Самый быстрый мышь Мексики

Спиди его назвали позднее. На свет же он появился как Гюнтер. Акушерка с сомне­нием огля­дела синюш­ного младенца и пока­чала головой. Мальчик грустил с первого дня. Печальным он оставался
и в детском саду. Малыши с воплями носи­лись по комнатам, сори­лись, ревели от обиды, мири­лись, с грохотом осва­и­вали барабан. Гюнтер понуро сидел за столиком и тупо водил каран­дашом по бумаге. Воспи­та­тель­ница пытливо вгля­ды­ва­лась в хаоти­че­ские линии его рисунков, тщетно пытаясь разгля­деть скрытый талант. Рисунки были откро­венно слабы. В школе Гюнтер оста­вался столь же грустным и безучастным. Ему лень было даже закла­ды­вать одно­класс­ников. Учитель­ница испод­воль подстре­кала учеников инфор­ми­ро­вать ее о ребячих проказах.
– Вы должны быть прин­ци­пи­аль­ными, – терпе­ливо настав­ляла она. – От учителей не должно быть никаких тайн.
Ребята охотно согла­ша­лись и ябед­ни­чали напро­палую. В маленьком соци­а­ли­сти­че­ском госу­дар­стве ГДР, это не счита­лось зазорным. Пример совет­ского пионера-героя Павлика Моро­зова, свое­вре­менно проин­фор­ми­ро­вав­шего чеки­стов о недо­стойном пове­дении роди­теля, попал здесь на благо­датную почву. Спиди лень было даже ябед­ни­чать. Чтобы не выде­ляться он решил как-то насту­чать на своего клас­сен­ка­ме­рада Торстена.
– Фрау Винкель, – пробор­мотал он, опустив голову, – а Торстен сказал, что самая главная буква в немецком языке W.
– Ну и что в этом смеш­ного? – тощая фрау Винкель крити­чески огля­дела Гюнтера поверх очков.
– А он говорит, что не будь этой буквы, пришлось бы нам читать не Waffenbruder (братья по оружию, так назы­вали тогда совет­ских солдат), а Affenbruder (то есть братья-обезьяны).
– Не верю, не верю! – закри­чала учитель­ница, брызгая слюной. – Такого быть не может. Торстен не мог сказать такую глупую шутку, это ты сам все выдумал.
Фрау Винкель знала – отец Торстена крупный партийный функ­ци­онер, уважа­емый человек, – его сын не способен на подобное поли­ти­чески незрелое выска­зы­вание. И нака­зала Гюнтера. Маленькая, но гордая ГДР была в те годы един­ственным госу­дар­ством на планете, искренне дружившим со своим старшим братом, Совет­ским Союзом. Эта дружба была закреп­лена даже в консти­туции, главном законе страны. Наряду со всеобщей воин­ской повин­но­стью и борьбой за мир.
Дисци­пли­ни­ро­ванные восточные немцы в массовом порядке запи­сы­ва­лись в DSF (обще­ство германо-совет­ской дружбы), самое крупное после проф­со­юзов обще­ство. Если кто-то из рабочих отка­зы­вался всту­пать – нака­зы­вали всю бригаду: при подве­дении итогов лишали заветных баллов и денежной премии. «Первое в мире соци­а­ли­сти­че­ское госу­дар­ство рабочих и крестьян на немецкой земле», так офици­ально имено­вали тогда ГДР. Ее вожди поощ­ряли и песто­вали любовь своих граждан к совет­ским людям. Родствен­ники, остав­шиеся у многих восточных немцев в западной части Германии, значи­тельно усту­пали совет­ским людям по моральным каче­ствам, убеж­дали СМИ.
Впрочем, удив­ляться тут было нечему: ведь западные родствен­ники жили в волчьем мире капи­та­лизма, в мире чисто­гана. Совет­ские же люди строили самое гуманное и самое спра­вед­ливое на земле обще­ство, поэтому и сами они стано­ви­лись все лучше и лучше. День ото дня. К такому нехит­рому выводу приходил каждый восточный немец внима­тельно следящий за соци­а­ли­сти­че­ской прессой. Школьные учителя на конкретных примерах разъ­яс­няли детям, каким образом стране Советов удалось вырас­тить у себя таких прекрасных людей.
– Мам, а почему в Совет­ском Союзе все люди хорошие, а у нас не все? – поин­те­ре­со­вался однажды Спиди.
