Персонаж рассе­яния

Ещё вчера были задорно-вихра­стые. Пылкие. Клялись детиш­ками, старич­ками и… Сам смор­кался, когда дово­ди­лось. Трога­тельно, по-старо­мод­ному. Зря.
Опять верю. Насту­пает Новая Эра. Смена времён года, кален­дарных месяцев и кален­дарных дней.
Но прежде должен признаться, что я не принад­лежу. Не потому, что. У меня с этим всё в порядке. Веду родо­словную от. И справка есть. Резвая, – должен сказать, – была бабёнка. Темпе­ра­мента не зани­мать. Горжусь. Но склон­ность. Все теперь такие нрав­ственные. Говорят, позо­ришь семью. Нет, Семью. И отказали.
Но я болею за будущее и чистоту имени. Не своего, конечно.
Смотрю. Не оторваться. Красивые, мужского и женского.
Вот мужчина. Лицо буль­дожье – солидное. Честно-вызы­ва­ющее. Глаза добрые. Редко бывает – гладкий и с сердцем, дамы в белом, как невесты, и в клеточку. По моде. Но скромно и со вкусом. Лица строго-сияющие. Видно, душевные и доставляют.
Смотрю на них и не знаю, как адек­ватно. Плакать или ориен­тацию менять. Нет, этого не сделаю. Не сдамся.
Жалко юношу с поэти­че­ским лицом. Упитанный и симпа­тичный, но враги насту­пают. Надо занять круговую оборону. Я б с ним вместе занял. Гордый. Отка­жется. Он не простой, У него не только локоны на голове и взгляд соблаз­ни­тельный. Он – доктор. Какой науки, не знаю. Но в доктора глупых не арен­дуют. Изви­лина требу­ется. В нашей – все доктора и были когда-то началь­ни­ками. В них и сейчас чувству­ется началь­ствен­ность и умственная вздыбленность.
Бедный Пред­се­да­тель! Он мог бы ещё столько! Не успел. Да и нако­пи­лось. Чтоб эти конюшни расчи­стить, его надо было сразу пожиз­ненно Пред­се­да­телем выбрать. Были же примеры в истории. Пред­се­да­тель Мао и другие учёные и поэти­че­ские люди. Мао стихи писал о бедном монахе, бредущим под дырявым зонтиком. Пред­се­да­тель тоже сочи­ни­тель. Боюсь, ему скоро придётся писать стихи на этот сюжет.
Грядущие не запят­нали себя ничем. Они очень хотели, но им не давали. Теперь такая возмож­ность представилась.
Нынешних жалко. Они изму­чи­лись, мечутся, Годы – и всё в руко­во­дящих… У них затекли члены, нару­ши­лось крово­об­ра­щение. Выне­сите их в скверик, полежат на травке, походят на четве­реньках, подьшут воздухом. И оживут.
Настал черёд Новых. Пусть выпьют горькую кружку цикуты до дна, простую, алюми­ни­евую. Зачем мешать? Они трога­тельны в своей жертвенности.
Сколько там, в парла­менте, руко­во­дящих Кресел, три, пять, двадцать одно? А жела­ющих? Двести, две тысячи? Меньше, меньше. Альтру­и­стов так мало в нынешние запар­ши­вевшие времена. Пусть сидят, поси­жи­вает, вживаются.
Но поме­ре­щи­лось нечто невра­зу­ми­тельное, непри­ятное. Так всегда, стоит только начать мечтать. Что, если племян­ники с племян­ни­цами, братья и сестры, зятья и невестки тоже. Поси­деть захотят. Благо­даря неустанным заботам Пред­се­да­теля, – минуем радости страсти, – рожда­ются новые поко­ления врачей, музы­кантов, поэтов, писа­тельниц, адво­катов, не говоря уж о шахма­ти­стах, билли­ар­ди­стах и бриджи­стах. Они тоже окажутся неза­пят­нан­ными. Раз ещё не сидели. Что тогда?
