Словесная игра на большой скорости
при печальных обсто­я­тель­ствах и не без последствий 

(рассказ)

Два прия­теля примерно одина­ко­вого роста, возраста и наци­о­наль­ности возвра­ща­лись домой с похорон. Возвра­ща­лись они по немец­кому авто­бану на япон­ском авто­мо­биле марки «Хонда», который принад­лежал тому, кото­рого звали Лёва. Как и поло­жено чело­веку по имени Лёва, был он сухощав, склонен к размыш­ле­ниям и правдив. У второго прия­теля, кото­рого и звали тоже очень похоже – Сёма, тоже была своя авто­ма­шина и тоже япон­ская, и той же марки, но помо­ложе, покра­сивей чем у Лёвы. Сёма питал к ней нежные чувства, как к женщине, старался беречь и не заез­дить без нужды, поэтому с удоволь­ствием ездил с Лёвой. Как почти все Сёмы, был он незлобив, широк в поясе и обладал неплохим, но специ­фи­че­ским чувством юмора.
Машину вела жена Левы, Зина, привле­ка­тельная моло­жавая блон­динка неопре­де­лён­ного возраста после пяти­де­сяти, который ей ещё никто и не давал. Она была помо­ложе и покра­сивей, чем жена Сёмы, поэтому Сёма питал нежную страсть и к ней, но не всегда, а только в отсут­ствие своей жены Любы. Это и был как раз тот самый случай. Зина, недавно сдавшая на права, не любила, чтобы чересчур впечат­ли­тельный Лёва сидел с ней рядом, когда она была за рулём, поэтому он обычно сидел на заднем сиденье, а рядом с ней сидел опытный води­тель Сёма. Это была вторая причина, из-за которой ему нрави­лось ездить с Лёвой. Одним, невни­ма­тельным глазом Сёма наблюдал, как появ­ля­ются и исче­зают с правой стороны авто­бана стерильные немецкие дере­вушки, а внима­тельным разгля­дывал вцепив­шуюся в руль Зину, удив­ляясь тому, как хорошо она сохра­ни­лась, и немного зави­довал прия­телю, но незло­бивой зави­стью. Потому что, как уже было сказано, был он от природы и завист­ником незлобивым.
Лёва же погля­дывал на беско­нечный конвейер разно­цветных авто­машин, обго­ня­ющих его по соседней полосе, не замечая их красоты и совер­шен­ства и размышляя о своём, потому что, как уже тоже было сказано, был склонен к этому отвле­ка­ю­щему от красоты процессу, и возвра­щался в реаль­ность только тогда, когда Зина совер­шала очередной маневр.
Несмотря на то, что с момента завер­шения траурной цере­монии прошло немало времени, что схоро­нили чело­века уже старого, одино­кого и, хотя и родствен­ника, но даль­него, и не Лёвы и не Сёмы, а Зины, настро­ение в машине продол­жало оста­ваться траурным.
– Знаешь, чем я могу тебя утешить? Нам с тобой тоже немного оста­лось,– вдруг изрёк Лёва. По глупости он надел сегодня новые туфли. От длитель­ного стояния на заупо­койной молитве ноги в них затекли и замёрзли и во многом опре­де­ляли ход его мыслей.
– Если ты гово­ришь это мне и имеешь в виду, что нам кое-что пере­пало от покой­ного дяди Саши, царствие ему небесное, так ты, выходит, великий опти­мист. Но так как я уверена, что ты утешаешь Сёму, так можешь не стараться, он не такой безна­дёжный песси­мист, как ты, – несколько раздра­жённо отре­а­ги­ро­вала на грустное проро­че­ство мужа Зина.
