---

Вооб­ра­зить одичанье

Из мате­ри­алов Нобе­лев­ского конгресса – 12-й Между­на­родной встречи-конфе­ренции лауре­атов Нобе­лев­ских премий и нобе­ли­стов 2 – 5 октября 2019 г.

Литера­тура и одичанье – понятия, к счастью, несов­местные, и торже­ство одного озна­чает угасание другого. Выбор между ними очевиден, потому и надобно особенно забо­титься о лите­ра­туре, об искус­стве вообще – приоб­щать к ним. В этом свете печально непри­суж­дение в 2018 году Нобе­лев­ской премии по лите­ра­туре, для кого-нибудь озна­чившее, что если нельзя не обра­тить внимания на успехи в точных науках, то худо­же­ственной мыслью можно пренебречь.

Между тем стоит заду­маться: могли бы возник­нуть на земле науки, не родись прежде них лите­ра­тура? И если ответ очевиден, то возни­кает новый вопрос: для кого теперь пишутся книги?

В совет­ском Союзе отве­чали легко: для трудо­вого народа (который в боль­шин­стве читал разве что газеты). Сегодня на такой ответ способны лишь заурядные ремес­лен­ники, и вернее было бы пред­по­ло­жить, что многие писа­тели, худож­ники, компо­зи­торы,  режис­сёры кино ответят: для себя. Гоно­рары доста­ются не каждому и не по заслугам – так что же принуж­дает их к каторж­ному труду? Возможно, всего лишь ожидание счастья: автор, наконец ставящий в своём опусе точку, – вот кто счаст­ливец. Вспомним Пушкина в час окон­чания  им «Бориса Году­нова» – о том, что с ним было, он сам писал в письме: «Трагедия моя кончена; я перечёл её вслух, один, и бил в ладони, и кричал, ай-да Пушкин! ай-да сукин сын! «[1] .

Счастье творенья доступно не многим. Искус­ство созда­ётся едини­цами для неболь­шого числа просве­щённых людей, которое  с тече­нием времени  пугающе умень­ша­ется: обще­ство заметно дичает.

Дичает? Но это – слабое слово, потому что дикие звери не убивают соро­дичей, а люди творят неслы­ханное (примеры известны всем): исце­лённые паци­енты напа­дают на своих врачей, одни терро­ристы взры­вают снаряды в толпе, поли­вают её из авто­матов или въез­жают в неё на грузо­вике, другие – сбивают само­лёты с сотнями пасса­жиров на борту… Третьи – страв­ли­вают между собой не извечных против­ников, а родные прежде народы. И по земле идут войны, войны одна за другой (а всякая война и есть признак одичания). Вряд ли подобные звер­ства могли приду­мать люди просве­щённые, да мы и верно знаем, что их испол­ни­тели – субъ­екты низкой орга­ни­зации. Един­ственная стра­тегия проти­во­дей­ствия  им, то есть – всеоб­щему одичанию, это просве­щение обще­ства (не просто лишь обра­зо­вание, а – по Канту[2] – выход из состо­яния несо­вер­шен­но­летия, то есть неспо­соб­ности поль­зо­ваться своим рассудком без руко­вод­ства со стороны), развитие куль­туры, искусств. Подобное заклю­чение можно бы счесть наивным, ведь рисо­вание картин да сочи­нение поэм – ничто перед откры­тиями физиков, однако и проти­во­по­ста­вить им нечего, и заме­нить нечем.

На поддер­жание куль­туры следует потра­титься, но прави­тель­ства многих стран не хотят понять, что для чело­ве­че­ства прио­ри­тетом явля­ется сохра­нение интел­лекта, а не торговля газом, нефтью или оружием.

Можно услы­шать, что техни­че­ский и куль­турный прогресс разви­ва­ются парал­лельно и трево­житься тут нечего, однако дело обстоит не так просто.

В июне 2018 года редакция Popular Mechanics сооб­щила [3]: согласно иссле­до­ва­ниям Джеймса Флинна (Норвегия) весь XX век уровень IQ у насе­ления Земли неуклонно рос. Каждые десять лет он в среднем подни­мался на 3 балла (феномен подъёма IQ офици­ально назван  «эффектом Флинна).   Теперь этот рост закон­чился, и начался спад.

