Мёртвая куль­тура

Всякий вопрос – радость –
всякий ответ – утрата.
М. Хайдеггер

Среди множе­ства проти­во­речий жизни одно из наиболее мучи­тельных и драма­тичных, прохо­дящих через всю известную историю – это проти­во­речие между истиной и мнением. И это не только теоре­ти­че­ское проти­во­речие, но смертная тяжба фило­софии и куль­туры. На первый взгляд, это, конечно, может пока­заться довольно отвле­чённым вопросом, но в действи­тель­ности это проти­во­речие каса­ется самих корней чело­ве­че­ского суще­ство­вания. Если, конечно, это суще­ство­вание воспри­ни­мать всерьёз, не считая, что жизнь есть сон, игра, иллюзия, случайная (или зако­но­мерная – что одно и тоже) игра слепых сил природы или произвол боже­ства. Иными словами, если есть вера в ценность и смысл жизни, состав­ля­ющая основу нашего бытия.
С опознания этого проти­во­речия между истиной (алетейей) и мнением (доксой) и нача­лась грече­ская фило­софия как развёр­нутая «теоре­ти­че­ская» борьба за истину. Истина – это един­ственный Бог фило­софии, кото­рому она служит, не позволяя иным боже­ствам (различным куль­турным идеям, ценно­стям, проектам) абсо­лютно управ­лять жизнью. И правильно фило­софию имено­вать не «любовью к мудрости», а «борьбой за истину». Святость самой истины для фило­софии намного превыше всякой истинной святости, которой, увы, слишком много в мире, чтобы претен­до­вать на истину.
Первые враги истины – софисты – исполь­зо­вали семан­ти­че­скую неод­но­знач­ность языка для своих морально недоб­ро­со­вестных целей: пото­пить саму идею истины в словесной игре, превратив жизнь в безот­вет­ственную игру. Создать иллюзию, что высших ценно­стей нет, что нет трагедии и загадки суще­ство­вания, что все вопросы – это вопросы языка и его «правиль­ного» или «непра­виль­ного» употреб­ления. Самое коварное в этом замысле – осле­пить мета­фи­зи­че­ский взор чело­века, с помощью кото­рого он осознает своё присут­ствие в каче­стве чело­ве­че­ского, а значит, таин­ствен­ного, непо­сти­жи­мого, и в то же время, удиви­тель­ного и чудес­ного бытия. Или высмеять высокие стрем­ления чело­века, его вопро­шания о смысле смерти, жизни, стра­дания, боли, вообще о смысле его собственно чело­ве­че­ского пребы­вания. Иначе: низвести чело­века до уровня его биоло­ги­че­ских инстинктов под видом «куль­турно» приличных форм.
Фило­софия в этом смысле всегда была «врагом» куль­туры, тем ее мета­фи­зи­че­ским началом, которое осве­щало светом истины не преоб­ра­жённую тьму наличной природной и соци­альной жизни, в которой живут всяче­ские «куль­турные проекты». Самим возбуж­де­нием вопроса об истине фило­софия направ­ляет куль­туру на путь пози­тив­ного жизне­устро­ения, на путь сози­дания вечных нетленных ценно­стей. А куль­туры просто нет, если она не озабо­чена созда­нием вечного во временном, беско­неч­ного в конечном, бессмерт­ного в смертном, боже­ствен­ного в человеческом.
И даже если фило­софия в своём поиске истины приходит к отри­ца­тель­ному резуль­тату – к отча­янию, трагизму, абсурду, абсо­лютной непо­сти­жи­мости бытия, даже если она поёт гимн бессмыс­лен­ности и скуке, неиз­быв­ности стра­даний и финальной смерти, то и такая ее работа возбуж­дает, вдох­нов­ляет, подни­мает куль­туру на твор­че­ское сози­дание жизни. Ибо и в этом случае всегда есть честное стрем­ление к истине, которое соби­рает лучшие и высшие этиче­ские, эсте­ти­че­ские, рели­ги­озные, интел­лек­ту­альные, твор­че­ские силы и прояв­ления чело­ве­че­ского духа. Ведь дело не в том, чтобы найти истину, а в том, чтобы ее искать, иметь силу и муже­ство ставить вопрос об истине Бытия. И пока этот вопрос ставится, то сохра­ня­ется тайна Бытия, интрига суще­ство­вания, оста­ётся надежда на неве­домое, и жизнь свер­ша­ется в своей зага­дочной и волну­ющей поступи.