Учитель­ница пове­дала им в тот день о необык­но­венно высоких моральных каче­ствах присущих абсо­лютно всем совет­ским людям. В один ряд с пионером-героем Павликом Моро­зовым и крас­но­ар­мейцем Павлом Корча­гиным опытный педагог поста­вила космо­навта Юрия Гага­рина, знаме­ни­того брига­дира стро­и­телей Николая Злобина и ткачиху Вален­тину Гага­нову, проме­нявшую пере­довую бригаду на отста­ющую. С Гага­риным все было предельно ясно: человек смелый, первым слетал в космос. С геро­измом брига­дира комплексной бригады стро­и­телей Нико­лаем Злобиным дело обстояло несколько сложнее. Судя по снимку, который пока­зала учитель­ница, по физи­че­ской силе он явно уступал другому русскому герою – шахтёру Стаха­нову. Об этом заме­ча­тельном труже­нике учитель­ница расска­зы­вала им на преды­дущем уроке. При желании Стаханов в одиночку мог заме­нить в шахте тысячу человек. Так по крайней мере утвер­ждал Дитер, сосед Гюнтера по парте. Стаханов был посильнее, чем их земляк, знаме­нитый немецкий шахтёр Адольф Хенеке. На исто­ри­че­ских фото­гра­фиях Хенеке выглядел ужасно худым и измож­дённым. В жили­стых руках он, как и его русский коллега Стаханов, крепко сжимал отбойный молоток. Работал Хенеке настолько здорово, что многие рабочие ГДР решили даже подра­жать ему. Они развер­нули соци­а­ли­сти­че­ское сорев­но­вание, которое назвали Henecke-Bewegung, то есть движение имени това­рища Хенеке. Словом, в маленькой, но гордой стране все было почти как у стар­шего брата.
Поэтому Гюнтер жутко удивился, когда услышал на улице в первый раз руга­тель­ство в адрес русских. Мать терпе­ливо разъ­яс­нила малышу, что ему повстре­чался очень глупый и неда­лекий человек.
– Есть еще и у нас пере­житки капи­та­лизма, – с грустью конста­ти­ро­вала она. Немного поду­мала и доба­вила: – К счастью их стано­вится все меньше.
Впослед­ствии Спиди неод­но­кратно имел возмож­ность убедиться, что мать заблуж­да­лась. Знакомое слово­со­че­тание – «долбанные русские» – с годами встре­ча­лось ему все чаще. Оно стало, пожалуй, одним из самых распро­стра­нённых. Восточные немцы, как позднее уяснил Спиди, все-таки любили своих западных братьев гораздо сильнее, чем правильных русских. Правда, в публичных местах и на собра­ниях они пред­по­чи­тали не афиши­ро­вать свои симпатии.
Вокруг русских вообще было много зага­доч­ного. Верхи призы­вали любить совет­ских людей, а поли­ти­чески незрелые низы вместо этого сочи­няли о них анек­доты. Восточные немцы с юмором воспри­ни­мали соци­а­ли­сти­че­скую действи­тель­ность. «Почему совет­ская газета «Правда» стоит десять пфен­нигов, а восточ­но­гер­ман­ская «Нойес дойчлад» пятна­дцать? – мог поин­те­ре­со­ваться у коллеги по работе какой-нибудь весельчак. И сам же со смехом отве­тить на этот вопрос: «Да потому, что пять пфен­нигов берут за перевод». Рожда­лись в народе и присказки, типа: лучше на паршивой байдарке в Швецию, чем на круизном лайнере в Ленин­град. Трудно это было время, противоречивое.
…Своё восем­на­дца­ти­летие Гюнтер отпразд­новал в родном в Халь­бер­штадте, небольшом саксон­ском городке славном своими колбас­ными изде­лиями. Халь­бер­штад­ские сосиски запо­ло­нили в соци­а­ли­сти­че­ские времена прилавки продук­товых мага­зинов. Услышав название этого города, каждый восточный немец непро­из­вольно сгла­тывал слюну: колбаски были чрез­вы­чайно вкусны.
Со своим отцом, плот­ником по профессии, Гюнтеру так и не дове­лось встре­титься. Мать выста­вила его из дома, когда сынишке стук­нуло три месяца. Невер­ного супруга она отло­вила прямо на своей подружке. Позднее плотник утвер­ждал, что был в тот вечер нетрезв, что никаких серьёзных чувств к парт­нёрше вовсе не испы­тывал. Бес попутал. Он изви­нялся, клялся, готов был иску­пить вину, но Сибилла, в ту пору еще молодая и строп­тивая, реши­тельно выста­вила измен­щика за порог.