Оста­ётся одно един­ственно спра­вед­ливое, мудрое и гуманное решение. Сделать сидение наслед­ственным. По прямой линии. По женской, мужской, неважно. Главное – не впасть в кривизну. Все проблемы отомрут сами собой, как пере­житки социализма.
У нас с вами не будет головной боли. А траты, какие траты! Возможно, даже личных сбере­жений. Нет, такое превы­шает всякое вооб­ра­жение, а вдруг? Разу­ме­ется, не на подкуп, на просвещение.
Согла­си­тесь, прекрасная мысль, свежая, без срока годности.
Эта идея ещё не охва­тила массы. Грустно. Утешает на сего­дняшний день, смутный, суме­речный, одно. Возраст Новых. Цветущая юность. Сразу большие ожидания. Надежда крепнет при пере­чис­лении профессий. Заги­баешь пальцы, нет, не хватит, хоть и не одно­рукий. Берёшь счёты. Все и основные на текущее столетие. Адво­каты и нота­риусы, чинов­ники и дипло­маты, коммер­санты и владельцы игор­ного, фривольно-интим­ного и прочего бизнеса, инже­неры и адми­ни­стра­торы, дирек­тора школ, яслей и служащие, цели­тель­ницы и учитель­ницы высших и средних, эску­лапы и медсестры с братьями, служи­тели Муз, Им то зачем? Да затем же. Ничто человеческое…
Но отвлек­лись. Будущее не за горами. Подо­ждём, хочется о юноше, о Пред­се­да­теле. Слова рвутся. Не будем насту­пать на горло дифирамбу.
Он юн, но мудр. Обра­зо­вания, знаний не зани­мать. Политик. Полис небольшой, но гори­зонты! Тут неплохо голову на плечах иметь. Он имеет. А вид, внеш­ность? Фото­мо­дель, плейбой. Мимо не прой­дёшь, влечёт. Дамы испы­ты­вают серд­це­би­ение в его атмо­сфере. Он оратор, ритор. Его речи пора­жают. В них всё: простота, доход­чи­вость, точность, живо­пись и поэзия, пластика фламенко и библей­ская мону­мен­таль­ность. Чувствуешь, нисходит, дух, ангел, благо­дать, откро­вение? Всё и сразу. Он – визи­онер. Слова, как лепестки роз. Иногда фраг­мен­тарно, когда щекочет.
Каждая его речь – универсум, вселенная, обжитая и обустро­енная: хартии, консти­туции, запо­веди, циви­ли­зо­ван­ность, исто­ри­че­ские и мета­фи­зи­че­ские воспа­рения, ориги­нальные меха­низмы совер­шен­ство­вания мира и чело­века. Орёл, хочется за ним. Притя­жение и не угнаться.
У него есть недруги, даже враги. Но он всегда доби­ва­ется. Благо­даря муже­ству, стой­кости, а не заис­ки­ванию и лести. Вреди­тели – и те признают это в частных беседах. Если б у Пред­се­да­теля был герб, там были бы начер­таны гордые слова:
- Сопро­тив­ляюсь и мужаю назло вам всем, подлецы!!!
Ещё одна удиви­тельная черта. Он, будучи худож­ником по натуре и призванию, не может не возно­ситься в эмпиреи, но тут же себя одёрнув, спус­ка­ется на землю и начи­нает думать.
Совсем недавно он подумал об отдельных случаях отхода от воспи­тания. В сторону анар­хи­че­скую. Чтобы разо­гнать свою задум­чи­вость, он обра­тился к одной сердечной женщине. Подве­дом­ственные ей детишки несколько оголо­дали, что объяс­нимо. У неё большое сердце, оно требует неустанной заботы, ухода для поддер­жания сердеч­ности. Да и спар­тан­ское воспи­тание приго­дится в будущей взрослой жизни. Не всегда же они будут пребы­вать в сердечной атмосфере.
Вдвоём они приняли во внимание все сооб­ра­жения и полу­чили впечат­ля­ющий результат. Впечат­ляет быст­рота его полу­чения. Завтра к полднику будут: Мето­дики совре­менные и Весёлые детские хоро­воды. Ничего, что на голодный желудок. Так и хоро­во­дить легче.