Так фило­софия взаи­мо­дей­ствует с куль­турой, таким образом свер­ша­ется их обоюдная работа: в борьбе и проти­во­сто­янии, и в тоже время в тесном духовном един­стве. Фило­софия всегда опло­до­тво­ряла куль­туру светом мета­фи­зи­че­ской истины, а куль­тура давала фило­софии проявиться на своих терри­то­риях. И, несмотря на то, что такое взаи­мо­дей­ствие полно­стью не истреб­ляет эккле­зи­а­стов­ской тоски и не отме­няет вопрос об оправ­дан­ности и бессмыс­лен­ности любого суще­ство­вания, вопрос о смысле Бытия был в центре чело­ве­че­ского вопро­шания, составляя собственно ясный контур чело­ве­че­ского бытия.
Надлом и, более того, разлом всей чело­ве­че­ской истории произошёл с появ­ле­нием поста­новки вопроса о «смерти Бога». По сути дела, это озна­чало, что вопрос об истине теряет цену, поскольку на арену выходят иные ценности. Этот вопрос заставил совер­шить фунда­мен­тальный пере­смотр ценно­стей бытия и куль­туры, поставив их ценность под самый острый и злой вопрос. Однако, именно в эту «пере­ломную» эпоху фило­соф­ская мысль достигла своего высшего напря­жения и накала и отве­тила на вызов небытия именами Шопен­гауэра, Ницше, Досто­ев­ского, Кьер­ке­гора, а потом Роза­нова, Шестова, Бердяева, экзи­стен­ци­а­ли­стов, Гуссерля, Хайдег­гера… Последний, кстати, и зафик­си­ровал угасание мета­фи­зи­че­ского горения, назвав это «забве­нием Бытия», торже­ством ниги­лизма, разгулом пошлой «всякости» (Das Man), профа­на­цией философии.
После «смерти Бога» стало возможно все: не только ужас холо­коста, антро­по­ло­ги­че­ская экви­либ­ри­стика на грани исчез­но­вения чело­ве­че­ского, но и баналь­ность суще­ство­вания без смысла, без поиска смысла, без стра­дания от отсут­ствия смысла. Если в прежние духовно прочные эпохи лишь намёк на возможное отсут­ствие смысла рождал мета­фи­зи­че­скую тревогу и ужас, то теперь оно рождает глум­ливую усмешку. Рели­ги­озная вера, фило­соф­ская истина, научная досто­вер­ность, эсте­ти­че­ская гармония, соци­альная спра­вед­ли­вость – все это частное дело, не имеющее никакой всеобщей значи­мости. Само стрем­ление к поиску смысла Бытия, это очевид­нейшее и наипер­вейшее чело­ве­че­ское свой­ство, стало трак­то­ваться в терминах «ради­кальной тота­ли­тар­ности», подле­жащей безого­во­роч­ному устранению.
По сути, это и есть гибель куль­туры как той формы духов­ного бытия, которая в большей степени соот­вет­ствует вопро­ша­ющей сути чело­века. Эта гибель уже произошла, но пара­докс в том, что жизнь продол­жа­ется и в ситу­ации мёртвой куль­туры. Возможно, не совсем мёртвой, но умира­ющей, разла­га­ю­щейся, смер­дящей. И от этого еще хуже. Уже очень долгое время продол­жа­ется беспутная жизнь этой мертво-умира­ющей куль­туры, которая никак не может окон­ча­тельно умереть. И одни цинично раду­ются этому и готовы плясать на костях предков, а другие замол­кают в скорбном угнетении.