Специ­а­листы Центра эконо­ми­че­ских иссле­до­ваний Ragnar Frisch собрали данные из тестов IQ норвежцев 18−19 лет, прове­дённых при поступ­лении на военную службу. В период с 1979 по 2009 годы было полу­чено около 730 000 тестов IQ, и выяс­ни­лось, что за этот период средний результат IQ пони­жался на 7 баллов каждое поко­ление (журнал Proceedings of the National Academy of Sciences). Такое явление специ­а­листы связы­вают, в числе прочего, с появ­ле­нием интер­нета, вообще – с разви­тием элек­тро­ники (MedicalXpress).

Причина, быть может, в том, что теперь чело­веку не прихо­дится бегать по джун­глям в погоне за мясом, искать места для ночлегов, защи­щать свою семью от врагов-соседей; заботы об этом, плюс решение любых сложных задач, пере­няла техника.

Мозг теперь отды­хает всё больше, и вот мы уже заме­чаем явную нрав­ственную дегра­дацию обще­ства. Мы уже заме­чаем утрату верного пред­став­ления о добре и зле – о беде, которую не иско­ре­нить ни декре­тами, ни силой; оста­ётся, пожалуй, лишь воздей­ствие искус­ством,  а точнее и скорее всего – литературой.

Как тут не вспом­нить слова Бориса Хаза­нова, повто­ренные им дважды: «Нет ничего более очища­ю­щего душу, чем чтение хороших стилистов»[4] и «Надо читать  хороших стили­стов. Ничто так не очищает душу. Потому что тот, кто хорошо пишет, отста­и­вает честь языка или – что то же самое – досто­ин­ство чело­века» [5].

Кто ж они, эти хорошие стилисты? Бесспорно – Хазанов недо­го­ва­ри­вает – мысли­тели, одарённые изрядным талантом: мастера, гении.

Книги сопут­ствуют в жизни не всем. И не всякие книги. В последние годы стало особенно заметно, как бывшие чита­тели стихов и романов обра­ща­ются к мему­арам, к очеркам, вообще – к прикладной прозе: то ли мода пришла, то ли мысли измель­чали, но эти чита­тели искренни в своём новом пристра­стии, объясняя, что лишь в доку­мен­тальных текстах всё подлинно, одни случаи из жизни, а не выдумки не знающих жизни фанта­зёров, – не ведая, что как раз в прикладных текстах легче всего покри­вить душой, пусть и нена­роком, что очер­кисты в отличие от созда­телей романов не могут знать всего о своих персо­нажах, и что лишь против собствен­ного вымысла невоз­можно согрешить.

Спрос рождает пред­ло­жения, и изда­тели охотно берут в работу описания реальных событий. Стоит им прочесть в анно­тации, что сюжет основан на факте, как произ­ве­дение словно бы повы­ша­ется в цене, хотя на самом деле для романа клеймо «Основан на действи­тельных собы­тиях» явля­ется признаком неудачи: оно преду­пре­ждает, что писа­тель, скованный фактами, не смел полно­стью выра­зить себя.

Разу­ме­ется, обой­тись без прикладной лите­ра­туры невоз­можно. Без неё молодые люди всту­пали бы во взрослы мир недо­рос­лями. В моло­дости хочется знать всё – вот и хорошо бы читать книги без разбору, накап­ливая знания, чтобы потом пристроить их к какому-нибудь делу (непре­менно – пристроить: трудно понять энту­зи­а­стов-эрудитов, без устали попол­ня­ющих свой ум всё новыми данными, но не умеющих обра­тить их на пользу чему бы то ни было). Но хорошо бы потом вовремя остановиться.