Лёва опять ушёл в себя. Погода была пасмурной, прибли­жа­лись сумерки, и боль­шин­ство води­телей, как и Зина, вклю­чили фары. Длинная вере­ница огней вдали слива­лась в одну сплошную линию, уходящую за пределы дороги и реаль­ного воспри­ятия. И то ли потому, что огни эти напо­ми­нали Лёве след трас­си­ру­ющей пули, то ли потому, что ехали они на Восток, то ли от того, что он никогда не пере­ставал думать о Ленин­граде, который они с Зиной так и не научи­лись назы­вать Санкт-Петер­бургом, мысли его потя­ну­лись туда, откуда они три года назад прие­хали. Он подумал о том, что там, наверное, никогда, во всяком случае, в остав­шееся ему на этой земле время, не будет ни таких авто­банов, ни таких беско­нечных гирлянд авто­мо­билей на них, ни благо­по­лучия, ни спокой­ствия. А здесь как раз и того и другого на их с Зиной век хватит. Но, он точно знал, что ради себя они в этот земной рай не уехали бы. Он уже неод­но­кратно слышал от «глубоких пони­ма­телей» моти­вации чело­ве­че­ских поступков, что ссылка на детей – только ширма для прикрытия роди­тель­ских желаний и инте­ресов или просто несо­сто­я­тель­ности, что в эту «колбасную» эмиграцию людей понесла в основном возмож­ность жива­нуть получше, но перед собой ему незачем было кривить душой. Им и в России жилось неплохо. Уезжать никуда не хоте­лось. Но когда перед сыном зама­я­чила угроза призыва на чечен­скую войну, всем коле­ба­ниям пришёл конец. Риско­вать его жизнью ради инте­ресов «братков» и их более интел­ли­гентных братьев по духу – «олигархов» не хоте­лось ни по каким соображениям.
«Отку­пишь его от воен­ко­мата, что, не найдёшь несколько тысяч долларов?» – отго­ва­ри­вали его от пере­езда друзья. Но он знал, что не отку­пится, как не отку­пился когда-то сам, когда ушёл с четвёр­того курса инсти­тута из-за рождения дочки. Забрили, как милень­кого, хотя у него за спиной уже была военная кафедра, и он был един­ственным кормильцем и своей семьи, и преста­релых роди­телей. Он вспомнил, как чудом тогда не погиб на Даманском.
И Зина тоже знала, что он не отку­пится, не сможет, а она сама тем более. Несмотря на то, что она была выше и шире, она всегда легко укры­ва­лась за его узкой, но надёжной спиной, и все подобные семейные проблемы решал только он. Лева был отличным радио­кон­струк­тором и теле­ви­зи­онным мастером и даже после пере­стройки, когда их НИИ прикрыли, не остался без дела. Но если у него ещё были какие-то обиды и неудо­вле­тво­рённые амбиции, связанные с нерус­ской фами­лией, которые всегда удобней списать на других людей, а ещё лучше на власти предер­жащие, то она уезжала, как декаб­ристка, только по велению долга. И когда у неё, бывшей школьной отлич­ницы, толко­вого инже­нера, привыкшей к уважению коллег и посто­ян­ному вниманию со стороны мужчин, вдруг совер­шенно не пошёл в Германии немецкий, она расте­ря­лась и начала ханд­рить. Дело было даже не в ударе по само­любию. Учить язык прихо­ди­лось на глазах у детей, на одном с ними курсе немец­кого. И причина её неудач лежала абсо­лютно на поверх­ности – возраст. А какую женщину это может обра­до­вать? То, что она выгля­дела моложе своих лет и привле­кала ещё внимание мужчин, только злило неза­мужнюю препо­да­ва­тель­ницу, считавшую, что Зина просто игно­ри­рует язык страны, которая её так любезно «белыми булоч­ками» приняла. Лёва тоже пере­живал и за Зину, и за себя. И его успехи остав­ляли желать лучшего. Он видел, что сын начи­нает стес­няться языковой беспо­мощ­ности матери и прими­тив­ного языка отца, но стара­ется не пока­зы­вать вида, и Лёва не обижался, а понимал его. И когда сын перешёл учиться в гимназию, Лёва ни разу туда по этой причине так и не