Позднее она, правда, крепко пожа­лела об этом. Отсут­ствие мужа Сибилла компен­си­ро­вала энту­зи­азмом на работе, в резуль­тате сделала прекрасную партийную карьеру. Труди­лась в город­ской управе. Заве­до­вала каким-то важным идео­ло­ги­че­ским сектором. Серьёзная долж­ность нала­гала большую ответ­ствен­ность. Партийное руко­вод­ство насто­я­тельно реко­мен­до­вало в ту пору всем созна­тельным бюргерам игно­ри­ро­вать западное теле­ви­дение. И, напротив, стараться не пропус­кать разоб­ла­чи­тельную поли­ти­че­скую программу восточно герман­ского теле­ви­дения «Чёрный̆ канал».
Юный Гюнтер, хотя и не понимал поли­ти­че­ских нюансов, но пере­дачу полюбил от всего сердца. Вёл ее Карл-Эдуард фон Шнитцлер, журна­лист серьёзный̆ и рассу­ди­тельный. Своими убеди­тель­ными аргу­мен­тами он в пух и прах разбивал все попытки клас­со­вого врага завла­деть душами восточных немцев. Делал он это на удив­ление легко и убеди­тельно. Сначала Шнитцлер пока­зывал зрителям кусочек западной теле­про­граммы. Но досмот­реть ее до конца, как правило, не давал. На сере­дине демон­страции он начинал презри­тельно махать руками, давая тем самым сигнал технику выклю­чить эту гадость, дескать, нет больше сил терпеть столь наглую ложь. Техник слушался его и выключал картинку. Вот тогда-то Шнитцлер и начинал терпе­ливо растол­ко­вы­вать зрителям, насколько коварна западная пропа­ганда. Свои аргу­менты он убеди­тельно подкреплял цита­тами из произ­ве­дений Ленина, Маркса и других не менее серьёзных людей. Как ни удиви­тельно, но выска­зы­вания клас­сиков полно­стью совпа­дали с мнением самого Карла-Эдуарда фон Шнитц­лера. Гюнтер в поли­тике разби­рался слабо. Больше всего ему нрави­лась заставка этой пере­дачи. Под бравурную музыку на антенну простого геде­эров­ского бюргера вспар­хивал вдруг раско­ря­ченный чёрный запад­но­гер­ман­ский орел. Символ всего отри­ца­тель­ного. В конце же пере­дачи, после убий­ственных разоб­ла­чений Шнитц­лера, орёл, как подстре­ленный, мешком кувыр­кался с антенны.
– Наши побе­дили, – удовле­тво­ренно произ­носил Гюнтер и выключал телевизор.
Мать с воcторгом расска­зы­вала сыну, как в шести­де­сятые годы, она, будучи совсем ещё юной девушкой, прини­мала самое активное участие в одной поли­ти­чески важной акции. Вместе с другими акти­ви­стами моло­дёжноӗ орга­ни­зации FDJ юная Сибила муже­ственно караб­ка­лась на крыши и пово­ра­чи­вала антенны, глядящие на идео­ло­ги­чески чуждый запад, в правильное направ­ление. Правда, на следу­ющий день трудо­лю­бивые бюргеры зале­зали на крыши и упорно пово­ра­чи­вали антенны в милую их сердцу западную сторону.
Все насе­ление маленькой ГДР с упое­нием смот­рело в те годы западное теле­ви­дение. Сочув­ствие и жалость вызы­вали у них несчастные жители Дрез­дена, не имеющие такой возмож­ности. Теле­ви­зи­онные волны, летящие с Запада, натал­ки­ва­лись там на горы и бесследно увязали в камнях. Поэтому вместо весё­лого и жизне­ра­дост­ного веду­щего запад­ного теле­ви­дения Руди Карела, дрез­денцы вынуж­дены были терпеть на экранах своих теле­ви­зоров унылого, но жутко правиль­ного Шнитц­лера. На машинах с дрез­ден­ским номером стыдно было в те годы ездить по стране. Обяза­тельно нахо­дился какой-нибудь домо­ро­щенный остряк, прини­мав­шийся тыкать пальцем в дрез­ден­ский номер и радостно вопить: «Из долины дураков прикатил!»
Неза­долго до объеди­нения один из дрез­ден­ских умельцев похитил с родного завода тяже­ленную чугунную отливку в форме таза и смастерил из неё заме­ча­тельную спут­ни­ковую антенну. Посмот­реть заветную западную программу собра­лись у него друзья и родствен­ники. Умелец включил теле­визор, и на экране возникла чудесная заставка западной̆ программы АРД. У многих присут­ству­ющих в тот исто­ри­че­ский момент глаза забле­стели от слез. А через пару месяцев страна неожи­данно объеди­ни­лась, и прилавки дрез­ден­ских мага­зинов запо­ло­нили алюми­ни­евые, элегантные, дешёвые и лёгкие спут­ни­ковые антенны, срабо­танные фабричным способом.
