Молебен в честь возобновления Гетманата в Украине 29 апреля 1918 г.
«УКРАИНА БУДЕТ!.. »
Из воспоминаний
3
Читая теперь газеты, я часто встречаю в них указания на реакционную политику нашего правительства. Объективно рассуждая, я с этим совершенно не согласен. Уже только по своему составу видно, что в нем не было никакой реакционности. Все министры кабинета были деятелями Временного Правительства. То, что министры подвергались атакам справа, то, что в провинции попадались люди, действовавшие, особенно в первое время, реакционно, не подлежит сомнению, но то, что все направление и дух правительства от этого страдали, так это – сознательная выдумка.
Мы задались целью провести демократические реформы, так же, как и аграрную. Я и теперь считаю, что дальше нельзя было пока идти. Впрочем, мы уже видели несколько примеров, из которых последний: Киевская Директория, которая просуществовала в Киеве не больше трёх недель, покатилась в сторону большевизма, не удержавшись на позициях разумного социализма. И так будет у нас впереди еще очень долго, что бы ни говорили и наши, и западные социалисты, занимающиеся благополучием Украины. Во главе министерства промышленности стоял председатель Одесского Биржевого комитета Гутник, человек очень умный, мне рекомендованный, на которого я возлагал большие надежды. Но фактически он ничего не сделал. У меня был ряд проектов. Неоднократно я говорил о них Гутнику. Он все обещал, но ничего не предпринимал. А мог бы, так как и времени, и знаний, и людей у него было достаточно. Не нужно забывать, что, убегая от прелестей коммунистической жизни, к нам на Украину съехалась масса торгового коммерческого народа, полного энергии и желания работать. Стоило только министру дать толчок, и частная инициатива заработала бы. Но этого я не наблюдал. Люди, приехавшие для того, чтобы заняться здоровым делом, не находя отклика, или ничего не делали, или же пускались в спекуляции и тем самым наносили колоссальный вред стране. Я просил Гутника насколько возможно больше демократизировать промышленность, считая, что это у нас теперь один из наиболее важных вопросов, но он ничего не сделал.
У нас расхищали торговый флот, а также часть судов коммерческого типа, принадлежащих морскому ведомству и не нужных ему. Мировая война шла к концу. Был целый ряд проектов составить общество с полуправительственною, получастною инициативою и с такими же капиталами для эксплуатации этих судов. Теперь, когда весь мир страдает от недостатка транспортных судов, такое общество принесло бы громадную пользу Украине. Гутник говорил: «Да, да», – и ничего не делал. В конечном счёте я был очень доволен, когда его заменил Меринг. Я думал, что в Гутнике, как в еврее, я найду настоящего коммерческого человека с инициативой, но ошибся; он не принёес пользы ни Украине, ни своим компатриотам, о которых, видно, тоже не заботился.
В первое время кроме организационной работы, которая требовала много времени, был церковный вопрос. Из-за него в первые дни Гетманства я попал в ужасное положение. Я был к нему очень мало подготовлен, а разбирать это сложное дело и вести политику этого вопроса пришлось мне. Я шёл осторожно, ощупью среди хора нареканий справа и слева.
В жизни Украины этот вопрос имеет громадное значение. Обстановка была такова, что одновременно с установлением Центральной Рады образовалась Церковная Рада. В эту Церковную Раду вошли разнородные элементы: несколько либеральных священников украинцев, находящих, что на Украине духовенство находится под гнетом высшего церковного духовного управления, и что необходимо впредь все высшее духовенство назначать из украинцев; несколько расстриженных священников и выборные люди, далеко не всегда представляющие из себя деловой и рассудительный элемент; также несколько солдат.
В таком составе Церковная Рада представляла из себя революционное учреждение, не считающееся ни с церковными канонами, ни с правами, сочувствующее всяким переворотам, а если нужно, то и насилиям. Это учреждение повело решительную борьбу с высшим духовенством на Украине, почти сплошь велиiкорусским. В украинском вопросе оно стояло за украинизацию Церкви, за богослужение на украинском языке, а, главное, за отделение Украинской Церкви от Московской; другими словами, за автокефалию. Последнее, кажется, предполагалось объявить при помощи украинских штыков, а если нужно, то и пригласить к себе на Собор Константинопольского и Антиохийского патриархов.