зашёл. Зина нерв­ни­чала и начала худеть, чего в Ленин­граде не могла добиться ника­кими диетами. Пона­чалу она пыта­лась компен­си­ро­вать нарас­та­ющее раздра­жение новизной впечат­лений от путе­ше­ствий по Германии. Они ездили куда-нибудь всей семьёй почти каждые выходные по дешёвым билетам выход­ного дня. Осмат­ри­вали распо­ло­женные высоко в горах сред­не­ве­ковые замки или прогу­ли­ва­лись по маленьким сказочным городкам, и это отвле­кало от плохих мыслей и отни­мало энергию, но быстро надоело. А все крупные немецкие города, включая Берлин, каза­лись после Ленин­града малень­кими и провин­ци­аль­ными, да и доби­раться до Берлина или Мюнхена из их местной дере­вен­ской провинции было не совсем просто. О том, чтобы пере­ехать в похожий на Ленин­град Гамбург, они уже и не мечтали. Перед их приездом вышел почти крепостной закон об обяза­тельном прожи­вании по месту прибытия, а за обход его маклеры требо­вали больше, чем Лёва мог запла­тить. И по собствен­ному жизнен­ному опыту он знал, что именно у него эти вещи не проходят. Зато деревня имела свои преиму­ще­ства. Тем, кто получал соци­альную помощь, разре­ша­лось содер­жать машину для поездок в город, и Лёва решил её купить для Зины. Поскольку он был даль­то­ником, машины у них в Ленин­граде не было, и сам он никогда её не водил. Но прошло почти два года и потре­бо­ва­лось потра­тить кучу денег, прежде, чем Зине удалось сдать на «немецкие права» и как-то снова укре­пить своё эго за счёт того, что она стала в семье един­ственным извозчиком.
«А в Ленин­граде она и без машины не испы­ты­вала никакой ущерб­ности, и сын нас не стес­нялся, и, может, и в самом деле надо было его просто отма­зать от армии, как это делают сейчас там все, кто может?»
– Зину­лечка, ты как всегда абсо­лютно права – услышал он голос льстеца Сёмы, почув­ство­вав­шего, видимо, что затя­нув­шаяся пауза чревата – но ты не отвле­кайся по пустякам, а то Лёва тоже может оказаться прав и гораздо раньше, чем мы с тобой думаем.
Это «Зину­лечка» и «мы с тобой» не улуч­шили настро­ение Лёвы. Он вообще не любил умень­ши­тельно-ласка­тельных фами­льяр­но­стей и не позволял себе их особенно по отно­шению к жене. Ему каза­лось, что тем самым он как бы подчёр­ки­вает несо­от­вет­ствие своего роста своей статной второй поло­вине, по массе состав­лявшей не менее трёх его половин. Весельчак Сёма недавно выдал рифмо­ванный калам­бурчик: «Чтобы стать Зине под стать нам надо друг на друга стать», и этот идиот­ский стишок, несмотря на долгую совместную жизнь с Зиной, не хотел воспри­ни­маться с юмором и никак не выходил из Лёвиной головы. Зато Сёму не мучили никакие комплексы.
– Зиночка, а что, разве твоему дяде Саше не отва­лили компен­сацию за принуд­ра­боты здесь во время войны? Говорят, что он получил приличные деньги…
– В чужом кармане да в чужих штанах…– вздох­нула Зина. – Ничего он не получил. Каких-то доку­ментов не оказа­лось. Знаешь, как на Украине говорят: «Як бидному жены­тысь, то й ничь мала». Вот ему этой ночи и не хватило. Был у него свиде­тель, и тот умер, а теперь вот и он сам приказал нам долго жить, пусть уж ему там будет хорошо.
– Надо ж, какая неспра­вед­ли­вость. Сейчас, я слыхал, даже за погибшее в войну имуще­ство компен­сацию можно полу­чить, а тут отман­тулил рабом три года – и ничего. Обидно. Особенно родствен­никам, – посо­чув­ствовал Сёма. – А я уже всерьёз начал вспо­ми­нать, что бы такое во время эваку­ации могло у моих роди­телей пропасть или сгореть, чтоб хоть не зря тратиться на все эти потуги. Придётся ж и свиде­телей каких-то искать или нани­мать, это ж тоже расходы…
– Тебе ведь всего один год был, что ты можешь вспом­нить? – удивился честный Лёва.
