---

Как только пахнет партий­но­стью, я этого не кушаю

1. Простран­ство и время

- Мы с вами встре­ча­емся на исто­ри­че­ские даты. Прошлый раз это было столетие 13-го года, послед­него мирного года перед ката­строфой, потом - столетие семна­дца­того года. Сто лет назад Россия начала новую историю страны…

- Я так не думаю. По сути дела, катится и катится одна и та же история. Я–то вижу ее в беско­неч­ности. С обра­зо­ва­нием русского простран­ства. По-види­мому, русский народ все-таки ребенок. И этим он силен, и этим он слаб.

- И этим страшен.

- И этим страшен. Но он жесток по отно­шению к самому себе. Мы мало перед кем вино­ваты. Я говорю: «мы», потому что я – русский. В общем, мента­ли­тета у нас нет. Это я говорю твёрдо. Чтобы мне не гово­рили патриоты, но русского мента­ли­тета нет. Для мента­ли­тета нужно хотя бы четыре поко­ления людей, выросших в традиции. Нужны классы, касты. К семна­дца­тому году мента­литет был и у духо­вен­ства, и у интел­ли­генции, и у купе­че­ства, и у крестьян­ства. Все это было разрушено.

- А что есть?

- Есть язык и простран­ство. Есть великий язык, нара­ботки очень высокой и быстрой, мгно­венной куль­туры. Русская куль­тура сделана просто в секунду. От Пушкина до Блока. Для истории эта секунда.

- А это век не в счет?

- Этот век уже после ката­строфы, как выра­жа­лись мои родствен­ники. Поскольку принад­ле­жали к повер­жен­ному классу. Ничего плохого я сказать не хочу. Хотя я нена­видел всю жизнь боль­ше­виков. Самой насто­ящей клас­совой нена­ви­стью. Потому что они уничто­жили те классы, к которым я принад­лежал. Интел­ли­генцию и пред­при­ни­ма­телей. Но я не знал, что я к ним принад­лежу. Я просто видел интел­ли­гентных людей, которые тихо рабо­тали, зата­и­лись. Им надо было как-то выжи­вать, и вот это выжи­вание внутри ужаса я наблюдал. Я любил очень мать. И не хотел ее огор­чать. Вот, собственно говоря, и все мои прин­ципы. Я абсо­лютно бесприн­ципный человек. Я ни разу не читал газету. Ни разу не слушал никаких речевок. Во мне не было ничего пионер­ского, ничего комсо­моль­ского, но не было и протеста.

Помню, как я отдыхал в архи­тек­турном пионер­ском лагере. Папа мой был архи­тектор, и надо было куда-то отпра­вить на лето ребенка. Что мы там делали с пионер­скими галсту­ками? Плавки было не достать. А всем хоте­лось узкую набед­ренную повязку. Два галстука свяжи вместе, и у вас готовые плавки.

- И готовое наказание…

- Вы знаете, стучали тогда много меньше сего­дняш­него. Не стучать, кстати, тожде был лагерный принцип. За стук человек лишался всякого уважения. Песни какие пели! Боже мой! Только зонные.

- А как же военные? Это же были первые после­во­енные годы.

- Война прошла по всем. И ее хотели забыть. Совсем не хотели ее помнить. Из нее кое-как выпол­зали через голод, нищету, через довольно тяжкую жизнь. Пони­маете, мы делаем огромную ошибку, когда мы ту инфор­мацию, которую имеем сегодня, накла­ды­ваем на пред­став­ления о тех людях, которые жили тогда. Ведь и о зоне не было известно. А зона прони­кала к нам через песни. «Шел крупный снег, и падал на ресницы»… Вот что было. У нас сердце плакало от этих песен. И никакой войны! Из войны мы помнили только «Орленка»: « Лети на границу, расска­жешь, крылатый, как сына вели на расстрел». Может быть, и это пере­делка лагерной песни. Пели ее дети. Про зону взрослые молчали, или знать не хотели, а дети пели. И про Бога были разго­воры какие-то странные: «Бога нет». – «А обру­гать Бога можешь?» – «Нет».

- Вы, наверное, не помните войну?