Дове­рять попу­лярной лите­ра­туре нужно с оглядкой: она созда­ётся неспе­ци­а­ли­стами (часто) для неспе­ци­а­ли­стов (всегда), и от её авторов  вовсе не требу­ется скру­пу­лёз­ного знания пред­мета , так что у них где-нибудь да вкра­дётся неточ­ность, что-нибудь они да упустят, что-нибудь да приукрасят. И это не вся беда: хуже, что чтение попу­лярных сочи­нений не только не требует работы вооб­ра­жения, но и гасит её за нена­доб­но­стью; вооб­ра­жение вклю­ча­ется лишь при чтении худо­же­ственных текстов. Здесь, кстати, лежит и объяс­нение того, что иные к старости вдруг начи­нают не в меру инте­ре­со­ваться мему­а­рами и жизне­опи­са­ниями в ущерб роману (усло­вимся для крат­кости и впредь назы­вать здесь романом любое худо­же­ственное сочи­нение), словно фото­гра­фиями – в ущерб живо­писи: с годами вооб­ра­жение угасает, и воспри­ни­мать искус­ство стано­вится не под силу. При этом степень досто­вер­ности чужих припо­ми­наний бывает несу­ще­ственна, ведь они чита­ются в возрасте, когда добытые факты уже не приме­нишь с пользою.

О люби­телях прикладной лите­ра­туры метко выра­зился Флобер: «…коммен­тарии для них важнее текста. Они придают больше значения костылям, чем ногам» [6].

Мы же отдадим должное худо­же­ствен­ному вымыслу.

Вооб­ра­жение можно смело назвать основным инстру­ментом и писа­теля, и чита­теля. Без него не обой­тись ни при сочи­нении романов, ни при их чтении – и этим же чтением оно и разви­ва­ется – необ­хо­димое и учёным, и инже­нерам, и изоб­ре­та­телям – всем, кто занят умственным трудом.

Приоб­ре­тать этот инстру­мент надобно ещё в детстве.

Нынешних детей не оторвать от теле­ви­зора, но их отказ от книжки ради готовых картинок мульт­фильма – это поги­бель в заро­дыше всякой фантазии. А ведь было время, когда всё начи­на­лось с одних только бабуш­киных сказок. Не было на свете теле­ви­зоров, мульт­фильмы в кино­те­атрах были редким удоволь­ствием, зато домашние сказки расска­зы­ва­лись ежедневно, и детям прихо­ди­лось, слушая их, каждому по-своему самим  пред­став­лять себе неви­данных персо­нажей (чудовищ, эльфов и фей, а в русских сказках –  Кощея Бессмерт­ного, Конька-Горбунка…); между прочим, это не такое простое дело – не имея образца… Потом, по мере взрос­ления, на смену устным сказкам прихо­дили книги, и труд вооб­ра­жения услож­нялся и уже никак не мог быть исключён. Зато можно утвер­ждать, что он начисто исклю­ча­ется при рассмат­ри­вании на экране картинок: ну, бежит готовая кошка за мышкой… Вооб­ра­жение, разу­ме­ется, нужно и зрелым чита­телям – и для того, чтобы опре­де­литься со своим отно­ше­нием к персо­нажам, и чтобы живо пред­ста­вить себе описы­ва­емую сцену или даже – себя в ней, и для того, чтобы понять сложные тропы (мета­форы, срав­нения…), которые в буквальном испол­нении совер­шенно теряют смысл – такие, например, как «…по стенам подни­мали ножку балетные снимки»,  «..они гово­рили мало, гово­рить было слишком темно» и так далее, и так далее. Над каждой подобной фразой прихо­дится заду­мы­ваться хотя бы на секунду, срав­ни­вать с чем-то своим, нари­со­вать в уме ситуацию.

Всякий чита­тель вооб­ра­жает себя если не участ­ником описы­ва­емой сцены, то хотя бы наблю­да­ющим её воочию – и так привы­кает жить в гуманном мире книги. Известна история, персонаж которой на вопрос, отчего он посто­янно пере­чи­ты­вает «Сагу о Форсайтах», отве­чает: «Приятно побыть в хорошем обще­стве»; такой человек вряд ли решится на зло.