Своё двадца­ти­летие Гюнтер встретил на далёком Урале, куда завер­бо­вался строить трассу газо­про­вода «Дружба». Мать полно­стью одоб­рила его решение.
– У совет­ских людей, – благо­сло­вила она на прощанье сына, – тебе будет чему поучиться. Помню, десять лет назад ездила я туда с деле­га­цией и до сих пор под впечат­ле­нием от их гостеприимства.
…Идеа­ли­сти­че­ское пред­став­ление о совет­ских людях начало рушиться у Гюнтера буквально с первого дня, стоило лишь сойти с поезда на конечной ураль­ской станции. Автобус должен был отвезти их на базу. Немецкие рабочие, молодые ребята, стояли у чемо­данов и с инте­ресом наблю­дали, как два местных мужичка выяс­няют отношения.
– Дай ему в ухо, родимый, да посильней, пусть до дому ходит!
Старушка в выли­нявшем бархатном полу­шубке, с авоськой в руках грозила деру­щимся мужичкам кривым, как сучок, пальцем. Похожие на братьев, в замыз­ганных сирот­ских курточках, алкаши, хрипло дыша, щедро обме­ни­ва­лись опле­ухами. Над зданием буро-зелё­ного вокзала, выстро­ен­ного еще до войны, с противным карка­ньем кружили вороны. Свин­цово-серое осеннее небо нави­сало над заплё­ванноӗ вокзальной площадью. Закоп­чённые темно-зелёные поезда подка­ты­вали к заму­со­рен­ному перрону, с шипе­нием откры­вали двери, выдав­ли­вали из себя безликую массу работяг. На деру­щихся мужиков никто не обращал внимания, они были привычной частью пейзажа.
Последний в истории совет­ского госу­дар­ства генсек Горбачев искренне желал своим подданным добра. Для начала он решил отучить их от пьян­ства. Теперь задолго до открытия винных мага­зинов совет­ские люди выстра­и­вался в кило­мет­ровые очереди. В этих очередях давили и изби­вали слабых, прокли­нали прави­тель­ство и комму­ни­стов, полу­ча­ющих в своих спец­рас­пре­де­ли­телях хорошую водку без всяких очередей и огра­ни­чений. Народ упорно не желал расста­ваться с плохими привычками.
– Сука ты поганая!
Грязный кулак с чмоком воткнулся в нос мужичка в кроли­ковой шапке.
– Дай ему по соплям, Гришаня, – злорадно приго­ва­ри­вала бабка, – не будет засранец по бабам чужим бегать!
– Что говорит бабушка? – поин­те­ре­со­вался у соседа Гюнтер. – Они ее что, обидели?
– Да нет, это мужики развле­ка­ются здесь так. Сейчас наве­шают друг другу плюх и пойдут дальше пить, – равно­душно объяснил Зиги.
На трассе он работал второй год, неплохо понимал русский язык и ничему уже не удив­лялся. Через дорогу, из замыз­ган­ного крошеч­ного мага­зин­чика с вывеской̆ «Промыш­ленные товары», выва­ли­ва­лись раскрас­нев­шиеся и возбуж­дённые мужики в заса­ленных ватниках. Они прижи­мали к груди заветные бутылки с небесно голубой жидко­стью. На этикетках стояло: «Сред­ство для мойки стекол».
…Вахтер, седой, сухонький немец в очках, выдал Гюнтеру ключ с биркой: третий барак, седьмая комната. Лагерь трас­со­виков распо­ло­жился в берё­зовой̆ роще. Чистенькие, выбе­ленные бараки, столовая, клуб, магазин. Везде немецкая чистота и порядок. В двух шагах увязало по окна в вековоӗ грязи татар­ское село.
В седьмой комнате царило как обычно веселье. Рабо­тяги оття­ги­ва­лись на полную катушку. Стол был заставлен пивными бутыл­ками, пепель­ницы пере­пол­нены окур­ками, из магни­то­фона неслась разу­далая музыка. Гюнтер вошёл, поставил чемодан на пол и замер в своей обычной унылой позе.
– Спиди Гонзалес – самый быстрый мышь Мексики! – востор­женно заорал крас­но­лицый крепыш в джин­совой куртке.
Все дружно заржали. Грустный Гюнтер, с капелькой под носом, в вязаной лыжной шапочке мало походил на шуст­рого мышонка Мики Мауса из анима­ци­он­ного фильма Уолта Диснея. В Мексике мышонок в сомбреро выступал на гонках, и пред­став­ляли его на сорев­но­вании как Спиди Гонза­леса, самого быст­рого мыша Мексики.
