке.
По подножью эхом катился собачий лай. Они оказа­лись на маленькой дере­вен­ской площади, осве­щённой луной, каза­лось, их ждала вся деревня. Неко­торые жители держали в руках керо­си­новые лампы. Появился мужичок, голова, усы и борода его свети­лись голубым светом. С улыбкой и с протя­ну­тыми руками он напра­вился в сторону Смирнова:
– Ай, саламу алекум, добро пожа­ло­вать! – И, поздо­ро­вав­шись, отошёл в сторону, с любо­пыт­ством разгля­дывая офицер­скую униформу, особенно голубые звёзды, блестели под лунным светом на погонах. Он обра­тился и к Гусейнову:
– Ай, саламу алекум, каких гостей нам Алах послал!
Послы­ша­лись голоса привет­ствий. Герои дня кивали в ответ. Старец поднял руку вверх, и все замолкли. Старик с голубой бородой повер­нулся к толпе.
– Рустам, сынок, возьми гочу*. Самира, займись чаем.
Неко­торое время разгля­ды­вали друг друга. Наконец Гусейнов промолвил:
– Война, отец, война.
В толпе зашу­шу­ка­лись. Старец опять поднял руку верх:
– Какая война, сынок?
– Война с немцами! Воинов наби­раем, отец.
– Разве война не закончилась?
– Нет! Продолжается.
– О… Какую весть ты принёс, сынок… Воинов наберём, наши молодцы – волков руками душат. Одного не понимаю, могли бы молодцов заранее подго­то­вить, почему свое­вре­менно нас Николай не предупредил?
Смирнов посмотрел на Гусейнова:
– О каком он Николае?

*Гочу – сорт барана, прино­си­мого в жертву.

Мир Джафар Аббас­сович Багиров работал учителем в деревне с 1917 г. В 1933 он стал преем­ником Влади­мира Ивано­вича Полон­ского. Был Первым секре­тарём ЦК Комму­ни­сти­че­ской Партии Азер­бай­джан­ской ССР почти 20 лет, до смерти Сталина 5 марта 1953 г. 17 июля 1953 г. по приказу Берия был снят в КГБ со всех долж­но­стей за критику, назвав Берию хаме­леоном и ужасным врагом партии и народа. Позднее был пред­се­да­телем Куйбы­шев­ского Мини­стер­ства нефтяной инду­стрии СССР. 13 марта 1954 был арестован и в 1956 г. казнён.