Некогда христи­ан­ство поро­дило идею творения «из ничего» как условия свобод­ного твор­че­ства и, соот­вет­ственно, осмыс­лен­ного и достой­ного суще­ство­вания. И куль­тура долго рабо­тала, питаясь живо­тво­рящей энергий «ничто». Но со временем пришёл скепсис: если «из ничего», то и «не для чего». Всегда насту­пает кризис смысла суще­ство­вания: онто­ло­ги­че­ский тупик всегда схло­пы­ва­ется с тупиком этиче­ским. А для чего действи­тельно? Если «не для чего», то для чего «все»? Жить скучно, умирать страшно – таков ответ испу­ган­ного разума, возни­ка­ющий до того, как религия произ­носит своё слово о спасении, а фило­софия о вопрошании.
Но из этой всегдашней онто­ло­ги­че­ской ловушки фило­софия сама и выхо­дила, опираясь на тех, кто слышит вопрос о смысле Бытия. Сейчас предел слыши­мости прибли­жа­ется к нулю. Зов Бытия не слышен. Насту­пает эра всеобщей немоты и глухоты при изобилии куль­тур­ного шума. Никогда еще чело­ве­че­ство так громко не звучало, знача при этом ничтожно мало. Ничтож­ность суще­ство­вания больше не смущает, и уже никто не вызы­вает на дуэль небытие.
Увы, жизнь продол­жа­ется и в таких усло­виях. Ее всеяд­ность и остер­ве­нелая выжи­ва­е­мость готова смириться с любыми даже самыми подлыми и низкими усло­виями суще­ство­вания. Жизни ведь много не надо. И в чело­веке может жить одно лишь биоло­ги­че­ское под видом «куль­тур­ного».
Можно ли спасти куль­туру? Нужно ли? Не стоим ли мы на пределе самого мощного смыс­ло­вого выго­рания в истории? И кто нам поможет? И на что надеяться?
Что сейчас важнее всего?
Понятно, что нужно муже­ство Ницше, Роза­нова, Кьер­ке­гора, Шестова, Хайдег­гера… Муже­ство вновь и вновь ставить вопрос о смысле Бытия и вопрос о смысле смерти. Но все дело в том, что он сегодня не ставится. И многие фило­софы пове­рили в то, что он уже и не может быть поставлен, провоз­гласив «смерть фило­софии». Даже такой автор как Левинас впал в рези­ньяцию, торже­ственно провоз­гласив, что «наш век станет для всех концом фило­софии». Но не озна­чает ли конец фило­софии, что насту­пает конец чело­века, вернее, той его способ­ности, которая удер­жи­вает чело­ве­че­ское в человеке?
Отказ фило­софа ставить вопрос о смысле Бытия есть самый острый пока­за­тель «духовной ситу­ации времени», его «духов­ного кризиса», который ошибочно трак­туют в рели­ги­озных терминах. Духовный кризис – это не кризис веры, это кризис смысла, самого желания вопро­шать о нем. Вера обре­та­ется в ситу­ации держания смысла; если этого держания больше не суще­ствует, то и сама вера теряет смысл. Результат – множе­ство религий, разме­стив­шихся на смыс­ловых пустотах. В мире, которой покинул смысл, всегда много религии.
Утрата вопро­ша­ющей сущности куль­туры и есть собственно кризис. Причём не куль­тура вопро­шает, это делает фило­софия, но куль­тура внимает этому вопро­шанию, внимает в благо­го­вейном трепете и восторге, в восхи­щении и прекло­нении. И тогда она творит, творит нечто новое, а значит, сущностное, выбивая из небытия бытие. Если этого нет, она просто тира­жи­рует уже ставшее, множа вторичное, порождая хлам и незна­чи­тель­ность. «Духовный секонд-хэнд» – вот что такое куль­тура, не имеющая больше муже­ства и духа воспри­ни­мать вопро­шание, идущее от философии.