И детишки отвле­ка­ются от низменных стра­стишек не по возрасту.
Прав Пред­се­да­тель. Нет ничего прекраснее детских воспо­ми­наний о Председателе.
Мозговая деятель­ность его никогда не прекра­ща­ется, не огра­ни­чи­ваясь сенти­мен­таль­ными размыш­ле­ниями о судьбах старичков, старушек, хроников и умственно отсталых. Его мучает проблема Модер­ни­зации. В этих муках рожда­ются светлые мысли. Одна из них любого непред­взя­того поразит своей глубиной. Её – проблему – можно решить, имея соот­вет­ству­ющие знания. Он гений, а гений всегда прост, наивен и доступен.
У него скот­ский хутор проблем, остав­ленных ему по недо­мыслию и злона­ме­рен­ности. Финан­совое оздо­ров­ление, борьба с дефи­цитом, заду­шевное желание вести разумную хозде­я­тель­ностъ. Но много «но».
Пред­се­да­тель – человек открытый, он всё прини­мает близко к сердцу. Он грустит. Причина грусти им не выду­мана. Добро­со­вестные люди отдают все силы любимой работе, приносят себя в жертву, а взамен? Семь­десят процентов бюджета на зарплату. Поми­луйте, какая же это зарплата? Это – аванс. Как довести этот процент до ста? Цифра круглая, тёплая, уютная. Согре­вает, ласкает, нежит, но как? Пред­се­да­тель думает. Немножко терпения.
Он само­кри­тичен, открыто говорит о недо­статках, с болью, взвол­но­ванно. До его сердца доходит всё и прони­мает до умиления. Здания, разва­лив­шиеся на составные части, непо­мерные расходы, кадровый состав, Он соби­рался пригла­сить компе­тентных това­рищей для выяс­нения неко­торых обсто­я­тельств. Но закру­тился. И утекли миллионы.
Боже, куда же они утекли? – спра­ши­вает он в надежде на ответ. Особенно по ночам, когда супруга сопит и не мешает люби­мому занятию Пред­се­да­теля – думать. Ответ не поступает.
Как всё сложно, пробле­ма­тично, риско­ванно. И в такой фрон­товой обста­новке неко­торые осме­ли­ва­ются гово­рить о работе Пред­се­да­теля на обще­ственных началах. Чудо­вищная мысль. Оскор­би­тельная для чести и досто­ин­ства Первого Лица. Это в романах отсталых авторов бывают старички из евреев, которые ловят несу­ще­ству­ющую рыбу в безводной реке.
При Пред­се­да­теле впервые стало возможным посе­щение собраний и туалета без риска для жизни. Именно при нём были решены многие проблемы, годами ждавшие своего решения. Всех не пере­чис­лить. Но решение каждой – подвиг. Подвиж­ни­че­ство. Отметим только две.
Превра­щение одного вести­бюля путём ремонта в уютное кафе и место отдыха, где можно сыграть в префе­ранс, шашки, подкид­ного, забить козла. Пора­жает вооб­ра­жение способ превра­щения, его простота и неординарность.
Сведéние под одну Крышу всех началь­ников и рукде­я­телей, до тех пор разбро­санных, одиноких и оторванных от общения друг с другом, У Пред­се­да­теля есть вдох­нов­ля­ющий пример, кото­рому он следует. Одному соби­ра­телю-коллек­ци­о­неру, собрав­шему все крыши под одну Крышу.
Однажды, подобно Напо­леону, Пред­се­да­тель пересёк Среди­земное. Не на фрегате, долго и качка. На железной птице. Посетил, осмотрел, внёс, выпил чашку кофе, соли­да­ри­зи­ро­вался с. Трудно пред­ста­вить себе восторг жителей при виде Пред­се­да­теля. Такого визита на их памяти ещё не было. Он вдохнул, они почув­ство­вали.., раз с ними рядом Председатель…
Он посадил дерево. После посадки он произнёс речь, но был предельно краток. Военная обстановка.
- Деревья – прекрасный символ, деревья — это символ жизни.