Тротуар

У входа в супер­маркет «ЛИДЛ», скре­стив ноги, укрыв­шись потёртым одеялом, сидел на картонной подстилке средних лет мужчина.
Рядом – свёр­нутый рулон напо­минал спальный мешок. Под капю­шоном, над заросшим лицом – светлые глаза без «мешочков» – непьющий. Он смотрел на засне­женные плиты, и медленно пока­чи­вался. Пешеход оста­но­вился перед ним, что-то бросил в бумажный стаканчик и быстро зашагал дальше.
– Данке, – не взглянув на пеше­хода, продолжал пока­чи­ваться Нищий.
Так сидел он с окаме­невшим лицом, пустым взглядом, просто глядя перед собой в никуда.
Рядом, послы­ша­лись обры­вочные шорохи, напо­ми­на­ющие шаги. Вдруг он замер. «Что-то знакомое, иногда надо закрыть глаза, чтобы ясно увидеть», – подумал он. Лёгкий ветер вско­лыхнул и закружил снег с плит. Широко открыв глаза, он посмотрел в сторону шороха. –
Сгорб­ленная, пожилая женщина. Рюкзак за спиной, каза­лось, давил её к земле. Подта­явший снег. Она осто­рожно двигала ногами, скребя снег, оставляя следы. Медлен­ными шажками прибли­жа­лась к супермаркету.
«Не успели улицу песком посы­пать, –прого­во­рила она. – Только б не упасть, только б не упасть. Надо было дома остаться. Нет, – на занятье пора, не пропус­кала школу, а теперь, тем более, надо изучать язык».
Ведя с собой разговор, она подбад­ри­вала себя, не обращая внимание на окру­жа­ющих. Внима­тельнно следила за шагами. Сделав очередной шажок:
– Айн…ц, гуд, цва…й, зер гуд…
Нищий подался телом вперёд, следя за пожилой женщиной.
Перед ним оста­но­ви­лась молодая женщина, державшая за руку заку­тан­ного мальчика:
– Ну смелее, брось монету в стакан.
– Но ведь это же не стакан, мама!
– Бросай, бросай, потом объясню. Холодно.
Мальчик опустил монету.
– Ну а теперь побежали.
Они быстро исчезли. Нищий, посмотрел им вслед и повторил за мальчиком:
– Мама! – Глаза его засве­ти­лись и повлажнели.
Он продолжил следить за старушкой. Глядя ей вслед, тихо произнёс:
– Мама, – потом громче – мама Белла, зай форзихт (будь осторожна).
Пожилая дама повер­ну­лась в его сторону, их взгляды встре­ти­лись, она, сделав следу­ющий шаг, поскольз­ну­лась и упала. Встать больше не смогла:
– Ой, всё-таки, упала.
Боль сначала не почув­ство­вала, смот­рела в серое небо, думая, что же ей теперь делать. Послы­шался скрежет тормазов. Выско­чили двое – шофёр, напо­ми­на­ющий Валуева, с чёрной, как сажа бородой и его друг. Подбе­жали к лежащей на снегу старушке. Она стала стонать. Попро­бо­вали поста­вить её на ноги, но послы­шался крик боли:
– Нет, нет оставьте меня, – по-русски сказала она, указывая рукой на покрытые снегом плиты.
Верзила, боясь причи­нить больше вреда, чем пользы, сказал другу что-то на своём языке. Тот вернулся к машине, принёс маленькую подушку, осто­рожно подложил её под голову женщине. Верзила вынув из кармана смартфон, мизинцем стал наби­рать номер «112»:
– Алло, алло! Слушай, брудер! Скорей, посылай машину, хорошая женщина упала, – прокричал он на плохом «немецком» и внима­тельно выслушал ответ. – Знаешь где Ляйп­ци­гер­штрассе, у Лидла? Скорее, брудер, мутерхен больно.
Нищий держит одеяло в руке, по щеке спешит слеза:
– Мама Белла, мама Белла, – твердит он, укрывая её одеялом.
У верзилы глаза нали­лись кровью, раздался грозный голос:
– Слушай, ты что, её сын? Как ты, сын, можешь в такой пагода мутерхен на улицу посылать?
Нищий продолжал причитать:
– Мама Белла, – теперь он распла­кался действи­тельно по-настоящему.
Пожилая дама, взмахом руки стара­ется привлечь внимание мужчин:
– Их нихт мама Белла, абер Белла, – и доба­вила по-русски, – откуда он знает моё имя?
Мужчины умолкли. Женщина опустила руку, её лицо искри­ви­лось от боли. У боро­да­того углы губ опусти­лись вниз, брови поползли вверх. Обра­щаясь к другу:
– Ты что-нибудь понял? – Тот пожал плечами.
– Она не мама, но Белла. А кто это мама Белла?
Женщина уже слабым голосом:
– Их нихт его мама. А зовут меня Белла.
Трое мужчин с грустью смот­рели на лежащую женщину.
Разда­лась сирена, рядом оста­но­ви­лась пожарная машина. Врач поста­вила диагноз: «Перелом ноги». Женщину поло­жили на носилки, пере­несли в машину». Санитар спросил:
– Чья подушка?
Шофёр протянул широкую ладонь, сгребая её:
– Одеяло, наверное, ваше?
Нищий, забрал одеяло.
Раздался голос пожилой женщины:
– Данке, данке, – махнула рукой, – Ой…, ой… больно.
Авто­мо­биль тронулся. Трое мужчин, стоя на обочине, пома­хи­вали удаля­ю­щейся пожарной машине с наклейкой «112».
Нищий посмотрел на бородатого:
– Она так похожи на мою маму Беллу.
Боро­датый, взяв одеяло, укрыл спину Нищему:
– Да, брудер. Мама – это всегда мама.

Берлин 04.04.2018

---