Еще при Церковной Раде собрался Украинский Церковный Собор, в который целиком вошла Церковная Рада, имевшая там главенствующее значение. Но в январе пришли большевики – и Церковному Собору пришлось немедленно разъехаться. Затем, с водворением Центральной Рады, в феврале месяце Церковный Собор был восстановлен и начало его заседаний было назначено Центральною Радою и, кажется, на 5 или на 6 мая.
Но тут произошло следующее: еще зимою митрополит Владимир был зверски убит в Киево-Печерской Лавре. Управлял митрополией временно Киевский Преосвященный Никодим. Необходимо было назначить нового митрополита. На этом особенно настаивал Никодим. Конечно, он не выносил даже имени Церковного Украинского Собора и Церковной Рады, наделавших ему столько хлопот. Он и его сторонники боялись, чтобы на место митрополита не попало лицо, которому бы симпатизировал Украинский Церковный Собор. Поэтому-то и большинство архиереев не желали созыва Собора. Они доказывали, что Собор незаконный. Украинцы же, члены Собора и Церковной Рады, большими депутациями являлись ко мне. Одни доказывали, что невозможно и чуть ли не преступление собирать Собор; другие же, наоборот, находили, что не собирать Собор – значит пренебрегать интересами украинского народа. Это значит, что архиереи будут по-прежнему жить и глумиться над маленьким местным духовенством и т.д. Первые с пеною у рта и большим озлоблением говорили, что Украинский Собор ведёт к Унии; вторые с пеною у рта доказывали, что Собор ничего общего с Униатством не имеет, что, наоборот, проникновение Униатства возможно из-за архиереев, действующих только насилием и стоящих очень далеко от сельского духовенства и народа. Я решил, что Собор должен состояться. Я исходил из той точки зрения, что впервые собравшийся Собор, в том же составе, Московский патриарх и архиереи считали каноничным и даже законным. На каком же основании я мог его теперь запретить?
Конечно, я не хотел разрыва с высшим духовенством и поэтому решил при удобном случае с ним переговорить. В то время, не зная еще направления общей политики и насколько я сумею удержать её в своих руках, я очень боялся, как бы не произошёл церковный раскол, если не найдутся пути к лёгкому разрешению этого вопроса. Я допускал появление у нас двух Церквей: Московской, к которой примкнул бы почти целиком Киев, и Украинской, вкрапленной почти по всей территории Украины. Первоначально я хотел отложить начало заседаний Собора. Это было мне на руку, так как у меня было бы время основательнее ознакомиться с глубокою сущностью этого вопроса и со всеми его тайными пружинами. Но время не ждало, необходимо было назначить митрополита, да и украинцы особенно настаивали на созыве Собора. Почему они настаивали, я понять не мог, так как было ясно, что они провалятся. Слишком уж они были слабы, но они, видимо, этому не верили, переоценивая свои силы, и почти ежедневно являлись ко мне депутациями с этою настоятельною просьбою. Великорусское духовенство хотело и добилось, что на епархиальном Киевском Соборе был избран Харьковский преосвященный Антоний. Несмотря на обращение Совета Министров к патриарху Тихону, в котором правительство просило его войти с ним в соглашение по поводу назначения митрополита, патриарх ответил уклончиво, но все-таки назначил Антония на Киевскую митрополичью кафедру. Я думаю, патриарх, при всем моем глубоком уважении к нему, в этом деле был не прав. Но дело было сделано, и пришлось искать другой выход.
Я пригласил 13 епископов и решительно потребовал назначения срока созыва Собора. Они согласились. Созыв назначен был, если не ошибаюсь, на 7-е или 14-е июня. В Совете Министров было решено, что, ничего не имея против назначения преосвященного Антония митрополитом Киевским, правительство передаст вопрос об его окончательном признании таковым Церковному Собору. Пусть сам народ решит это дело, близкое сердцу всякого православного. Митрополит Антоний был в курсе всех этих осложнений. Он, человек безусловно большого ума, написал мне с большим достоинством письмо, в котором признавал мою власть, и приехал в Киев. Я принял его с подобающим почётом, ясно ему сказав, что он принят мною не как митрополит Киевский, а как Харьковский, впредь до решения Собора, который открывал свою деятельность через несколько дней.