Несмотря на вынуж­денную крат­кость и лапи­дар­ность, это стало откро­ве­нием для жителей прифрон­товое полосы.
Вернув­шись с чувством испол­нен­ного долга, он сказал:
- Мы, напол­ненные симво­лами, посы­лаем отсюда прекрасный знак окру­жа­ю­щему миру.
Зачем? Что за символы? Что за знак, служащий пред­метом отправ­ления? Да и звучит подо­зри­тельно. Не масон­ский ли?
Стенания напрасны. Говоря, Пред­се­да­тель всегда имеет в виду нечто запре­дельно личное, персо­нальное и непо­свя­щённым недо­ступное. Им двигает вдох­но­вение, худо­же­ственная инту­иция, сердце.
Он издал лику­ющий крик, радостно засме­ялся и куда-то побежал. Это Пред­се­да­тель в третьем лице о себе. Он побежал за мыльным пузырём, который сам и выпу­стил. Всё сам. Сам выпус­кает, сам ликует, сам бежит. Как много детского в нём. Нельзя не полю­бить и не приле­питься сердцем, самым чёрствым и поднаторевшим.
У него есть ещё одно чудесное свой­ство. Как фокусник, вытя­ги­ва­ющий то игральную карту, то яйцо вкрутую, Пред­се­да­тель вытя­ги­вает цитату. Пророк, царёк, Джеф­ферсон, Мендельсон, значения не имеет. Когда он цити­рует, возни­кает ощущение безвоз­врат­ного соскаль­зы­вания в смиренно-тихий идио­тизм. Ещё мгно­вение – и ты встре­тишься там с Председателем.
Всё-таки жаль. Он подал заявку в. Он там будет. Но что это для него? Ссылка, Соловки. Из маршала авиации в прапор­щики по хозяй­ственной части. Но он не сдастся. Он не будет писать стихи о бедном монахе. Он станет сочи­ни­телем од в честь людей добро­со­вестных, глубоко добро­ка­че­ственных, с большим сердцем,
А сегодня канди­даты, сопер­ники, новые или поднов­лённые. Дело нехитрое. Подкрасил, подфабрил, подкрутил, подзавил, телес­ность подпру­жинил, чтоб не слишком выпи­рала – и готово. Вот светлый лик. Их много, все. Она – одна из них. Это – небо­жи­тель­ница. Начать с острова, а кончить мате­риком. Вот он – возрож­ден­че­ский тита­низм в действии. Ей то зачем Ру¬ководящее? Поси­деть, вытя­нуть ноги, рассла­биться, забыться. Дел так много.
А ответ­ствен­ность? Одна. На себе несёт, везёт, катит.
Дома нету кресла. Всё – рассе­янным мира. Им никак не собраться. Дел по горло. Но скучают, грустят от невстреч. А она им весточку с нарочным. Чтоб не томи­лись в местах прожи­вания. Всё, всё уходит на них, на весточки и нарочных. Ничего не оста­ётся. Иногда так хочется в кресле поси­деть, потя­нуться, соснуть часок-другой. А эти по всему миру покоя не дают, весточки очередной требуют с нарочным. Вот и подала заяв­ление на Кресло. Она не опасна, она – не често­любка. Следует рассмот­реть и уважить.
Вот милый юноша. Беседуя, он, как лебедь, взма­хи­вает ручками, плавно и граци­озно. Отрада и томление, несколько экзо­ти­че­ского свой­ства, напол­няет душу. Он сушит под мышками. Запо­те­вают. Работа нервная, клиенты – дебилы. Даёшь советы, жаждешь помочь. Не пони­мают, смотрят тупо и ника­кого отклика. Для поддер­жания уходящих сил и чтоб не сорваться, кушает сладости, не отры­ваясь от тяжкого труда, нет, пред­ло­жить клиенту. Съел бы конфетку, рассла­бился, и поумнел. А так? Смотрит в рот юноше и забы­вает о нужде, которая его к нему привела.