- Я помню себя с первого дня войны. С четырех лет. Помню блокаду и эваку­ацию. Мать сумела выта­щить нас оттуда. Ее брат, воен­врач, сказал, ткнув в меня пальцем: «Вот этот выживет, а этот - и показал на брата,- нет», И мать, будучи очень сильной женщиной, полу-немкой, с харак­тером, по тающему льду, который ломался, на котором стояла вода, вывезла нас в марте 42-го по Ладож­скому озеру…

Я - человек хорошо воспи­танный войной. Ну и семьей, конечно. Семья была не буржуй­ская, режимная, доре­во­лю­ци­онная. Я жил в семье матери. Отец пришел в семью матери примаком. Его отец был управ­ля­ющим. Для меня слово «управ­ля­ющий» звучало унизи­тельно. У меня все в семье были профес­сора. Для меня управ­ля­ющий был что-то вроде управ­дома, который воровал доре­во­лю­ци­онные подвески в подъ­езде нашего дома.

У нас много мему­аров. Например, у меня есть мемуары от матери. А сам я что помню, мне надо еще вычле­нить. Я часто выдаю свои сооб­ра­жения поздние за мысли, которые были тогда. Что тоже не верно. Вы разго­ва­ри­ваете с совре­мен­ником, не с очевидцем. Все иска­жено моим созна­нием, моей памятью и моим восприятием.

Сейчас я живу все чаще со своей старшей дочкой, потому что она овдо­вела, и она расска­зы­вает мне совсем другие вещи, чем знаю я. Ей расска­зы­вала их моя мама, гуляя с маленькой внучкой. А она запо­ми­нала, поскольку ей было интересно.

- Что вы хотели сказать, когда в начале нашего разго­вора сказали, что катится одна и та же история?

- Была непре­рывная Россия. Вот что я хотел сказать всем этим. Хватит гово­рить о пере­рыве. Непре­рывная, начиная с Чингизхана.

2. Язык и книги

- Чтобы окон­ча­тельно офор­мить язык, нам пона­до­бился Пушкин. Пушкин ведь, по моей гипо­тезе, русскому научился. Он его услышал. Первые стихи он написал по-фран­цузски, и в лицее его все звали французом.

- И мать с ним гово­рила только на фран­цуз­ском, она по-русски очень плохо гово­рила, писала чудовищно.

- Да, его первым языком был фран­цуз­ский. Но не надо преумень­шать роль Арины Роди­о­новны. И он выбирал из двух языков. И в 23-м году он окон­ча­тельно выбрал русский, и обога­тился неве­ро­ятно этим языком, и был в нем счастлив. Ему ничего не надо было дока­зы­вать, ему не требо­ва­лось расши­рения русского языка, как Алек­сандру Исае­вичу, царствие ему небесное. (Солже­ни­цыну, прим. ред.). А сам писал, что по-русски в России говорит только Крылов. У Пушкина нет продол­жения. Ника­кого. Один Даль, кото­рому Пушкин в бреду перед смертью сказал, указывая на книги: «Ну, давай, пойдем же по полкам, по полкам». И Даль пошел. Хотя был совсем не русский человек. Один Даль - насто­ящее продол­жение Пушкина.

- А если бы не убили Грибоедова?

- Вот Грибо­едов был. Грибо­едов написал гени­альную комедию, и Пушкин отнесся к этому сочи­нению ревниво и всерьез. И даже бросил на какое-то время работу над «Евге­нием Онегиным». И с фразой: «В один год двух Алек­сан­дров Серге­е­вичев не убивают», поехал на Кавказ.

- Он действи­тельно встретил там арбу с телом Грибоедова?

- На мой взгляд, нет. Там есть правка занятная: «Я увидел повозку, запря­женную четырьмя волами». Потом «четыре» было вычерк­нуто, и напи­сано: «два». Но это оста­ется спорным вопросом. Одна молодая дама, Екате­рина Варкан, глубоко зани­ма­ется Грибо­едовым. Пусть она меня опро­вергнет. Или согла­сится. Вообще, пусть этим зани­ма­ются фило­логи и лите­ра­ту­ро­веды. Это все оста­ется спорным вопросом. Я вылав­ливаю этих блох для собствен­ного удовольствия.

А вообще, неко­торые вещи надо остав­лять на усмот­рение Пушкина. Если он придумал, то хорошо придумал, если так было, значит, так было.

Вообще, биографию Грибо­едова еще толком никто не написал. Есть некие белле­три­сти­че­ские фантазии у Тыня­нова. И мне они когда-то нравились.

- Что для вас было первично - книга или голос внутри вас? Вначале в вас родился чита­тель или писа­тель? Что вы читали? Была ли в доме библиотека?