Как все там произошло, я не вдаюсь в подробности, но через несколько дней в Софийском соборе в моем присутствии было торжественное служение. Было сказано несколько прекрасных проповедей, в том числе митрополитом Антонием, и в результате Собор утвердил назначение высокопреосвященного Антония митрополитом. Мне пришлось с ним довольно часто видеться, и я считаю себя обязанным несколько остановиться на этой выдающейся личности. Но прежде всего я хотел высказать мнение, которое я себе составил по поводу церковной распри, угрожающей одно время сильно разгореться у нас и неизвестно к чему приведшей бы.
Лично я – глубоко верующий православный христианин и бесконечно привязанный к нашему православию, но без искреннего сожаления я не могу смотреть на то, во что обратилась наша Церковь из-за возмутительной политики, которую вела старая правительственная Россия по отношению к ней. Вера задушена, все живое, светлое в нашей религии убито, осталась какая-то мертвяще холодная обрядовая сторона. Во главе Церкви стояли и стоят до сих пор чиновники. Я знаю, что патриарх Тихон – выдающийся человек по своему уму и духу, но он далёк нам, украинцам, а главное, между нами и им барьер в лице тех же прежних архиереев и всех их присных. Вообще, я верю, что Россия возродится, но возродится только на федеративных или широко автономных началах. Точно так же и Церкви нужна децентрализация и децентрализация широкая. Нужно, чтобы положительно все церковные дела решались у нас, связь с Московскою Церковью должна быть духовная в лице патриарха. Нужно, чтобы высшее духовенство назначалось из местных людей, нужно воскресить православие, разжечь наши сердца любовью к вере, как было у нас в старину, а это возможно только тогда, когда люди, стоящие во главе, будут сами жить интересами народа и близко к нему стоять. Среди теперешних иерархов очень много почтенных людей; но каким образом человек, родившийся и всю свою жизнь пробывший, скажем, в Калужской губернии, может воспринимать среду и особенности населения Подольской губернии? Духовное различие между калужским жителем и волынским такой иерарх, обыкновенно, объясняет стремлением к Униатству или тайною работою последнего. А это далеко не так. Все мировоззрение жителя севера или юга совершенно различно. Ему не нравится великорусский архиерей, но это совсем не значит, что он тянется в Унию. Последняя делает у нас на Украине большие успехи. Эти успехи временные, они не прочны. Я убеждён, что они только и возможны ввиду того разлада, который существует у нас в Церкви.
Сельское духовенство необходимо поднять, перевоспитать eгo. Но эти пришлые люди, стоящие во главе Церкви, не в состоянии сделать этого. В этом отношении я вполне согласен с украинцами, но они хотят автокефалию, а я этого положительно не хочу. Не говоря уже о том, что автокефалия может создать церковную распрю у нас в народе, так как далеко не все не только не хотят автокефалии, но даже и автономии Украинской Церкви. К тому же в данное время у нас нет людей, вполне подходящих, чтобы дать Церкви при автокефалии должное направление. Но распространение у нас Униатства, действительно, является опасностью.
Униатство большая сила. Граф Шептицкий, человек чрезвычайно умный и ловкий, пользуется всяким удобным случаем для добывания себе прозелитов. Я читал распространяемые им листки. Они чрезвычайно ловко составлены. Он умеет захватить украинца и душой, и телом, играя на национальном чувстве и любви к Украине. Недаром он все более и более импонирует нашей украинской молодёжи. Вот если бы наше высшее духовенство в этом отношении брало с него пример, я думаю, мы бы все пылали любовью к своей вере. Несчастье также и в том, что и в социальном отношении наше высшее духовенство не подходит к народу, который ему приходится пасти. Ведь оно почти сплошь черносотенное в полном смысле этого слова. Черносотенство украинцам не годится, это не в их натуре. Митрополит Антоний, как я уже писал выше, безусловно умный человек, не сумел привязать к себе свою паству. При всем его уме он уже слишком самодержавного направления, что опять-таки не годится у нас, так как народ наш, действительно, убеждённый демократ. С митрополитом Антонием я был с виду в хороших отношениях и совершенно не разделял его взглядов. Собственно говоря, он тоже черносотенец старой школы и ничего другого, кроме как посадить в тюрьму, расстрелять, обратиться за содействием в полицию для воздействия на массы и утверждения православия не имеет. Скажу откровенно, что создать тёплую церковную атмосферу он не может. Слава Богу, что на патриарший престол был избран преосвященный Тихон. Он десятью головами выше Антония, который, как мне передавали, являлся тоже кандидатом на это высокое избрание. Если бы я хотел что-нибудь лично для себя, то с митрополитом Антонием я мог бы великолепно сговориться. Помню, как он думал найти во мне слабые струнки и чуть ли не с первого дня намекал, что нужно непременно устроить что-нибудь вроде коронации. Я это отклонил. Он удивился.