Счита­ется, что совре­менные дошколь­ники благо­даря  теле­ви­дению, интер­нету и кино знают больше, нежели ученики прежних поко­лений, даже одолевшие начальный курс; это так, но и не совсем так, оттого что знаком­ство, строго говоря, с иллю­стра­циями – совсем не то, что размыш­ления над фразой. Беда в том, что все эти экраны предъ­яв­ляют к вооб­ра­жению  довольно скромные требо­вания, так что зрители приуча­ются обхо­диться почти без оного: им не нужно выду­мы­вать своего Кощея (здесь имеется в виду лишь зрительный ряд фильмов, но не диалоги, не тексты, которые в прин­ципе могут иметь собственную ценность именно как факты лите­ра­туры). Часто важные детали кадров пропа­дают без толку, оттого что глаз зрителя попросту не знает, на чём нужно было б оста­но­виться – на манерно ли отто­пы­ренном мизинце дамы, пьющей чай, на размо­ченных ли кусочках биск­вита…  Авторы кино, конечно, могут помочь, допу­стим, голосом за экраном или наез­дами – но это будет уже наро­чито, грубо. Да и о биск­вите хорошо бы всё-таки сначала прочесть. В романах – таких, что, по Хаза­нову, обла­го­ра­жи­вают душу – не бывает лишних слов: каждое, если уж полу­чило место в строке, что-то значит для писа­теля: в противном случае он им бы прене­брёг. Если он, например, одевает персо­нажа в корич­невый костюм, то это уже целая характеристика.

Если угодно, вот развёр­нутый пример.

Не знаю, экра­ни­зи­рован ли рассказ Набо­кова «Весна в Фиальте», но можно пред­ста­вить, как выгля­дела бы в кино его развязка. Там три персо­нажа уезжают из города на спор­тивной машине – и поги­бают в аварии. В фильме нам, веро­ятно, пока­зали бы безрас­судную гонку по серпан­тинам, стрелку спидо­метра, дрожащую у неве­ро­ятной цифры, разо­рванный, исте­ка­ющий тормозной жидко­стью шланг… А перед всем этим – трое уезжают в заме­ча­тельном ярком авто­мо­биль­чике, и хотя это уже почти финал фильма, у зрителя нет дурных пред­чув­ствий, он скорее всего пред­вкусил бы happy end, голубую дорогу в дальнюю даль с машиной, трога­тельно, как Чарли Чаплин с тросточкой,  умень­ша­ю­щейся в перспективе.

Но вот как это выглядит у писа­теля: «перед выездом этот жёлтый, похожий на жука авто­мо­биль, гладкий и целый, как яйцо…». На этом месте чита­тель вдруг с абсо­лютной уверен­но­стью чует близкую ката­строфу. Что-то непра­вильное в описании застав­ляет  вооб­ра­зить осколки скор­лупы в растёк­шемся по асфальту желтке.

Пред­чув­ствия не пере­дать картинкой, не внушить сред­ствами кино, при всех его цвете, звуке и стерео­скопии. Но одно точное слово – и чита­тель уже знает  развязку; позже ему станет ясным и проис­хож­дение догадки: в Начале было яйцо! Авто­мо­биль был жёлтым, как яичный желток, который можно увидеть, лишь разбив скор­лупу. Само же яйцо как предмет – это символ хруп­кости, и у чита­теля оста­ётся после набо­ков­ской строки привкус несо­от­вет­ствия: целый, как яйцо? Его же тронь – и треснет… Эта мимо­лётная непра­виль­ность и создаёт уверен­ность в скором несча­стье – в аварии, ещё не описанной, но уже в красках подска­занной воображением.

Излишне гово­рить, что и Набоков тоже не был очевидцем крушения.

Зато можно заме­тить, что обык­но­венно сцены, где автор даёт волю фантазии, как правило выходят живее и прав­дивее (это не оговорка) честно списанных с натуры. Здесь нужно подчерк­нуть, что сказанное отно­сится лишь к тщательно отде­ланным текстам, в том же, что напи­сано кое-как, небрежно, часто таится фальшь: выходит, что писа­тель (помните – хороший стилист!), работая над словом, имеет целью вовсе не дости­жение неких красот, а – точность отра­жения истины. При скру­пу­лёзной отделке фразы иной раз можно заме­тить, что несо­об­раз­ности и ложные утвер­ждения прояв­ля­ются как дурно напи­санные места, а добро­со­вестная отделка текста приводит к изгнанию неправды. Трудно оспо­рить Жюля Ренара, опре­де­лив­шего: «Не может быть форма – с одной стороны, а с другой – содер­жание. Плохой стиль – это несо­вер­шен­ство мысли»[7].