Вопрос о Бытии сегодня не ставится не потому, что он не стоит, а потому, что его некуда поста­вить. В самой фило­софии, в ее недрах, в ее «сакральном этосе» вопрос о Бытии, разу­ме­ется, стоит, ибо такова сущность фило­софии. Но его сегодня некуда поста­вить, поскольку куль­тура нахо­дится в состо­янии «мета­фи­зи­че­ской импо­тенции». Куль­тура более не возбуж­да­ется Истиной, Смыслом, Бытием, она растек­лась как мутная лужа по беско­нечным просторам духовно незна­чимых вещей. Ее волнует поли­тика, мень­шин­ства, еда, путе­ше­ствия, она озабо­чена «борьбой с режимом» или «духов­ными скре­пами» – все равно, ибо то и другое – мимо цели. Мимо главной цели, вокруг которой главная забота чело­века. Куль­тура утра­тила жар мета­фи­зи­че­ского горения вопро­шать о смысле Бытия, назвав этот пыл наив­но­стью, «тота­ли­тар­но­стью», «мета-нарра­тивом», разрешив чело­веку быть не человеком.
Мёртвая куль­тура может быть либе­ральной или консер­ва­тивной, но она мёртвая, поскольку она не внемлет вопро­шанию. И это, наверное, конец куль­туры. Ведь дело не в том, что сегодня нет мысли­телей уровня Ницше или Шестова, они есть, а в том, что куда-то ушла почва, «куль­турный контекст», воспри­им­чивое и чуткое окру­жение, в котором их слово истины пора­зило бы насмерть, как молния. У фило­софа, этого самого одино­кого суще­ства в мире, у этого «пастуха бытия» всегда была своя паства, было своё мало­чис­ленное «стадо». Сегодня стадо стало умным, оно захо­тело «по своей, по глупой воле» пожить, оно захо­тело «свободы» от мета­фи­зи­че­ского принуж­дения, не понимая, что осво­бож­даясь от фило­соф­ского поиска истины, оно попа­дает в рабство к мелочной обыва­тель­ской бессмыс­лен­ности. Но это его не пугает, поскольку все равно, ибо все равно. Время неве­ро­ят­ного разно­об­разия обора­чи­ва­ется потря­са­ющим одно­об­ра­зием. Все различны, кроме одного, одно сегодня объеди­няет всех – изгнание фило­софии из храма Бытия. Все объеди­нены всеобщей нена­ви­стью к фило­софии, к ее претен­зиям на истину и смысл.
Куль­тура всегда мерт­веет, она не может не мерт­веть. Таков ее бренный удел. Но это и задача для фило­софии: вопро­ша­нием о смысле Бытия созда­вать новую куль­туру. И куль­тура рожда­ется, живёт, плодо­носит, если она способна услы­шать вопро­шание, идущее от фило­софии. Если она настроена на это. Все-таки не может человек жить «просто так», по крайней мере, не мучаясь от нераз­ре­ши­мости траги­че­ского проти­во­речия своего бытия. Не нужно быть мудрецом и пророком, чтобы это пони­мать. Люди всегда будут жить так, как они живут, ориен­ти­руясь на очень простые и, в сущности, прими­тивные ценности. Но они еще живут в куль­туре, которая не может и не должна ориен­ти­ро­ваться на эти ценности, но обязана смот­реть туда, куда смотрит философия.
Бытие – это мысль о Бытии, и если угасает вопро­шание – исток мысли, то угасает и Бытие. Насту­пают сумерки куль­туры, сумерки жизни. Тьма тоже плодо­носна, и ночь всегда соблаз­ни­тельнее дня, но лишь днём, то есть в свете истины свер­ша­ются великие дела жизни.
Прежнюю куль­туру не нужно воскре­шать (одухо­тво­рять, преоб­ра­жать, исправ­лять). Прежнюю куль­туру надо оста­вить в покое и похо­ро­нить. И на новом месте вопро­ша­нием о смысле Бытия, разду­ва­нием угаса­ю­щего Логоса сотво­рить новую куль­туру, показав, тем самым, нетлен­ность фило­соф­ской истины.

ТОПОС Лите­ра­турно-фило­соф­ский журнал