Среди епископов не было полного единодушия. Преосвященный Евлогий, митрополит Владимир Одесский – все эти люди совсем различного типа. Среди них выделялся митрополит Антоний: он всех своих подчинённых умел держать в руках.
Министр Зиньковский, человек очень мягкий, совершенно не знал, как ему быть с митрополитом Антонием, который все настаивал на своём и ненавидел и министерство, и министра. Митрополит говорил мне:
- Вы, пан гетман, остерегайтесь кутейников! Это народ неверный.
Иначе как кутейником, он Зиньковского не называл. Был один вопрос, в котором Антоний, по-моему, был вполне прав.
Он был против богословских факультетов при наших университетах и считал необходимым направить все усилия на достижение более высокого уровня обучения студенчества Духовной Академии. Я был с ним согласен, что создание этих богословских факультетов при нашей теперешней церковной разрухе преждевременно, если не вполне излишне. Василенко тоже разделял мнение Зиньковского о необходимости этих факультетов, но все это осталось лишь на бумаге.
Совету Министров пришлось потратить много времени в министерстве земледелия на урегулирование двух вопросов, не терпящих отлагательства. Первый состоял в том, что еще во время Рады фельдмаршал Эйхгорн издал приказ, по которому урожай со всех засеянных полей, захваченных у частных владельцев, являлся достоянием посеявшего. Этот приказ меня всегда удивлял, указывая, как мало немецкое Оберкоммандо считалось с бывшим правительством Рады, если вмешивалось в такие дела. Как бы там ни было, когда собственность была восстановлена, этот вопрос потребовал разрешения, но тут произошёл целый ряд инцидентов. С одной стороны, занявшие поля заявили, что есть приказ и урожай принадлежит им; с другой, крестьяне-собственники говорили, что этот приказ их разоряет, потому что вопрос не столько в деньгах и в зерне для продажи, сколько в соломе для подстилки скоту и в семенах для посева. Немцы же, соглашаясь в душе с правильностью взгляда о необходимости пересмотреть этот вопрос, тем не менее торжественно заявляли, что приказ германского фельдмаршала не может быть изменён. На все это было потрачено много времени, но в результате все же пришли к заключению оставить урожай в пользу захватчиков, а собственникам земли выплачивать известную долю деньгами и давать известное количество семян для посева и соломы для подстилки. Было еще несколько законов относительно арендных земель.
Очень волновавшийся Союз Хлеборобов обратил внимание Сове
та Министров, главным образом, на вопрос о купле и продаже земли. В моей Грамоте собственность была восстановлена. Нотариусы со всех концов Украины начали бомбардировать министра юстиции запросами, можно ли утверждать сделки на землю. Этот вопрос вызвал аграрную реформу.