Он – честный, прин­ци­пи­альный, он из Одессы. Одно это говорит в его пользу. Он добро­ка­че­ственный. Он не полезет в чужой карман, только в свой, да и то за носовым платком. По роду своей профессии он защитит, оградит. Всех. С большим и горячим сердцем. И со слабым зрением. Иногда пута­ются, – невольно, – карманы, рюкзаки, чемо­даны, прилавки, счета и пр. Свои, чужие. Как тут разбе­рёшь с такой диоп­трией. Он сгладит, урав­но­весит, выправит вывих. Он полезен. К тому же пере­утом­ление, уста­лость, возмож­ность нерв­ного срыва. Он нужда­ется в пере­дышке. Кресло – самое подхо­дящее место. Пусть посидит. Не надо ему мешать.
Несколько десятков скакунов благо­родных кровей. Луч надежды, луч света для малень­кого городка на Миссисипи.
Пере­не­сёмся непри­метно, сделаем вид. И зане­сёмся бог знает куда.
Поток иссяк или изменил русло. Музы­канты верну­лись к своим инстру­ментам, писа­тели к пись­мен­ному столу, врачи к паци­ентам, дипло­маты на дипслужбу. Воца­ри­лись мир и благоволение.
Продлим мгно­вение, оста­новим, оно прекрасно.
Один старичок каждый день приходит на своё рабочее место и, чувствуя себя совер­шенно счаст­ливым, удит несу­ще­ству­ющую рыбу в безводной реке.
А Вы гово­рите! Рая нет, рая нет! Да вот же он.

Боль­ничка

Оно, верно, и кажется, что трудно, а совсем даже не так всё. Дочка замужем. За городом живёт. И муж её за городом. Курить-то будешь?
Нет.
Это хорошо. Не курить. Даже очень хорошо. Да. Вот оно как.
Старик плетёт свою нить. Тусклый, полный жгучего запаха табака и смирения, прозрач­ного и бездон­ного. Он несёт его на своих плечах. Хрупко, осто­рожно несёт на покатой спине, на жили­стой шее, и в узких щёлках дымится по глазу, а в уголках стынет гряз­но­ватая слепая слеза.
Учишься? – спрашивает.
Да, – отвечаю.
– Учиться хорошо. Чело­веком будешь. Учение-то… знаешь… Оно хорошо, что учишься, – говорю. Ну да, это самое. Время-то сколько?
– Дядя Серёжа, миленький, вы сейчас свободны? У меня к вам дело. Видите колбочку? Отне­сите её в лабораторию.
Чего ж, можно. Оно можно. Вот докурю.
Побыстрей только. Это Арте­мьева просила.
Быстро-то? Это мы быстро, чего тут. Быстро – это можно.

Доку­ри­вает, выби­вает пепел из зелё­ного мунд­штука и дует долго, усердно, спокойно. Потом идёт, неся на плечах смирение и безмерное равно­душие и что-то ещё невы­ска­занное, идёт согнув­шись, неза­метно пере­бирая ногами, и широкие, длинные брюки воло­чатся по кафелю пола.
Хлопает дверь. Белый, крах­мальный, с запахом хлорки боль­ничный мир зани­мает его место. Я один на один с ним. . Вжимаюсь в стену, в скамейку. Жду.
Время идёт. Время в боль­нице изме­рить трудно – его, вроде, и нет. Но рабо­таем мы ровно четыре часа. По вред­ности. В кори­дорах, палатах, у каби­нетов врачей, когда приносим боль­ного или больную и ждём его, её, их. Не мужчин, не женщин, а больных.
Корич­невый, как кофейное зерно, старик возвра­ща­ется. Он смот­рится на фоне выкра­шенных в бело-голубое боль­ничных стен.
Непре­рывный старик. Он идёт, он отнёс колбу в лабо­ра­торию, он никогда не произ­несёт этого слова.
Он посто­янен. Посто­яннее луны, восхода солнца и его заката, и дров, которые мы носим на второй этаж, и той верёвки, которой мы их обвя­зы­ваем, и тех мерт­вецов, которых мы каждый день сносим вниз со второго этажа. Со второго на первый. На холодных, липких носилках Он принад­лежит сумеркам. Он сам – сумерки.
Подходит, садится. Взды­хает, достаёт мунд­штуки сига­рету. Курит.