– У меня, чтоб ты, Лёва, знал и не задавал таких вопросов, на мате­ри­альные ценности особая память с самого рождения. Я, например, как сейчас, помню нашу козу. Мы жили на окраине, и у нас в доме многие коз держали. Козу, чтоб ты знал, можно прирав­нять… сказать к чему? К недви­жи­мости. Но она, по-моему, не сгорела, а её съели. И она была сосед­ская, вот в чём слож­ность. Мои-то роди­тели были насто­я­щими проле­та­риями. Это у тебя они были с высшим образованием.
– Могу тебя ещё раз утешить, у меня роди­тели тоже были проле­та­риями, но умствен­ного труда, и ничего кроме пары книг у них сгореть не могло, так что мне тоже ничего не светит.
– Лёва, я на тебя удив­ляюсь. Ты же, вроде, умный. Да если бы у моего папы сгорела хоть одна книга?! Но он был слепой, а мама полу­гра­мотная. Как при таком раскладе полу­чить за книги? А у вас книги сгорели – так это же подарок судьбы. Пару книг можно назвать знаешь как? Сказать? – Он сделал длинную паузу. – Библио­текой! А если в ней были редкие книги? Как назы­ва­ются редкие вещи? – Сёма мучи­тельно намор­щился. На его круглом лице узкие, китай­ского разреза глаза стали совсем монгольскими.
– Раритет, – буркнул Лёва.
– Ну, у тебя и память, поза­ви­дуешь. А у меня на слова – никакой! Я уже все русские слова тут позабыл, хотя всегда был отлич­ником. Аж до третьего класса. За сгоревший раритет знаешь сколько можно зало­мить? Сказать? Зиночка, ты только вслу­шайся, но не отры­вайся от дороги. Твой везучий муж обла­да­тель двух рари­тетов, первый – сгоревшие книги. Угадай, какой второй…
– Не знаю, что ты имеешь в виду, – хмык­нула Зина.
– Сказать? Я имею в виду, прости за грубый компли­мент… – тебя! Мало того, что ты сама такая красивая, так ты ещё так водишь машину, что для женщины – просто редкость.
– Спасибо, Сёма. Сразу захо­те­лось приба­вить скорость. Учись, Лев, как надо обра­щаться с начи­на­ющим води­телем, когда это женщина, – засме­я­лась довольная Зина.
Микро­климат в машине сразу заметно улуч­шился. Покой­ного дядю Сашу на время плотно засло­нили сюими­нутные радости жизни.
– Смелей, Зинуля, и ихтио­завры будут наши. Обойди-ка ты этого масто­донта. – Сёма показал на едущий впереди грузовик. – Мы за ним уже полчаса тащимся. Давай, давай. Не бойся.
– Сёма, ты, конечно, крупный спец по компли­ментам, жаль, что их не слышит твоя Люба, но будь поосто­рожней. Не прово­цируй, битте, мою жену. Мы никуда не торо­пимся, и в данный момент лучше поду­мать о том, что ты обозвал моим первым рари­тетом. – Лёва осво­бодил ноги от туфель, потёр ногу о ногу, и голове стало тоже немного легче. – Как дока­зать, что книги сгорели, когда их совсем не было, вот задача, достойная тебя. Там они тоже не дураки. Действи­тельно, что ли свиде­телей нанимать?
– Можно и нанять, цель оправ­ды­вает сред­ства, – почти серьёзно сказала Зина.
– Они не дураки, а мы умные,– сразу же стал разви­вать тему Сёма. – Мы же с тобой оба с высшим обра­зо­ва­нием. Неужели мы не сможем решить такую элемен­тарную задачу? Поду­мать, конечно, придётся. За трид­цать процентов стои­мости твоей сгоревшей библио­теки я берусь помо­гать тебе думать.
– У меня неокон­ченное высшее, – возразил честный Лёва, – и трид­цать процентов это много.