По существу, аграрная реформа стояла уже на очереди к рассмотрению, о ней также говорилось и в моей Грамоте, но на её проведение в жизнь требовалось очень много времени и подготовки. Так или иначе, нужно было предварительно наладить правительственную машину, сформировать министерства, иметь свои правительственные органы на местах, а для всего этого необходимо было время. Теперь же на очереди стоял немедленный ответ нотариусам. Было бы легко ответить утвердительно и на этом успокоиться, но, с одной стороны, нужно было показать народу, что у правительства не только на словах, а и на деле, есть стремление увеличить земельную площадь, принадлежащую мелким собственникам; с другой стороны, желание всячески препятствовать повышению цен на землю при распродаже её селянам, заставили правительство издать закон, по которому всякий крупный участок земли может быть продан полностью исключительно лишь в Державный Земельный Банк или селянам, причём в последнем случае участок должен быть не больше 25 десятин. Многие селяне были благодарны. Помещиков этот закон стеснял. Колокольцев, как я писал выше, очень много работал, да и было над чем. Такого министерства, какого бы он хотел, не было и в помине. Земля вернулась к законным собственникам. Касающиеся земли принципы, положенные в 3-й Универсал Центральной Рады, были отменены. Весь штат служащих состоял, главным образом, из социал-революционеров, которым новое положение вещей совсем не нравилось. Поэтому начавшийся саботаж еще больше увеличивал трения между министром и его подчинёнными. Колокольцев, хотя и уроженец Харьковской губернии, не говорил по-украински, но в смысле преданности делу создания Украины был непогрешим. Служащие министерства, ссылаясь на то, что он якобы не украинец, как они, обвиняли его в преследовании украинцев. Дело зашло очень далеко. Его распоряжения не исполнялись некоторыми чиновниками. У него же в министерстве, как оказалось, печатались возмутительные прокламации с призывом не исполнять его распоряжений и т.п., одним словом, происходил форменный саботаж. Тогда Колокольцев принял самостоятельно решительные меры: в Центральном управлении он отстранил от должности всех чиновников и набрал новых. Скандал получился громадный. Принципиально Колокольцев был прав: или должен был продолжаться прежний хаос, и тогда положительно нельзя было бы ничего провести в жизнь, или же нужно было принять крутые меры. Я находил, что в то время можно было бы сделать некоторую дифференциацию между служащими и не так уж огульно удалить всех. Скажем, например, чем были виноваты машинистки, не принимавшие никакого участия в этом деле и временно оставшиеся без куска хлеба. Ко мне повалили депутации. В некоторых других министерствах в знак протеста начались забастовки, впрочем, быстро закончившиеся. В результате Колокольцев не отменил своего распоряжения, но невиновных принял обратно.
Как трудно было сразу что-нибудь двинуть на Украине, доказывает хотя бы такая мелочь, тормозившая дело: когда я хотел усилить работу министерства по выделению селян на отруба, так как ко мне постоянно приходили люди и просили их скорее разверстать, землемерных инструментов оказалось всего около тысячи на всю Украину, да и тех не хватало. Мы заказали в Германии новые, но сколько времени ушло на это! Я мог бы привести много других подобных случаев.
С первых же дней я приказал начать разработку нового аграрного закона, но для этого нужны были какие-нибудь статистические данные. В министерстве таковых не было, и снова надолго произошла задержка. Новые данные пришлось добывать на местах. Но Колокольцев человек был решительный и энергичный и рьяно взялся за дело. Кроме того, он был искренне предан идее проведения аграрной реформы на разумных основаниях. Я верил, что с таким помощником я сумею разрешить этот коренной вопрос нашей политики, несмотря на все противодействия крупных собственников.
Мастер класс от полковника. Павел Скоропадский демонстрирует кавалерийскую сноровку. 1910 г.
Мне хочется подробнее остановиться на одном учреждении, которое для всех правительств являлось камнем преткновения. Такой гений, как Наполеон, на нем провалился в конце концов. В первые же дни Гетманства ко мне пришёл Гижицкий, который хотя и был только державным секретарём, но все же не мог постоянно не вмешиваться [в то], что его, собственно говоря, не касалось.
Нам, пан гетман, необходимо иметь свою разведку, мы ничего не знаем. Нужно, чтобы вы были постоянно осведомлены, что происходит внутри страны, получая сведения не только из министерства внутренних дел, но и от собственного органа. Кроме того, масса людей, которые не сочувствуют перевороту, могут произвести покушение. Наконец, может быть подготовлен переворот, а мы об этом и ничего знать не будем до последней минуты. При первом же свидании с Лизогубом я переговорил с ним по этому поводу. Решено было, что вся агентурная часть будет сосредоточиваться в министерстве внутренних дел, но в так называемом «особом отделе штаба Гетмана» будет вестись агентура, обязанностью которой будет следить за всеми лицами и партиями, готовящими покушение на меня и вообще стремящимися к перевороту. Чтобы не было разногласий и ссор между этими двумя учреждениями, было решено все сведения, получаемые в особом отделе, также передавать Лизогубу после доклада в министерстве внутренних дел, но при этом я сказал Лизогубу:
Федор Андреевич, этот отдел мне не нужен. Я доверяю Вам, и Вы великолепно можете справиться с делом в Вашем департаменте Державной Барты, но я настаиваю на создании особого отдела потому, что времена изменчивы. Вы, может быть, впоследствии не будете министром внутренних дел, и я решительно не хочу, чтобы меня осведомляло исключительно одно лицо. Может статься, в виду политических соображений мне придётся иметь дело с министром внутренних дел, которому я не буду доверять так, как Вам. Поэтому эту связь между особым отделом и Вами я учреждаю лишь временно и удерживаю за собой право прервать ее, когда буду иметь человека, заменяющего Вас.