– Обед-то уже скоро. Обед, говорю. Уже второй. Что за обед, какой он? Работы немного не то что вчера – баня. Бельё носили, узлов полсотни. Двух покой­ников свезли. А и то, обед скоро. Дров пять тачек было. Не меньше. Конечно, пять. Точно, да? Пять, говорю, или нет?
– Да, да, пять.
– Пять, я и сам говорю, что пять. И бельё. Тоже. А сходить – оно всегда можно. Потому, если не ходить, тогда что? Нетрудно. А она сердитая. Все сердитые.
– Кто?
– Да Арте­мьева. Ну, я сходил, теперь уж чего? Сходил, и всё тут. Мне нетрудно. Это тебе не баня. Правильно я говорю?
– Да, а
– Ну то-то. И не бельё. Бельё… это не то, не то. Грязное оно, чистое – всё одно. Бельё это. Может, закуришь?
– Да нет, спасибо. – Не куришь? Это хорошо. Это очень хорошо. Это вот как здорово.
Пора за обедом. Кухня в венкор­пусе. Мы несём пустые бачки и кастрюли, чистые и блестящие. Они вымыты Машей и Люсей. Идут вместе с нами. Обе в белых халатах, как мы. Только халаты у них чище. Они полные и румяные. На коротких ногах, в тёплых ботах. Идут, пере­ва­ли­ваясь. И похожи друг на друга. Толстые и румяные. И в белых халатах, которые чище, чем у нас.
Путе­ше­ствие зани­мает минуты три-четыре. Вначале по тропинке, под дере­вьями, что в снегу от вчерашней метели. Потом влево. Три шага ступишь – дверь и сразу ступеньки, потом кухня. Ступеньки ведут не вверх, а вниз, в полуподвал.
Женщины приходят первыми, Дядя Серёжа ступает осто­рожно, мелкими шажками. Я иду за ним, склонив голову, как он, и прислу­ши­ваюсь к его бормотанию:
– Обед, конечно, лучше, не то что баня, и не курит, учится – это хорошо. Да,
Вот и дверь, и наше окошко. На проти­во­по­ложной стороне кухни, в стене – другое окно. Там полу­чают обед для вене­риков. Окошки обиты блестящей жестью, их отде­ляет друг от друга вся кухня и стол.
Женщина с красным лицом ставит на стол тарелку. Это – проба для дежур­ного врача. Сегодня борщ. Врач кладёт в тарелку ложку сметаны и ест. Борщ дымится. Все внима­тельно и с любо­пыт­ством смотрят, как он ест.
Вдруг враз начи­нают шуметь, толкаться, протя­ги­вать посуду в окошко. Посте­пенно всё напол­ня­ется. Борщом, сметаной, котле­тами, варёной картошкой, компотом.
Мы полу­чаем самый большой бак с борщом и несём его, согнув­шись и обернув руки поло­тенцем, потому что бак горячий, и стара­емся не разлить, и обяза­тельно разли­ваем. Маша и Люся идут теперь сзади и говорят, что мы плохо несём, что мы разли­ваем, что кто-то из нас виноват. В конце концов они обго­няют нас, и мы идём вдвоём и уже не разливаем.
Маша раскла­ды­вает, добав­ляет, досы­пает. Распо­ря­жа­ется. Около неё топчется несколько человек. Никто не спешит полу­чить свою порцию. Так, толкутся, больше по привычке. А получив, как-то напря­жённо и неровно едят. Картошка без масла и остыла, но они съедают всё. И тороп­ливо уходят. Иногда кто-нибудь каприз­ни­чает, как бы нехотя, словно заставляя себя каприз­ни­чать, наду­вать губы, быть изба­ло­ванным и разборчивым.
Конец обеда – конец рабо­чего дня. Я обедаю дома. Дядя Серёжа – дома и на кухне, тут же, за разда­точным столом. С краю, у рако­вины. Чтобы не мешать. Сани­тарки тоже обедают в боль­нице. Таков порядок. Мы полу­чаем за работу сорок рублей и обед. Деньги – два раза в месяц, обед – каждый день, кроме воскре­сенья. Все приносят с собой из дома чашку, тарелку, ложку. Но дядя Серёжа ничего не приносит. Я – тоже.