– У тебя неза­кон­ченное высшее, у меня нена­чатое. Не это важно. Важно, что высшее. Ладно, за двадцать пять процентов я иду к тебе в свидетели.
– Нет, не могу, – заупря­мился Лёва,– это нечестно. Что сын поду­мает? Как я потом объясню ему откуда у меня такие большие деньги?
– Сёма, ты думаешь, он шутит? – опять не выдер­жала Зина. – Он ведь и на самом деле не возьмёт, даже если ему такие деньги домой принесут. Ему до сих пор важнее, что о нём поду­мают, чем, как его семья будет жить. Он всё ещё живёт в том мире, откуда приехал. За что он может потре­бо­вать тут компен­сацию, так это за глупость. И свиде­тели не понадобятся.
– Что-то я не помню за тобой таких шуток в России, – обиделся Лёва. – Что, ты плохо здесь живёшь? На хлеб не хватает?
– Здесь, спасибо родному немец­кому прави­тель­ству, хватает даже на хлеб с маслом, но я нигде не испы­ты­вала такого унижения, как в соци­а­ламте. А если б мы открыли магазин, как Сёма с Любой, или просто были бы у нас деньги, которые тебе никогда не нужны были, мне не прихо­ди­лось бы унижаться. А ведь возмож­ности зара­бо­тать, Сёма, у него там, в Ленин­граде, были куда больше, чем у других.
– Ты имеешь в виду воро­вать? – устало спросил Лёва.
– Всё, закон­чили семейную сцену, – вмешался Сёма, – Зинуля, тебе нельзя волно­ваться, ты за рулем, а главное, несов­па­дение супру­же­ских взглядов портит знаешь что? Сказать? – он опять сделал таин­ственную паузу. – Цвет лица.
– Я не волнуюсь, Сёма, я к этому давно привыкла. Но ведь он от этой своей дурацкой чест­ности, по-моему, и не вырос. Мало манной каши ел. А как можно было позво­лить себе много каши в стране, где народ не доедал? Скажешь, я не права?
– Да, вот тут ты, Зину­лечка, не права,– вместо Левы подтвердил толстый Сёма. – Мы с Лёвой не выросли как раз потому, что в войну вообще никакой манной каши не было. Даже при моей обострённой на еду памяти кашу эту не припомню. Карто­фельные очистки, которые я собирал по помойкам, а мама мыла и варила – помню. А кашу не помню.
– Да ты ещё питался, как принц, – перебил его Лёва. – Я и карто­фельных очисток не помню, одну мама­лыгу, которую мы с братом сосали целыми днями, чтоб не поме­реть. Но ты меня натолкнул на здоровую мысль, и я её думаю. Есть одна вещь, которая действи­тельно не требует ни доку­ментов, ни свиде­телей. Это наш с тобой рост. Вот за что можно честно потре­бо­вать компен­сацию без всяких доку­ментов и свиде­телей. Ведь мы на самом деле не выросли из-за войны. Мои роди­тели были очень прилич­ного роста. Оба.
– Ну, Лёва, ты маленький гигант боль­шого бизнеса. Я знал, что ты умный, но чтобы настолько! – искренне восхи­тился Сёма. – Ведь, если за один санти­метр невы­роста запро­сить хотя бы одну тысячу, и это же по-божески по срав­нению с его реальной стои­мо­стью, скажи Зин… Во, молчание – знак согласия! Так мы с тобой, Лёва… О-го-го!!! Давай посчи­таем: даже исходя из сред­него роста метр восемь­десят минус мои метр шесть­десят один – это уже даёт почти двадцать тысяч. А сколько, не для пере­дачи моей Любе, конечно, Зинуля, сколько по этой только причине упущено женщин! Это ведь, если за каждую хотя бы по столь­нику, сказать сколько полу­чится? – он заулы­бался, преда­ваясь приятным воспо­ми­на­ниям и подсчётам. Глаза его совсем исчезли. – Целое состояние.
– Мне даже двадцать тысяч не доста­нется, – не разделил восторга от пред­сто­ящей радужной реали­зации собственной идеи Лёва, – у меня рост метр шесть­десят три, и любил я всю жизнь только одну женщину.