Так и было решено. Следовательно, департамент полиции, так называемый департамент Державной Варты, во главе с бывшим товарищем прокурора Виленского окружного суда Аккерманом был учреждён. В очень недолгий срок эта должность была замещена Шкляревским, но потом ввиду каких-то недоразумений, теперь не помню каких, он был назначен на должность чиновника особых поручений при министерстве внутренних дел, а на его место – Аккерман. Начальником же особого отдела был также бывший товарищ прокурора Бусло. Оба они были честные люди, но полиция тем не менее была далеко не на высоте. Я думаю, что при тогдашних условиях было почти невозможно ориентироваться в той сложной политической обстановке; уже одно присутствие немцев очень осложняло работу. Нужно было, по крайне мере, я так сам делал и требовал того от других, стараться тонко разбираться, где действительно дело принимало опасный оборот для правительства и для меня, а где это было просто, как у нас всегда полагалось по отношению к власти, фрондирование, пустая оппозиция, дальше разглагольствования не идущая.
Если взять картину, которая тогда рисовалась полиции, то получится следующее: русский большевизм, пустивший глубокие корни по всей Украине, главным образом, с лёгкой руки Раковского, председательствующего мирной комиссии по установлению соглашения с большевиками во всех спорных вопросах. Конечно, в теснейшей связи с северными большевиками были наши украинские. Затем уже шли русские социал-революционеры и социал-демократы и их украинские сотоварищи.
Различие программ не мешало, чтобы во многих отношениях тактика действий этих партий, особенно социал-революционеров, нисколько не отличалась от действий большевиков. Затем на свет выступали великорусские партии, особенно беспокойным был Союз Русского Народа. Малый по численности и слабый по влиянию, он брал своим нахальством. Кадетская партия играла в Киеве незначительную роль, но набежавшие со всех сторон России различные деятели этой партии сразу приподняли её дух. Конечно, они не пропагандировали вооружённого бунта, но своей разлагающей проповедью и постоянной критикой, не будучи при этом осведомлёнными в достаточной степени, поддерживали антиправительственные элементы.
Затем немалую роль играли как великорусские националисты, так и различные политические польские партии. Первые были против лозунга «Украина», вторые вели свою собственную линию. Тут имела большое значение ненависть к немцам, а попутно и к нам. Войдя в сношения с эмиссарами Антанты, желавшими больших беспорядков на Украине, в результате которых немцы не получили бы никакого продовольствия, эти господа тоже стремились восстановить народ.
Затем существовала агитация против меня. Эта пропаганда исходила от Униатов и Венского двора, выставляющих в гетманы кандидатуру эрцгерцога Вильгельма, молодого человека, основательно подготавливавшегося к своей роли, так как он изучил украинский язык, ходил в украинской рубашке и своим поведением привлекал на свою сторону украинцев шовинистического оттенка.
Старая Центральная Рада, разбрёдшаяся по всей стране, вела усиленную агитацию против Гетманства.
Немцы всячески поддерживали новое правительство, но австрийцы вели настолько неопределённую политику, что мне приходилось лично по этому поводу просить объяснений от графа Форгача, в скором времени сменившего Принцига, и особенно князя Фюрстенберга, часто заменявшего Форгача.
Протофис (промышленность, торговля, финансы и сельское хозяйство) представлял из себя далеко не такую серьёзную силу, каковою он пытался себя выставить. Но в смысле своих замашек и желания играть роль, можно было предположить, что он действительно представлял собою всю промышленность и торговлю, и финансы, и сельское хозяйство на Украине и держал их в руках. Земельные собственники и Протофис старались всячески заставить меня проводить их политику.