Ест он не спеша, добро­со­вестно пере­жё­вывая то, что дают. Его уважают, любят. Иногда подсме­и­ва­ются. И всегда остав­ляют кусок помягче и побольше. Правда, когда мало и не хватает, ничего не остав­ляют, кроме каши, но он ест и кашу, и никогда не отказывается.
На сегодня всё. Мы одева­емся. И дядя Серёжа говорит, что завтра, конечно, к десяти, как всегда, и чтоб не опаз­ды­вать – разное бывает, но лучше не надо, а то дрова, больные, может, кто умрёт и придётся отвозить.
Он акку­ратно вешает свой халат в шкафчик, поясок и шапочку скла­ды­вает и кладёт в карман. Заку­ри­вает, вытря­хи­вает пепел, дует, прячет мунд­штук. Зелёный мунд­штук, который я вижу сегодня в последний раз.
– Пожалуй, и до свидания, – говорит он, – и счаст­ливо, и всё ничего, и вообще.
Он не смотрит в глаза, а куда-то вниз, отво­ра­чи­ва­ется и идёт. И старшая сестра говорит ему до свидания, и больные. Хлопает дверь.
Стано­вится тихо. Слышно, как за стеной два врача подсчи­ты­вают коли­че­ство умерших за месяц, и оказы­ва­ется, что у одного больше нормы, у другого меньше. Один хочет, чтоб было поровну, а второй… они спорят, Я выхожу на улицу.
Дома мне нали­вают борщ. И я говорю, что борщ – это, конечно, здорово. Когда спра­ши­вают: ну как? И картошка тоже, а компот просто… В порядке, что ли. Всё в порядке.
Вечером мне звонит Ира и спра­ши­вает меня обо мне, и говорит, что кино инте­ресное и погода нормальная.
– Кино, – говорю, – оно, конечно, хорошо. Кино, то есть. И вдруг слышу гудки. Ира пове­сила трубку. Я тоже кладу трубку и думаю, что Ира – это, правда, хорошо. И даже вот как хорошо! И она обяза­тельно будет. И это здорово.
Ведь это, конечно, здорово! Но…

Чёрный кофе

Все спали. На запы­лённый рояль и старый буфет с выбитым стеклом падало солнце. Раннее нежаркое тепло было разбро­сано по чердаку. Лежало на стенах, стел­лажах и лицах спящих. Кто спал на стульях, кто – на полу. Какая-то женщина спала в углу, слева. Когда я пово­ра­чи­вался на правый бок, я видел две бутылки из-под шампан­ского и две – из-под водки.
Спал я часа четыре и проснулся.
Встре­ти­лись мы с Витей посе­ре­дине комнаты. Мы улыба­лись и, улыбаясь, пожали друг другу руки и похло­пали друг друга по плечу.
Было начало вось­мого или около того,
Мы были счаст­ливы. Поти­хоньку разгла­жи­вали свои мятые припухшие лица. Чисти­лись, застё­ги­ва­лись. Не спеша хоро­шели. Лица вытя­ги­ва­лись и утон­ча­лись. Лёгкое тело раска­чи­ва­лось в тишине утра. Мы вздра­ги­вали от непо­нятной нам радости. Припо­ми­нали девочек. Они плясали и пели.
Горе было неве­домо нам. И как одал­жи­ва­ются деньги, и как они даются, мы не знали. Нас уносило на покатых и тёплых волнах табач­ного дыма. Шипели магни­то­фонные ленты и свёр­ты­ва­лись, как сухие листья.
Откры­ва­лась новая бутылка, напол­ня­лась рюмка, делался бутер­брод. Море подсту­пало ближе, тончало стекло рюмки, свет мерцал, дробился, стены уходили. Мир расши­рялся и добрел.