– Лёва, наконец-то я понял, почему Зина вышла именно за тебя. Я никогда не умел так тонко дать женщине понять, что лучше её никого на свете нет. Но умный-то ты умный, да глупый. Не потому, конечно, что любишь одну Зиночку. Боже вас обоих упаси так поду­мать. Зиночку просто невоз­можно не любить. Я тоже её, может, обожаю, но тайно и вслух об этом сказать боюсь, потому что стес­ни­тельный и можно ж от тебя же и схло­по­тать… Но в смысле чест­ности, Лёва, ты глупый. Ну кому нужна будет твоя правда, если мне ском­пен­си­руют упущенных женщин, а тебе нет? Сказать, кого она меньше всех обра­дует? Скажи, Зин.
– Я за рулём плохо сооб­ражаю, я воздер­жусь, – сказала Зина.
– Тогда я расскажу вам историю о том, какой вред бывает от правды. Расска­зать? У меня был такой прия­тель в моло­дости, Крайнов Валера,– продолжал Сёма, как всегда не дожи­даясь ника­кого согласия. – Отличный парень. Чемпион Совет­ского Союза по гребле. По обще­ству «Спартак». Кандидат наук и на гитаре играл. Ну, девки падали. Но был у него один крупный недо­статок – совер­шенно не умел врать. Видимо, ему незачем было, итак всё, что хотел, получал. Короче, врать так и не научился до самой женитьбы. И влюби­лась в него дочка не кого-нибудь, а замми­ни­стра хими­че­ской промыш­лен­ности. Позна­ко­ми­лись у нас, в Одессе. Ничего так была девочка и с харак­тером. Ну, при таком папе трудно было ему устоять. Пред­став­ляете себе уровень жизни и всё такое. Женился Валера. А спрос на него не прекра­тился. Он и опять не устоял. И, прости, Зинуля, знаешь, что дурак сделал? Сказать? Глупость сделал. Трахнул одну юную особу проти­во­по­лож­ного пола. Ну, грубо говоря, изменил молодой жене. Изменил, так молчи. А как смол­чать, если ты честный? И вы думаете, кому он признался… Мне? Своей маме? Сказать кому, или вы уже дога­да­лись? Жене! Конечно… Даже его тесть, я его один раз видел, тоже видный мужик, бывший моряк, прошёл войну, двух жён, и тот дураку-Валере сказал: «Ну, ты, Валерий, и олух. Да, если бы меня жена прямо на другой бабе застала, я бы и тогда ни за что не признался, сказал бы: «Пере­путал по близо­ру­кости, думал, что это ты!» Поэтому он и стал замми­ни­стром, а Валера так никем и не стал. Мини­стер­ская дочка от него ушла, и что ещё хуже, чуть не лишился москов­ской прописки, тесть, слава богу, оказался мужиком поря­дочным и не стал его выпи­рать из Москвы совсем. А здесь, на Западе, чест­ность ещё дороже обходится…
Лёва слушал его вполуха. Во что обхо­дится чест­ность, он знал и без Сёминых рассказов.
«Нет, всё-таки правильно, что не оста­лись, а уехали…» – в очередной раз отбросил он свои сомнения.
– Лев, да ты меня не слушаешь, – вернул его мысли в машину Сёма. – Так ты соби­ра­ешься полу­чать компен­сацию или так и не можешь посту­питься принципами?
– Я её уже, кажется, получил, когда сюда приехал, больше не хочу, – ему и на самом деле не хоте­лось больше ни играть в эти игры с Сёмой, ни вообще разговаривать.
– Не хочешь для себя, так для Зины, для детей в конце концов. – Сёма вгля­делся в наплы­ва­ющий указа­тель дорог. – Зинуля, следу­ющий съезд наш, пере­стра­и­вайся в правый ряд, минут через десять будем на месте.
Через пять минут машина съехала с авто­бана, и Зина резко тормоз­нула перед знаком «Усту­пите дорогу». В то же мгно­вение они ощутили толчок, и Лёва не понял, что произошло.