Кроме того, в Киеве сосредоточилось громадное количество преступных элементов, прикрывающихся всевозможными партиями, а на самом деле не состоящих в них. Эти люди пакостили и творили всякую мерзость ради личных интересов. Правительственным органам было чрезвычайно трудно разобраться во всех этих партиях, с одной стороны, с другой – что уже положительно требовало громадного труда и таланта – уметь разобраться, где преступление, а где просто болтовня против правительства. Если принять в соображение, что агентов особого отдела, которым можно доверять, было очень мало, то не нужно удивляться, что иногда факты получали совершенно не то освещение, которое необходимо было им придать. Всякие мелкие события политической жизни представлялись мне Вартою заслуживающими особого внимания правительства и моего, хотя, в сущности, это были пустяки. В других случаях не обращалось серьёзного внимания на то, что впоследствии разрасталось в серьёзную заботу правительства.
Последние годы анархии научили всех, занимающихся конспирацией, умело вести свои дела. Что до правительства, – да нечего греха таить – и меня, то несмотря на обвинения нас в реакционности, мы были слишком большими законниками и всегда требовали точных фактов тогда, когда нам представляли лишь косвенные доказательства. Поэтому немудрено, что антиправительственные элементы находили пути для продолжения своей работы. Но и Игорь Кистяковский, и оба начальника полиции не разбирались в политике, особенно в украинских вопросах.
После разгона Центральной Рады все её члены и имеющие к ней отношение не успокоились. Они разъехались по местам и сразу воспользовались тяжёлыми условиями, в которые было поставлено новое правительство, чтобы всячески его дискредитировать; например, только одна немецкая оккупация объяснялась народу как союз великих панов, выбравших Гетмана и приведших немцев, чтобы отнять у народа землю. Исполнение договора о предоставлении немцам хлеба объяснялось народу как продажа правительством украинского народного богатства ради личных выгод министров и Гетмана. Делалось, конечно, это очень ловко. Местные власти таких «страдателей за народ» арестовывали. Сейчас же поднимался крик, что сажают невинных. Были факты, но редкие, когда людей арестовывали без достаточной вины. Такие случаи доходили до меня, и я приказывал этих людей освобождать. Но все эти отдельные случаи – капля в море по сравнению с тою массою действительно виновных в стремлении свергнуть Гетманство и снова ввергнуть страну в анархию, в которой она находилась и до, и после нас.
Правые черносотенные партии безобразничали. К ним, к сожалению, примыкала часть офицерства. Эти правые были просто озлоблены, что никакой роли не играли, и вели работу в пользу монархии. К ним же присоединилась масса, которая, глядя на разложение России, действительно скорбела и в Гетмане, и в его правительстве видела лишь изменников русскому народу. Над всеми этими партиями крикливо летали так называемые деятели старой России всех направлений и оттенков, так или иначе желавшие играть роль. Среди них были очень почтенные, но они терялись в хоре какой-то необъяснимой злобы или равнодушия к нашему делу. Я неоднократно пытался с ними сговориться, но это было безрезультатно. Недаром Краснов при свидании как-то мне сказал:
Ох, уж эти общественные деятели, они все погубят!
Я думал тогда, что это не касалось меня, но вижу, ошибся. Сколько пользы эти люди могли бы принести, если бы, во- первых, они сами сговорились .и выработали у себя внутреннюю дисциплину; во-вторых, если бы они вдумчиво относились к существующим в России силам, которые что-то творили, и не требовали обязательного исключительного проведения в жизнь их планов. Эти планы они обыкновенно вырабатывали без достаточных оснований, так как не знали всех тех условий, в которых протекала жизнь страны. Общественные деятели, среди которых, повторяю, были очень известные не только у нас, но и за границею, конечно, многим импонировали. Они влияли на министров, на немцев и на представителей Антанты, особенно сильно на последних. Общественные деятели имели большие связи в высших кругах Киева. Если б они решительно помогли мне и правительству, а не стали оппозицией или же, в лучшем случае, критиками, моя задача была бы значительно облегчена. Они совершенно не догадывались, что идея Украины существовала не только среди кучки немецких агентов, но и среди народа, в котором её укрепила революция. Если бы они подошли к вопросу Украины непредвзято, если бы они на украинских деятелей смотрели не свысока, а, познакомившись с ними, узнав их требования, указали бы свои, из этого обмена мнений могла бы получиться большая польза для
общего дела. Но этого и в помине не было.