Мы спусти­лись вниз, помы­лись. Совер­шать привычный утренний ритуал было приятно. Поти­хоньку возвра­ща­лось утра­ченное равно­весие. Пустые, звонкие головы нахо­ди­лись в неко­тором удалении от нас, на неко­тором рассто­янии. Свет солнца, тишина, звуки с улицы дохо­дили нескорые и перепутанные.
– Такая ситу­ация, – сказал Витя. – Такая ситу­ация, что надо бы кофе.
Миновав две двери, почтовые ящики и гулкую одича­лость парадной раннего воскрес­ного утра, мы вышли на улицу. Раненный солнцем, но ещё живой холодок уколол глаза и забыл о нас. А мы ошалели и резви­лись душой и мыслями в тайне друг от друга и от редких прохожих.
В булочных, гастро­номах, кафе, моро­же­ницах, соси­сочных и заку­сочных еда была, кофе – нет.
Тут «Колобок» открыл дверь, выпу­стил пар и впустил нас. Большая, тёплая буфет­чица подала два кофе и два эклера. Её грудь пела трога­тельную и знакомую нам песню.
Мы сели за самый дальний столик, в углу, у окна, с колоб­ками и зайчи­ками на стенах и с пали­сад­ником за окном. Всё съев и выпив, подо­брав крошки и облизав губы, мы ещё долго сидели в нелепой и немой прострации. Потом ушли.
Людей стало больше. Они были в парках, на улицах, у дворца и полу­раз­ру­шенных башен и театров. Преодолев канаву и перейдя футбольное поле, – мимо детского городка, мимо уже игравшей музыки, – мы прошли те же улицы, те же дома в обратном направ­лении. Подня­лись на чердак, где был накрыт стол, а мы проголодались.
Уехал я вечером. Вернулся домой. Вернулся пьяный и никчёмный. Но когда-нибудь я протрезвею. Мы встре­тимся. Закру­тится танго. Из сумерек появятся девочки. Жизнь заиг­рает. И всё начнётся сначала.
А потом, через несколько лет, мы умрём.

Поездка загород

Не то чтобы странно было проис­хо­дящее с нами. А судья – старый, дурной старик в дырявой мантии, на ногах у него галоши, на голове ветер пере­дви­гает волосы. И слышен язык, неве­домый нам.
Неиз­вестные странные люди окру­жали нас. Они не гово­рили и не молчали. Они двигали плечами и спиной. Редкие их, нелепые лица сомне­ва­лись в чём-то и были довер­чивы к дальнему.
Купив билеты, мы сели в элек­тричку, потом сели в другую. Которая со всеми оста­нов­ками. Мы не торо­пи­лись, а гово­рили. Элек­тричка не шла, а стояла. У плат­формы. По правой её стороне. И вид за окном не менялся, а был одинаков. И мы привыкли к нему.
Суд шёл, шел своей чередой. И череда та была неиз­бывна и глумлива.
Слово было предо­став­лено проку­рору. Во рту этот грозный человек держал огромную сигару. Руки он вытянул перед собой и говорил, смотря на кончики своих пальцев. Телом он был похож на бело-розовую женщину. Тело его неистов­ство­вало и порвало сюртук, после чего он съел сигару, а она была горящей. И теперь его живот просве­чивал, как пустая Тыква, в которую вста­вили свечку.
Элек­тричка трону­лась и разру­шила наши привычки. Горький аромат жилья покинул нас. И замена ему свер­ши­лась томя­щейся кару­селью колёс и пута­ницей метал­ли­че­ских рельсов.
Суд длился. Длитель­ность его исчис­ля­лась годом и одним месяцем. Судья умер. Но времени, на похо­роны не оказа­лось. И его поло­жили на корни под платаном и присло­нили к стволу.
От этого он скорее сидел, чем лежал, но всё-таки он больше был мёртвый, чем живой.
Прокурор превра­тился в аиста, и теперь, стоя на одной ноге, он обвинял нас в опоз­дании на казнь.
Белое горячее его дыхание, жадное птичье тело вызы­вали у окру­жа­ющих зуд и икоту.
И суд продолжался.
А присяжные засе­да­тели вышли в Царском Селе. А часть отпра­ви­лась в Павловск.