Так Гюнтер превра­тился в Спиди. Кличка прилипла намертво. Трудился он на трассе также уныло, как и учился в школе. Покорно выполнял распо­ря­жения брига­дира, не проявлял иници­а­тивы, не старался отли­читься. Бригаду разно­ра­бочих, в которую опре­де­лили Спиди, трас­со­вики презри­тельно имено­вали Schippe, то есть совковая лопата. Свар­щики, что варили на трассе трубы, были элитой. Одевали их в пижон­ские кожаные костюмы, маляры рабо­тали в бело­снежных спецовках, плот­ники носили залих­ват­ские шляпы, вель­ве­товые костюмы, с пояса у них свисали на цепочках инстру­менты. Неква­ли­фи­ци­ро­ванным «Лопатам» выда­вали обычные рабочие спецовки.
Спиди уныло ковырял лопатой мёрзлую землю и присмат­ри­вался к окру­жа­ю­щему миру. Совет­ские люди все больше разо­ча­ро­вы­вали его. Почти каждую ночь местные парни зале­зали в их лагерь. Крали все: от дорогих видео­маг­ни­то­фонов до грязных рабочих сапог, остав­ленных у входа в обще­житие. Уже с утра уральцы начи­нали пить. А напив­шись, стано­ви­лись агрес­сив­ными и вполне могли побить. Рабо­тали они из рук вон плохо. Как-то акти­висты из FDJ решили вызвать бригаду русских стро­и­телей на соци­а­ли­сти­че­ское сорев­но­вание. Россияне возвели к тому времени первый этаж жилого дома. Однако мудрые комсо­мольцы слёту отвергли пред­ло­жение наивных немецких това­рищей. Почему, Спиди понял, через год, когда немецкие трас­со­вики возвели пять прекрасных домов, а россий­ские комсо­мольцы так и не продви­ну­лись дальше третьего этажа своего первого дома.
Строили немцы прекрасно, такого каче­ства работ на Урале не знали даже в царское время. Однако ураль­ская комиссия, прини­мавшая первый немецкий дом, неожи­данно заупря­ми­лась. Местные прорабы и инже­неры хмурили лбы, кривили губы, им не нрави­лось в немецких домах абсо­лютно все: обои, лино­леум, венти­ляция. Немцы были буквально потря­сены дотош­но­стью их приёмки. Местные стро­ения, требо­вавшие капи­таль­ного ремонта уже в день сдачи, комиссия прини­мала безого­во­рочно, а от их каче­ственных домов воро­тила нос. Пришлось добро­же­ла­телям прозрачно намек­нуть немецким специ­а­ли­стам, что, дескать, так в России дела не дела­ются. Одной хорошей работой тут никого не удивишь. Немцы правильно поняли намёк. Скромный банкет и небольшие презенты членам приёмной комиссии мгно­венно расто­пили лёд в российско-немецких отно­ше­ниях. Первый же дом был принят быстро и с отличной оценкой.
…Отра­ботав восемь часов лопатой, Спиди шёл в столовую ужинать. Кормили трас­со­виков заме­ча­тельно, огромный выбор колбас, сыров, салатов, вкусные супы и вторые блюда. В столовой новичков можно было опре­де­лить сразу: они накла­ды­вали себе полные тарелки, потом маялись, не могли доесть. Старички спокойно обхо­ди­лись парой бутер­бродов. Через несколько месяцев кухонное изобилие приедалось.
По субботам в лагере трас­со­виков устра­и­ва­лись диско­теки. Девчата из соседних сел тщательно гото­ви­лись к этому важному событию. Для многих из них диско­тека стано­ви­лась путёвкой̆ в Германию. В лагерь местные барышни из окрестных сел сбега­лись по протоп­танным в снегу тропинкам. Чтобы в пути не замёрз­нуть, наде­вали под шубы множе­ство тёплых вещей Пона­чалу все каза­лись толстуш­ками. Но первое впечат­ление оказы­ва­лось обман­чивым. Разоб­ла­чив­шись в гарде­робе и упрятав много­чис­ленные поддёвки в заранее припа­сённые для этой̆ цели мешочки, напо­добие тех, кото­рыми поль­зу­ются школь­ники для сменной обуви, боль­шин­ство их заме­ча­тельно строй­нело. После процесса пере­оде­вания барышни надолго исче­зали в туалете, наво­дили перед зеркалом окон­ча­тельный марафет.
В зале ураль­ские краса­вицы появ­ля­лись, благо­ухая пудрой и одеко­лоном, лица их были свежи и румяны, глаза взвол­но­ванно блестели в пред­вку­шении празд­ника. Немцы счита­лись у ураль­ских бары­шень завид­ными жени­хами. В отличие от местных парней, они пили в меру, рабо­тали на совесть, были хозяй­ственны и обсто­я­тельны. Местные отли­ча­лись легко­мыс­лен­но­стью, труди­лись без огонька, охотно и часто выпи­вали, деньги в их руках не задерживались.