- Библио­тека была. Но меня к ней не подпус­кали. Она принад­ле­жала дяде, профес­сору меди­цины. Позже, когда я стал повзрослее, он разрешил мне ею поль­зо­ваться. Моя личная библио­тека нача­лась с выме­нянных на рынке двух книг из «Золотой библио­теки». Одна была «Робинзон Крузо», вторая - «Записки охот­ника». Мать ходила на рынок и выме­няла какое-то одеяло на эти книги, в подарок на мой день рождения. Я их хранил до послед­него, но в резуль­тате подарил своему внуку.

- Я всегда считала «Робин­зона Крузо» лучшей книгой для подростков.

- Она заме­ча­тельная, но я помню такие вещи, которые в совет­ской адап­тации в ней не суще­ство­вали. Вы знаете, это чисто англий­ская история. Он ведь потом возвра­ща­ется на свой остров и грабит его. А потом расска­зы­вает своим внукам у камина историю о том, как он разбо­гател. Что не умаляет досто­инств этой книги. Там есть совер­шенно волшебный список вещей, которой он умуд­рился вынуть из моря. Конечно, это заме­ча­тельная книга. Она возбу­дила во мне жажду простран­ства, необык­но­венную страсть к географии. Ну, и «Записки охот­ника», кстати, хороший язык. Так что эти книги были моими первыми. Я их честно прочитал. Они были еще со старой орфо­гра­фией. И это не мешало мне читать. И я не уверен, что упро­щение орфо­графии имело смысл. Читать мне одина­ково легко до сих пор и в новой, и в старой орфографии.

- Ваша тяга к языку, ваш дар был замечен родственниками?

- Не было у меня ника­кого дара. Грамот­ность я освоил быстро, по-види­мому, от чтения. Ника­кого желания писать не было тоже. Первое мое увле­чение было - нумиз­ма­тика. Потом - фото­графия. И все время - мечта о путе­ше­ствиях. Потом - скало­ла­зание. Я влюбился в горы чувственной пубер­татной любовью, и попал в альп­ла­герь сразу, как только получил паспорт. Это было в районе Эльбруса. И был самым юным альпи­ни­стом СССР. Потом, вместе с окон­ча­нием школы, я все это пере­забыл. Первая женщина вытес­нила у меня все увлечения.

- А когда родился первый текст?

- Случайно. В 56 году, учась в Горном инсти­туте, я купил сборник литобъ­еди­нения инсти­тута за 55 год. И вдруг наткнулся на насто­ящие стихи. И это меня очень удивило. Это были стихи Глеба Горбов­ского. Как-то раз, идя из кино­те­атра «Великан» (на неделе итальян­ского кино я посмотрел картину Феллинни «Дорога», и был потрясен), и на выходе встретил своего друга по инсти­туту Яшу Винь­ко­вец­кого, и мы разго­во­ри­лись. И я так фонта­ни­ровал форму­ли­ров­ками и идеями, и, видимо, прого­во­рился про сборник, и он сказал, что он член этого литобъ­еди­нения, и может меня туда привести. И я увидел этих пишущих людей, а потом меня все-таки спросил руко­во­ди­тель семи­нара, что я пишу, и я понял, что мне будет дорога закрыта, и начал с плагиата. Прочитал стихи брата. Я неко­торые помнил наизусть. Брат был на пять лет меня старше, учился на филфаке. Потом мне пришлось самому попо­теть. И я написал поэму, наверное, ужасную, в духе раннего Маяков­ского. Тема была занятная, о том, как жлобы посе­щают Эрмитаж, ничего не понимая в том, на что смотрят. Старушки, которые охра­няют эти картины, тоже ничего не пони­мают, но сидят, очень похожие на эти картины. Вот так. Вдох­но­вила меня «Дорога», а провел меня Яша Винь­ко­вецкий. Заме­ча­тельный был друг. И потом два мои жалких стишка вклю­чили-таки в следу­ющий сборник. У меня дома даже храни­лась верстка, я ее сохранял, сохранял, пока ее не «увели». Ну вот, в этом литобъ­еди­нении была заме­ча­тельная поэт Лида Гладкая, она до сих пор жива, жена Глеба Горбов­ского, и она напи­сала стихи по поводу событий в Венгрии.

Там были такие строчки:

«Аврора устала скри­петь на причале,

Мерт­вящие зыби ее укачали»…

Этот стишок утек, и был передан в одном из «голосов». И тогда наше литобъ­еди­нение закрыли, а тираж сожгли. И, будь я хоть сколько нибудь либе­ралом или дисси­дентом, я бы мог сказать, что моя первая публи­кация была сожжена. Но я не либерал и не диссидент.