Украины не нужно. Вот придёт Антанта, и Гетмана, и всей этой опереточной страны не будет, – таково было их мнение.
При всем моем уважении к отдельным личностям из этой среды я должен сказать, что теперь никто из тех, кто был тогда на Украине, а также и тех, кто заседает в Париже, никто из них не способен выдвинуться и сделать что-нибудь для России. Это люди, все еще живущие старыми понятиями, люди с предрассудками. Не они вытащат Россию из той ямы, куда она попала. Не вытащат её также и наши вожди социалистических партий: они уже производили свои эксперименты. Это люди тоже конченые. Если о наших общественных деятелях еще говорят, то это лишь в силу инерции или ввиду их личных стремлений, чтобы о них говорили. Несомненно, что в конце концов должны отыскаться новые люди с новыми мыслями, чувствами и с новой энергией. Где они? Я их не вижу, но они придут. Что же касается нынешних общественных деятелей, то для меня нет сомнения, что эти люди пройдут для России бесследно. Я внимательно следил за их работою в Киеве.
Чем больше я вникаю в пережитое мною на Украине, тем более я прихожу к заключению, что народ не виноват во всех ужасах, которые мы пережили. Я совершенно не увлекаюсь народом, и когда мне недавно рассказывали с умилением об одном бедном генерале, умиравшем в каком-то лагере для военнопленных, и об одном солдате, трогательно за ним ухаживавшем, я – грешный человек – не пролил слезы, а подумал, что наверняка солдат рассчитывал получить что-либо за свои хлопоты или от самого генерала, или от его родственников. Несмотря на отсутствие всякой сентиментальности по отношению к нашему народу, меня всегда глубоко оскорбляет, когда я слышу, особенно здесь, за границею, нелестные отзывы о том самом народе, который в известных условиях способен более, нежели любой западноевропейский народ, проявить чувство глубокой христианской любви и самоотречения. Я видел на какие зверства и нерусские способны, когда народ сбит с толку, когда анархия всплывает на поверхность общественного моря. Теперь в России большевизм, народ попал в руки сумасшедших идеалистов и громадного числа всяких иностранных и уголовных элементов. Но кто в этом виноват? Наш забитый народ безусловно не виноват.
Виновата наша интеллигенция всех оттенков и направлений.
Одни без всякого знания народа, без научного организаторского опыта, благодаря зависти ко всему выше их стоящему или же из-за какого-то пошлого сентиментализма с громадной ни на чем не основанной самоуверенностью решили облагодетельствовать народ; другие, не желающие ни на йоту поступиться своею выгодою, тянут его в другую сторону. В результате все более мягкое выкидывается из обихода, и остаются всего лишь две полосы: большевизм слева, в который переходят все учения наших социалреволюционеров и социал-демократов, и большевизм справа, который теперь тоже хотя и в загоне, но при первом же удобном случае воспрянет духом не хуже своего антипода. Все остальные партии болтаются без всякой поддержки в народе и все более и более отрываются от него. Одна из причин такого явления состоит в незнании народа, его настоящих жизненных, экономических, разумных домоганий, в слабом подражании Западу и в боязни показаться мало либеральными. Если бы эти средние партии левой группы отбросили бы вечное самодовольство, рисование своим либерализмом, если бы они хотели действительно жертвовать собой для народа, а не для приобретения популярности, они нашли бы дорогу, как подойти к народу с программой действительно жизненной. Партиям, кроме того, нужно было бы привить себе еще способность отрешиться хотя бы отчасти своих выгод. Ведь в конце концов все эти кадеты хотя и готовы идти на очень широкую аграрную реформу, потому что у большинства из них нет собственной земли, или она мало их интересует, а, например, уже в промышленности или финансовых вопросах они никаких уступок не признают, находя для этого всегда отговорки. Я на Украине хотел сближения этих рядом стоящих умеренных партий, но в этом мне удалось достигнуть очень малого. Может быть, только со временем я чего-нибудь добился бы.