На успех у местных девушек Спиди особенно не рассчи­тывал. Немецкие девицы нахо­дили его, как правило, слишком скучным, внима­нием не бало­вали. Каково же было изум­ление Спиди, когда на первой же диско­теке одна из местных бары­шень неожи­данно пригла­сила его на танец. Невы­сокая, крепко сбитенькая, черно­во­лосая, с задорной мордашкой, она сразу же гляну­лась Спиди.
В Люси (так, оказы­ва­ется, звали девушку) ему понра­ви­лось абсо­лютно все: и то, как она смеётся и кокет­ни­чает, и то, как тесно прижи­ма­ется к нему в танце, и то, как забавно пыта­ется гово­рить с ним по-немецки. Ему страшно захо­те­лось побол­тать с ней, рассме­шить, но русские слова, как назло, не шли на ум. Он мучи­тельно вспо­минал школьные уроки. Однако в голове крути­лась одна лишь глупая фраза, которой учитель­ница русского языка научила их еще в шестом классе: «Нина, Нина, вот картина, это трактор и мотор».
Люси весело рассме­я­лась, эту шутку она слышала от всех знакомых ей немцев по меньшей мере раз десять. Скла­ды­ва­лось впечат­ление, будто все они учились в одном классе.
В этот вечер Спиди не ночевал в обще­житии. Сначала провожал и долго цело­вался с Люси у ее дома, а потом девушка просто не захо­тела отпу­стить его в лагерь. Разве ж можно одному через лес, да еще по темноте. Первая в его жизни девушка оказа­лась к тому же и самой лучшей. Не смущало Спиди и то, что Люси была уже раз замужем, что воспи­ты­вала в одиночку двоих детей, что жила в жуткой разва­люхе без элемен­тарных удобств. Зато она была ласкова, нежна, покорна и нетребовательна.
Рядом с ней Спиди чувствовал себя большим, сильным, страстным и остро­умным. Люси готова была смеяться любой его шутке. В столовую Спиди приносил теперь целло­фа­новые пакеты и баночки. В них он акку­ратно и хозяй­ственно упако­вывал колбасы и сыры, наполнял ёмкости вкус­ными сала­тами. Всю эту роскошь Спиди нёс Люси и ее детям. Забавные тощие коно­патые девчонки с радостным визгом набра­сы­ва­лись на немецкие деликатесы.
Коллеги по работе подсме­и­ва­лись над романом Спиди. Герман, его начальник, мужичок пред­пен­си­он­ного возраста, невы­сокий, желчныӗ, с лицом садо­вого гномика, не одобрял этот выбор. Связи с мест­ными барыш­нями лагерным уставом, правда, не возбра­ня­лись, но ноче­вать рабочим следо­вало в лагере. Иначе выхо­дила аморалка, а в соци­а­ли­сти­че­ском отече­стве подобное не привет­ство­ва­лось. Поэтому молодые трас­со­вики управ­ля­лись с любовной стра­стью до отбоя, а на ночь дисци­пли­ни­ро­ванно возвра­ща­лись в лагерь. Спиди, охва­ченный любовным дурманом, упорно нарушал уста­нов­ленный распо­рядок. В один прекрасный день Люси неожи­данно призна­лась, что ждёт ребёнка. Спиди обра­до­вался и тут же опове­стил в письме маму.
– Это заме­ча­тельно, мой мальчик, – возли­ко­вала та.– Я не знакома еще с твоей Люси, но успела уже полю­бить её.
Немецкие мамы, в отличие от мам русских, воспри­ни­мали подобные вести спокойно. Наличие у избран­ницы их сына детей совсем не смущало их. Сибила тут же помча­лась по мага­зинам и приоб­рела для буду­щего внука кроватку. Детей разме­стим в маленькой комнате, мысленно прики­ды­вала она, а Гюнтер с Люси будут спать в большой. То, что Гюнтер еще не расписан с Люси, нисколько не смущало ее.
А в это время Герман собрал произ­вод­ственное совещание.
– Что будем делать? – посту­кивая каран­дашом по столу, вопро­си­тельно оглядел он собравшихся.
– Спасать надо Спиди, – пред­ложил Зиги, помощник брига­дира. – Парню всего двадцать лет, профессии нет, куда ему тащить семью с тремя детьми. Да и режим он посто­янно нарушает.