- Чем вам не нравятся либералы?

- Мне не нравится любое объеди­нение. Любое. Либе­ральных взглядов можно придер­жи­ваться. У меня есть либе­ральные взгляды. Это одно. Но когда они начи­нают кучко­ваться, мне это не нравится. Я не хочу отно­сится ни к какой группе.

- Не любите толпу?

- Это уже не толпа, это уже партия. Как-только пахнет партий­но­стью, я этого не кушаю. Поэтому я и власть не люблю, и поли­тику, и партий­ность. Это прививка оттуда. Я кате­го­ри­чески полу­чаюсь анти­об­ще­ственный элемент. «Власть отвра­ти­тельна, как руки брадо­брея». Я не человек стаи. Я вообще думаю, что человек не совсем стайное животное. Вот когда он из нее выходит, то полу­ча­ется маргинал. Художник или преступник. Худож­ником удается стать не всем, преступ­ником мне было стать намного проще.

- Как вы могли бы стать преступником?

- А почему нет? Я лишен страха. Бесстрашие было полное. И потом, я что-то повидал, и чему-то поучился. Я был выгнан из Горного инсти­тута, попал в стройбат. А стройбат тогда был будь здоров, это была осво­бож­денная зона. Но все равно это была экскурсия. А потом я позна­ко­мился с людьми, которые сидели. Юрий Домбров­ский сидел 15 лет, мой крестный - 29 лет… а вот с собствен­ными прото­ти­пами, которые вошли в «Пушкин­ский дом», я позна­ко­мился уже после того, как я их сочинил. А сочинил я даже собствен­ного дедушку.

- А тот, который не сочи­ненный, кем он был? Что вы знаете о нем?

- Оба мои деда не погибли, умерли своей смертью. Один был дирек­тором гимназии. В 16-м году он сказал: «В будущем году все будут висеть на фонарях». Умер от грудной жабы, которая в детстве меня пугала. Я ее себе пред­ставлял совер­шенно зловещей. И оставил бабушку с четырьмя детьми на руках. И перед смертью заставил ее, при таком много­дет­стве, закон­чить консер­ва­торию. У нее были способ­ности. Чувствуя прибли­жение внезап­ности, пошел к Глазу­нову и, как человек одного круга, попросил ее взять в консер­ва­торию на работу. И тот ее взял, и после дедушки она препо­да­вала, заве­до­вала кафедрой общего курса фортепиано.

- Значит, вы полу­чали дома музы­кальное образование?

- Это был для меня ужас. Я был после­во­енный ребенок, и все эти гаммы я нена­видел. Спасло меня только чтение и неже­лание обижать мать. Но воспи­тать интел­ли­гент­ного маль­чика из меня не удалось, я долго сопро­тив­лялся, школу прогуливал.

- Уроки лите­ра­туры тоже?

- Да, они были ужасны. Не учитель, а сам курс лите­ра­туры. И, слава Богу, что я не прочел в школе «Войну и мир».

- Почему?

- Потому что рано. Я не прогу­ливал только уроки географии. Я ее очень любил. А «Войну и мир» я прочел в шахте. У меня были пере­рывы в сменах, и я читал с фонариком.

- Как вы оказа­лись в шахте?

- Учебные экспе­диции Горного инсти­тута. Я отра­ботал лето в шахте. Очень полезный, кстати, опыт был. Я же буровик, инженер по технике разведки. Разве­дочное бурение, часть геологии. Когда вы достаете породу на глубине. Но это уже было не моё, я уже был увлечён лите­ра­турой и любовью. Больше меня ничто не инте­ре­со­вало. Но, тем не менее, я как-то со скрипом окончил горный институт, с пере­рывом на стройбат. Кстати, хороший был институт, там препо­да­вали старые кадры. Мой профессор, который был богатым студентом, учился 16 лет. Кстати, был таким же двоеч­ником, но в резуль­тате полу­чился хорошим специалистом.

- А у вас есть ученики?

- Нет, я человек тёмный. Я до чего-то дога­ды­ваюсь, и люблю читать подлин­ники. Но чтобы я кого-то чему-то научил - это вряд ли.

3. История с географией

- Вы пишите сейчас?

- Пишу, пытаюсь что-то допи­сать. Я болен, но я понимаю, что тексты - это вещь посе­рьезнее, чем чело­ве­че­ская жизнь. Тексты рабо­тают даже в виде пепла.