То же – и о персо­нажах. Автор романа всегда верно знает, что и как пере­жили, что думают и как соби­ра­ются посту­пить его вымыш­ленные герои, то есть знает всю правду; в работу, однако, идёт не всё, что-то ещё оста­ётся в писа­тель­ской памяти про запас  про запас; обо всех тонко­стях и секретах биографии любого персо­нажа можно спро­сить у писа­теля  – и он ответит. Автор же доку­мен­тальной вещи, о ком бы ни писал, никогда не может пору­читься за досто­вер­ность приво­димых им речей, а тем паче – мыслей един­ствен­ного своего героя; какое бы подлинное письмо того он ни пере­делал для диалога, всё будет неправдой: человек, дове­ривший своё мнение част­ному посланию, никогда, быть может, не мог бы выска­зать его вслух (и – наоборот).

Давая волю вооб­ра­жению, пишущий человек осво­бож­да­ется и сам, на ум ему приходит нечто давно припа­сённое и хорошо обду­манное. Тот же Набоков утвер­ждал, что «Внешние впечат­ления не создают хороших писа­телей, хорошие писа­тели сами выду­мы­вают их в моло­дости, а потом исполь­зуют так, как если бы они  в самом деле суще­ство­вали» [7], а Феллини написал совсем уже прямо: «Чем вернее ты воспро­из­во­дишь действи­тель­ность, тем скорее скаты­ва­ешься к подделке»[8].

Бесспорно, действи­тель­ность это основа, без которой всё мертво, и многие писа­тели, приступая к новой работе, едут на место действия, ищут прото­типов, спешат нады­шаться подхо­дящим воздухом. Тут, однако, надобно знать меру.

У начи­тан­ного чело­века всегда наби­ра­ется изрядная, как теперь бы назвали, база данных по многим обла­стям знаний; даль­нейшее беспо­ря­дочное их накоп­ление, чтобы не стало помехой, стоит вовремя заме­нить выбо­рочным. Иосиф Брод­ский, вывел: «Знаю по своему опыту, что чем меньше инфор­мации полу­чает мой мозг, тем сильнее рабо­тает воображение»[9].

Вооб­ра­жа­емый мир не так уж далёк от нас: с детства все мы видим его суще­ству­ющим парал­лельно с нашим, реальным. Это мир книг, но и мир пона­чалу детских, а потом и взрослых выдумок и игр, без которых ничего не сдела­ется на свете. Да, никакое дело не сдела­ется лучшим образом, если работник не увидит хотя бы отзвуков игры, но зато, увидев – и срабо­тает играючи. Работа же худож­ника или писа­теля и подавно – игра, от начала до конца; у них это – серьёзно. Это серьёзно и у детей, в игре они учатся жизни, разыг­рывая выду­манные роли взрослых. Девочки играют в куклы, вооб­ражая что это – живые люди: куклы ходят друг к другу в гости, пьют чай со сладо­стями, бесе­дуют за столом о чём-то для себя важном, иногда – ссорятся, всё это – пона­рошку, но так и персо­нажи романов встре­ча­ются друг с другом, поку­пают в лавках конфеты, иногда пьют вместе чай или вино, а иногда – ссорятся и много чего ещё делают такого, что приду­мает за них писа­тель, пере­жи­ва­ющий в уме всё, с ними проис­хо­дящее. Не обладая вооб­ра­же­нием, роман не напи­шешь, но и наоборот: не читая романов, вооб­ра­жение не разо­вьёшь – такой полу­ча­ется замкнутый по-доброму круг. Но стоит научиться пред­став­лять себя внутри романа, как невольно начнёшь разби­раться, где в нём есть добро, а где – зло (и меняя своё о том представление).

И всё-таки: для чего люди читают книги?