На следу­ющий день Спиди уволили. За систе­ма­ти­че­ское нару­шение дисци­плины, стояло в приказе по лагерю. Спиди стоял у авто­буса, сгорб­ленный и несчастный, рукава его свитера бессильно обвисли, под носом блестела неиз­менная капелька. Люси прижи­ма­лась к его плечу и отча­янно всхли­пы­вала. Спиди крепился. Шофёр нажал на клаксон.
– Жизнь продол­жа­ется, – муже­ственно вздохнул Спиди и поце­ловал на прощание девушку.
…Через пару лет Люси, c трудом преодолев бюро­кра­ти­че­ские барьеры, вышла-таки замуж за Спиди. С тремя детьми и двумя чемо­да­нами пере­бра­лась она из далё­кого ураль­ского села в маленький восточ­но­гер­ман­ский городок. А спустя еще два года Германия объеди­ни­лась. Трассу продол­жали по инерции строить, но финан­си­ро­вание резко сокра­ти­лось, боль­шин­ство рабочих уволили, бараки опустели. На диско­теку в лагерь трас­со­виков рвались еще барышни из окрестных сел, но число дефи­цитных немецких женихов ката­стро­фи­чески сократилось.
За пару лет жизни в Германии Люси разо­ча­ро­ва­лась в загра­нице. Здесь оказа­лось смер­тельно скучно, подружки оста­лись на Урале, а местные девицы не шли на сбли­жение. Гово­рить по-немецки она так толком и не научи­лась, сидеть дома было муторно. Свекровь все больше раздра­жала ее неустанным стрем­ле­нием к порядку, чистоте, посто­ян­ными поуче­ниями. Супруг Спиди тоже не скра­шивал жизнь. От его унылости Люси хоте­лось реветь и лезть на стену. Дети, как ни странно, полю­били приём­ного отца. Люси же всей душой рвалась на родной Урал.
– Все, не могу больше, – заявила она в один прекрасный день Спиди, – Поеду наве­стить мать.
Гюнтер согла­сился: роди­тели святое дело. Мать его сидела теперь без работы, поэтому могла полно­стью посвя­тить себя воспи­танию детей. Малыши ходили в детский сад, бойко лопо­тали по-немецки, без энту­зи­азма воспри­ни­мали попытки матери гово­рить с ними по-русски.
…Целый месяц от Люси не было никаких вестей. Сначала Спиди не трево­жился, понимал, жене нужно отдох­нуть, разве­яться. Да и теле­фонная связь с Уралом рабо­тала плохо. Спустя месяц он забес­по­ко­ился. В газетах все чаще мель­кали сооб­щения о тревожной крими­нальной обста­новке в России.
– Ты должен ехать на Урал и искать Люси, – кате­го­рично заявила мать. – А вдруг с ней что-то случи­лось. За детей не волнуйся, я присмотрю.
…Лагерь, в котором Спиди прожил когда-то почти год, поразил его звенящей тишиной и запу­сте­нием. Краска на стенах бараков облу­пи­лась, окна в боль­шин­стве домов были забиты досками. Лишь в двух обще­жи­тиях тепли­лась жизнь. Никого из знакомых в лагере не оста­лось. Комен­дант, долго­вязый мужчина средних лет, нераз­го­вор­чивый, с желчным и строгим лицом, уверенно внедрял капи­та­лизм в лагерную жизнь.
Еще пару лет назад он был парт­сек­ре­тарем круп­ного пред­при­ятия на севере страны, уверенно руко­водил идео­ло­ги­че­ской работой. Он разрешил трас­со­викам не только оста­ваться на ночь у ураль­ских подружек, но даже селить их в своих комнатах. Правда, не бесплатно. Одна ночёвка прекрасной дамы обхо­ди­лась любве­обиль­ному рабо­тяге в пятна­дцать марок. Деньги следо­вало акку­ратно вносить в кассу в конце месяца.
Многие ворчали, дескать, развели здесь публичный дом, однако дань акку­ратно платили. Посте­пенно ураль­ские барышни прижи­лись в лагере. Они терпе­ливо ждали любимых мужчин с работы, к приходу их искусно раскра­ши­вали лица. Благо косме­ти­че­ских наборов было теперь в изобилии. Щедрые рабо­тяги бало­вали подружек, выпи­сы­вали им по ката­логам косме­тику, модные наряды.
Неко­торые из них настолько входили во вкус семейной жизни, что умуд­ря­лись жениться на ураль­ских краса­вицах по несколько раз. Для одного из таких неуго­монных третий брак оказался роковым. Не успев еще разве­стись со второй супругой, он оставил её с ребёнком в туманной Германии и поспешил подать заяв­ление в ураль­ский загс на следу­ющий брак. Законная супруга узнала о поступке невер­ного случайно, из письма подружки и срочно примча­лась на Урал. Первым делом законная супруга исца­ра­пала ей лицо.