Простран­ство наше - это особая статья. Я хочу напи­сать историю с геогра­фией. И я надеюсь, что господь мне пошлет сил, чтобы хотя бы надик­то­вать эту книгу… Это будет мой опыт раздумий над простран­ством империи. Я не знаю, с какого момента география и история стали второ­сорт­ными пред­ме­тами. История - это понятно, она была идео­ло­гична и лжива, это понятно. Но география для меня была счаст­ливым пред­метом, я ее обожал, и стран­ствовал по карте, сколько мог.

Я что-то понял в 87 году, когда я попал, наконец, в страну своей мечты, в Монголию. Мой кумир был Прже­валь­ский, я читал его книги, просмат­ривал марш­руты, мечтал о Тибете. Это была моя юность. В Монголии я оказался 50-летним чело­веком. И там до меня дошел смысл русской посло­вицы: «Эй, иди сюда! Я медведя поймал! – Так веди его сюда.- Не могу, он меня не пускает».

Я мечтал еще попасть в самую маленькую страну. И в тот же год я попал еще и в Исландию. Я увидел, что Исландия – это вылитая Монголия, как ни странно. Первое, что я подумал: не напи­сать мне срав­ни­тельную географию? Я даже подумал, что схожу с ума, попав из пейзажа в пейзаж. Те же холмы, те же лошадки. А лошадки особые. Про лошадь Прже­валь­ского все знают, но, по- моему, это неко­торая подта­совка, потому что это нормальные монголь­ские лошадки, которые в каком-то месте одичали, и их решили запи­сать в лошади Прже­валь­ского. И однажды я узнал, что в Исландию в десятом веке завезли лошадок из Монголии. А Исландия – это особая страна, где нет ни одного иско­па­е­мого, ничего, кроме горячих источ­ников. Зато они имеют зимний обогрев от природы. Но даже досточку и гвоздик они приво­зили. Так каждая дере­вянная постройка - что-то вроде музея. И эти люди верят в духов, в подземных жителей. Совер­шенно заме­ча­тельная страна, я был влюблен в нее, как и в Монголию. В которой я сделал откры­втие. Я понял, что …

4. Монголия – родина России

… что Монголия - родина России. Что нам принес Чингисхан? У них Чингисхан - это такой святой, отец нации. А идея у него была одна - миро­твор­че­ская. Потому что, когда он объединил враж­ду­ющие племена, он понял, что мир можно построить только так. И решил его построить во всем мире. Мечта Сталина, между прочим. И он пошел на запад, прочесал всю пустыню, которая назы­ва­лась Сибирь, и уперся в Россию, и внес в нее адми­ни­стра­тивное деление, иное, нежели враж­ду­ющие княже­ства, и потом поти­хоньку-поти­хоньку все объединил.

Кули­ково поле-то не на пустом месте, а именно в этом поле… Выра­щенная им Русь погнала монгол… Вот два вопроса, которые меня зани­мают всю жизнь: почему Россия такая большая и как она так умеет сопро­тив­ляться? Большая, потому что после Чингис­хана она прак­ти­чески пешком прошла его путь на восток. Он был пуст, этот путь. И шли по этому пути казаки. Которые зани­ма­лись нормальным разбоем, как и пере­се­ленцы Америки.

Вся эта эпоха великих геогра­фи­че­ских открытий - это чистый разбой, захват и банди­тизм. И нечего нос воро­тить от бедных стран, потому что они же ограб­ленные страны. И Западная Европа - это просто огра­бившая их страна! И сейчас проис­ходит обяза­тельный откат. На самом деле, кто создал западную Европу, как единую империю? Напо­леон. Он ее создал. А где он захлеб­нулся? В России. Потому что это побе­дить уже нельзя, эту внут­реннюю память. Туда войдешь, а не выйдешь. Так же вышло и с Гитлером. Хотя жертвы были невыносимые.

Власти не было жалко народа никогда. 27 милли­онов поло­жить за победу. Это геноцид самих себя. Русского народа, а потом совет­ского. Изви­ните, но войну выиграл уже совет­ский народ, а не только русский, были другие границы империи. Это была мясо­рубка. Ради империи. И самое ужасное, что сделали - это распу­стили Совет­ский Союз. Это запла­тить вот этими 27 милли­о­нами. Ради империи. И все разру­шить. Нельзя так посту­пать с исто­рией! Это возму­ти­тельно. Поэтому надо считать историю России непрерывной.