Если речь идёт о прикладной лите­ра­туре, то ответ прост: для полу­чения инфор­мации. Если же гово­рить о лите­ра­туре худо­же­ственной, то многие решат, что – лишь для полу­чения эсте­ти­че­ского удоволь­ствия: не могут же романы служить прими­тив­ными источ­ни­ками знания, да и давать какие-то универ­сальные рецепты пове­дения они тоже не могут, не содержат в себе. И не должны. Но правильное объяс­нение потреб­ности в чтении  худо­же­ственных книг может пока­заться неожи­данным: романы и стихи чита­ются тоже для полу­чения инфор­мации, только  не факти­че­ской (иначе зачем бы тогда по нескольку раз пере­чи­ты­ва­лись любимые книги?), а той, что давно припа­сена в тайниках умов самих чита­телей (эту версию я услышал в 70-е или даже 60-е годы от извест­ного пере­вод­чика Евгения Соло­но­вича). Худо­же­ственные тексты тоже служат источ­ни­ками инфор­мации, возможно – даже более щедрым, нежели доку­мен­тальные, только мы извле­каем из них не отдельные сведения, а – новые собственные идеи, вдруг возни­ка­ющие при чтении из попутных ассо­ци­аций, воспо­ми­наний, неча­янных срав­нений: мысли чита­теля цепля­ются за какую-нибудь неожи­данную мета­фору или просто за удачно напи­санную, точную фразу, да за любую находку в тексте, за любой намёк и тогда начи­нают жить само­сто­я­тельно, ища продол­жения, плодя себе подобных, образуя в уме неожи­данные ассо­ци­а­тивные цепочки и приводя к догадкам и откры­тиям – вплоть до мыслей о вечности  и о Боге.

Чтение – это всегда толчок к осмыс­лению жизни, и высшая ступень осмыс­ления  чтение стихов. Вот что пишут об этом сами поэты.

Евгений Евту­шенко, спра­вед­ливо полагая, что вкус разви­ва­ется чтением стихов (вспомним слова Бориса Хаза­нова о стили­стах), писал: «Плохой вкус – это рычаг поли­тики. Мани­пу­ли­ро­вать людьми с плохим вкусом легче. Старый приём – и в искус­стве, и в поли­тике – форми­ро­вать плохой вкус, а потом ссылаться на него как на «мнение боль­шин­ства» [10]. Иосиф Брод­ский выра­зился опре­де­лённее: «Не читая стихов, обще­ство опус­ка­ется до такого уровня речи, при котором оно стано­вится лёгкой добычей дема­гога и тирана. И это собственный обще­ства экви­ва­лент забвения, от кото­рого, конечно, тиран может попы­таться спасти своих подданных какой-нибудь захва­ты­ва­ющей кровавой баней» [11]. В свете этого стано­вится нестрашным крамольное на первый взгляд мнение Шопен­гауэра: надо меньше читать и больше думать. Не одни лишь изящные затеи вроде сочи­нения новелл, но и многие, многие эпизоды нашего бытия рождены играми вооб­ра­жения. Не дай ему волю, и тогда что последние изве­стия по радио, что бабуш­кины сказки – всё будут пустые слова. Этак даже к описанию триде­вя­того царства оста­нешься равно­душным, пока не вооб­ра­зишь себя – в нём, со всеми приклю­че­ниями в пути.

Но сумеешь вооб­ра­зить – тогда уже не грех обра­титься и к высоким мате­риям, оттого, что всё насто­ящее искус­ство создано вымыслом – тут доста­точно вспом­нить творения клас­сиков. Великих обес­смер­тили не мемуары, пере­писка или днев­ники, вечными оказа­лась лишь произ­ве­дения, рождённые вооб­ра­же­нием: не секрет, что реаль­ность не имеет отно­шения к вечности.

 Лите­ра­тура

1. 1. 1. 1. 1. А. Пушкин. Письмо П. Вязем­скому. 7/XI 1825

            2. И. Кант «Beantwortung der Frage: Was ist Aufklaerung?» (1784)

            3. Popular Mechanics, 28/VI 2018

            4. Б. Хазанов. Тоска по много­словию. Лите­ра­турная газета, 4/III 1992

            5. Б. Хазанов, Д. Глэд «Допрос с пристра­стием» М., Захаров, 2001

            6. Г. Флобер. Письмо к Жорж Санд 1/I 1869)

            7. Ж. Ренар. Дневник. М. Худо­же­ственная лите­ра­тура. 1965.

            8. В. Набоков. Собрание сочи­нений амери­кан­ского периода. Т.1. Николай Гоголь. Симпо­зиум, 2000

            9. С. Волков. Диалоги с Иосифом Брод­ским. Изд-во Неза­ви­симая Газета, М. 2000,

            10. Е. Евту­шенко. Площадь Маяков­ского в Сантьяго-де-Чили. Лите­ра­турная газета №19-20, 2001.

            11. И. Брод­ский. «Покло­ниться тени. Эссе». Изд-во Азбука, 2006

                ---