… Мать Люси, крошечная, рано соста­рив­шаяся женщина, ужасно удиви­лась, увидев на пороге Спиди. Да, дочка ее действи­тельно гостила здесь, сбив­чиво объяс­нила она. Вот только пожила всего неделю, а потом исчезла.
– Я думала она к тебе поехала, – удив­ля­лась женщина. – Запа­ко­вала Люська чемо­даны, села на автобус и поминай как звали.
…Лагерная диско­тека мало чем отли­ча­лась от прежней. Здесь все также оглу­ши­тельно гремела музыка, все так же взвол­но­ванно пере­шеп­ты­ва­лись барышни, стреляя очами на пригля­нув­шихся парней. Кава­леры нето­роп­ливо потя­ги­вали за столи­ками пиво, придир­чиво разгля­ды­вали девиц. Вечер был в разгаре. Многие парни успели уже изрядно набраться. В центре зала, тесно прижав­шись, топта­лась парочка. Спиди внима­тельно пригля­делся и узнал Люси. Она была в короткой джин­совой курточке, блестящих обле­га­ющих брючках, волосы туго стянула на затылке красной лентой. Девушка тесно прижи­ма­лась к здоро­вен­ному крас­но­ро­жему трас­со­вику в кожаной курточке.
– Нина, Нина, вот картина, это трактор и мотор, – громко картавил её нетрезвый партнер.
Люси весело смея­лась знакомой шутке.
– Клёвая тёлка, – ухмыль­нулся стоящий рядом парень в очках, заметив любо­пытный взгляд Спиди.
– Можешь не загля­ды­ваться на неё, – небрежно добавил он, – Люси уже забита, три недели у Тарзана живёт, говорят, они скоро поже­нятся. Спиди поднял брови и с удив­ле­нием отметил, что нисколько не ревнует жену к здоро­вен­ному Тарзану. Люси больше не каза­лась ему красивой и желанной. Он, наконец, понял: она никогда не любила его, а лишь мечтала любым способом вырваться из ураль­ской глуши, пожить в сытой Европе. Он, случайно подвер­нув­шийся, глупый и наивный, стал для неё заветным транс­портным средством.
Спиди вспомнил свой первый приезд на трассу, как вошёл он в проку­ренную комнату обще­жития, где глядели со стен картинки с обна­жён­ными красотками.
– Спиди Гонсалес, самый быстрый мышь Мексики! – заорал, увидев его Зиги, и все радостно, как придурки, заржали.
Вспом­ни­лось, как приходил он по ночам к Люси, как визжали от радости, увидев его, смешные коно­патые девчонки, её дочери. Вспом­ни­лись жаркие бессонные ночи, когда от страсти у них с Люси пере­сы­хали губы и хоте­лось умереть от счастья.
… С серого неба медленно и печально валил снег. Изда­лека доно­сился пьяный хохот и женский визг. Около будки со шлаг­баумом охранник Женя, толстый и рыхлый ураль­ский парень с плоским прыщавым лицом, гладил по голове овчарку и что-то нашёп­тывал ей в ухо. Рот у собаки был широко открыт, длинный влажный язык свисал наружу. Спиди знал этого пса, его звали Рембо. Пёс был злющий и коварный. Больше всего Рембо любил кусать за ноги местных жителей. Таким образом он выслу­жи­вался перед немцами, отра­ба­тывал свой харч. Окна поки­нутых бараков были черны и печальны.
– Жизнь продол­жа­ется! – вздохнул Спиди, смахнул с носа капельку и бодро зашагал по хрустя­щему насту к авто­бусной остановке.
Он знал, через два, максимум через три дня будет дома, в родном Халь­бер­штадте, городе вкусных колбасок. Гюнтер пред­ставлял, как придёт домой, откроет холо­дильник, достанет оттуда свежую колбасу, намажет маслом кусок сдоб­ного хлеба и сделает себе вкусный бутер­брод. Рот его непро­из­вольно напол­нился слюной. О неверной Люси он больше не думал, просто вычеркнул её из своей жизни и ни о чем не жалел.
А где-то в далёкой Германии матери укла­ды­вали в это время детишек. Бабушка Сибила, подо­ткнув малышкам одеяла, пела им забавную немецкую песенку про утят, которые, спря­тали головки в воду и не заме­чают при этом, что хвостики задра­лись вверх. Девчонки весело смея­лись, не хотели засы­пать. «Не будете спать, – шутливо грозила им пальцем бабушка, – придёт сердитый Зандман и засыплет вам глаза песком».