– Приле­тели, мягко сели, – сказал Сёма,– я вас гратулирую.*
Огля­нув­шись, Лёва увидел через заднее стекло, что из стук­нув­шего их «БМВ» медленно, как питон, выпол­зает долго­вязый води­тель. Сёма и Зина тоже повы­ска­ки­вали из своей «Хонды». Вышел и Лёва.
– Шайсе, фердамт шайсе,**– сказал немец подходя. И добавил ещё что-то, чего Лёва не понял. Зато он понял, что Зина бледна даже для сумерек, а на багаж­нике его «Хонды» обра­зо­ва­лась небольшая вмятина.
– Зиночка, отъезжай в сторону и сиди в машине, мы сами разбе­рёмся, – скоман­довал Сёма.
– Идиот, не видел что ли, что у меня висит знак «Анфангер»? – тихо сказала Зина и верну­лась в машину.
По реакции немца было видно, что слово «идиот» ему знакомо, и он его услышал, но на их счастье немец сильно торо­пился. Он понимал, что виноват и пред­ложил двести евро, чтобы не вызы­вать полицию.
– Не согла­шайся, – сказал Сёма, – эта вмятинка тянет на тысячу, она тебе машину окупит.
Немец с высоты своего роста разгля­дывал двух маленьких иностранцев, разго­ва­ри­ва­ющих на, может быть, и понятном, но чуждом ему русском, нетер­пе­ливо ожидая решения. Что он о них думал, было напи­сано на его мрачной и ещё до столк­но­вения с ними вытя­нутой физио­номии. «Чтобы стать ему под стать, нам надо друг на друга встать, – вспомнил Лёва, – хорошо бы, если б Зина знала немецкий и гово­рила с ним сама, был бы другой эффект, наверное.»
Он взял у немца двести евро, и тот, не сказав даже «чус», вполз обратно в свой БМВ и укатил.
– Напрасно согла­сился, напрасно, – всё сожалел Сема, когда они сели в машину.
– Правильно сделал, – одоб­рила Зина, – видели его рожу? Я бы все пятьсот запла­тила, чтобы её больше не видеть, а уж встре­чаться с поли­цией!!! Меня до сих пор трясёт.
– Чего бояться полиции, Зинуль, когда не вино­вата? Пусть держат дистанцию. А с немцем этим тебе встре­чаться и не пришлось бы. Но, вообще-то, разумно, – тут же поменял своё мнение Сёма, – вмятинку эту можно кулаком выда­вить, а двести евро налич­ными – это в четы­реста раз больше, чем та компен­сация, которую мы полу­чили бы за недо­рост. Давайте, считать, что уже полу­чили, поде­лимся и будем обмы­вать. Вы всё же очень везучие! – опять искренне поза­ви­довал он. – Зинуля, ты пред­ставь себе на мину­точку, что тебе в твоём любимом Питере въехал прямо в зад новый русский… Знаешь, во что это тебе выли­лось бы? Сказать?
– Семён, прекращай эти шуточки, не то настро­ение. Ты уже забыл, откуда мы едем, – одёр­нула его Зина.
– Понял. Прекращаю, извини,– смутился Сёма, чем очень удивил Лёву.
– Ладно, едем к нам, надо помя­нуть дядю Сашу, – сказала Зина и вклю­чила левый пово­ротник. Сёма одоб­ри­тельно кивнул. Машина фырк­нула и резво рванула с места. Сёма покачал головой.
Лёва ещё раз обер­нулся и глянул на исче­за­ющий в темноту автобан. Он не любил его за сума­сшедшие скорости и всегда радо­вался, когда съезжал с него целый и невре­димый, особенно, когда ездил по нему с Зиной. Из-за руля следу­ю­щего за ними авто ему неожи­данно улыб­ну­лась симпа­тичная свет­ло­во­лосая женщина.
«Наверное, русская», – подумал Лёва.

* Грату­лирую – поздравляю (нем.)
**Фердамт шайсе – ненор­ма­тивная лексика