Ката­строфа была, но пере­рыва в ней не было. Она нача­лась с между­усобиц, которые были прекра­щены все-таки монголь­ским наше­ствием. Так они и идут, и мстят сами себе. Потому что они только-только начали обра­зо­вы­ваться в системе хотя бы каст. Ну, не может быть просто народ. Что это? Равен­ство на незрелом уровне стано­вится массой. А что сделать из массы? Это какой-то бред. Вот у нас в резуль­тате полу­чи­лось два класса - это правящий и остальные. Что это? Ведь люди возму­ща­ются, потому что над ними кто-то есть. Вместо пома­зан­ника божьего была сплошная смена одного вурда­лака на другого. Причем все более трус­ли­вого и робкого.

Даже Сталин, это злодей, был человек неглупый, понимал, что он владеет огромной импе­рией. Петр Первый, неглупый был человек, первый сказал, что он владеет импе­рией. Что Россия – это не страна, а конти­нент. Почему она так злобит всех? А пред­ставьте себе Африку, которая не была бы ограб­лена. Или Азию, которая не была бы ограб­лена. И полу­ча­ется, что вместо досто­ин­ства и богат­ства, вместо просве­щения и эколо­ги­че­ской державы, которая не для себя, а для всего мира суще­ствует, мы полу­чили то, что получили.

Не надо думать, что порядок состоит из власти. Это ерунда. Порядок состоит из поря­доч­ного отно­шения к чело­веку. А у нас его нет. У нас любой человек унижен. Я пойду в ЖЭК и буду унижен. Любой мент может меня унизить. Почему? Я сказал, что я не либерал. А я сейчас говорю либе­ральные вещи: нельзя унижать чело­века властью. Если власть это поймет, если она сможет, она должна сама себя выпороть.

- Наша власть сейчас соби­ра­ется пере­се­лять полтора миллиона моск­вичей. Чтобы лишить их устоев, традиций, чтобы сделать покорную, разбав­ленную Москву?

- Вот на этом они и прогорят. Потому что нельзя этого делать Нельзя думать, что тебе что-то принад­лежит. Любое исполь­зо­вание чего бы то ни было явля­ется, в общем-то, воровством.

Вот даже вера в Бога, если ты думаешь, что ты в него веруешь, и навя­зы­ваешь это другим, уже будет не верой, а воровством.

Вот это ужасное непо­ни­мание души жизни. Ну не они правят миром, ну неужели нельзя понять, что над ними есть Бог? Не делайте вы вид, что вы крести­тесь, надо все-таки постес­няться немножко. Вот это совер­шенно исчезло.

- Что именно?

- Стес­нение. Раньше был хотя бы страх. Он шел от Сталина и казался людям моралью. А это что такое? Это распу­щен­ность власти. Она же распу­щенна до предела. Все стало можно, раз нет над ними никого, а они оста­лись. Конечно, это должно обру­шиться. Не может стоять одна крыша над гнилыми колоннами.

-У них очень хороший аппарат подав­ления. Росгвардия, и так далее.

- Это все ерунда, это все мелкие затычки. Они самих себя оборо­няют. А самих себя не надо оборо­нять. Человек должен свободно ходить по улице. А они не могут это понять. Значит, они боятся, а не я. А я хожу свободно по улице, потому что они меня защи­щают? Да нет. Я выйду, и пусть меня убьют. Вот в чем дело. Я не боюсь, а они боятся.

Я думаю, что наш прези­дент что-то пони­мает. И он пони­мает, на чем все держится. Вот он может осме­литься промыть немножко систему. Вовсе не Москву. А систему свою. Она у него засо­рена. Промыть систему он в силах. Он набрал себе хороший потен­циал. И должен быть, кстати, смелым чело­веком. Потому что власть дается смелым.

Вот я себя спокойно называю зонным придурком. Потому что мне нечего терять. Меня могут только убить. Мне могут сказать: «Знаете, мы вас спасаем». Вполне возможно. Потому что я им был не страшен. Им страшны только те, кто делает им: «У!», или пока­зы­вает язык. Это глупо. Что же они боятся тех, кого не надо бояться? А самих себя-то не боятся? Власть всегда сама себя сжирает. Всю жизнь. Он не подпу­стил к себе ни одного чело­века умнее или сильнее себя. Это понятно. Это разумно. Но нельзя же окру­жать себя… Должна быть команда. Надо создать команду и сокра­тить гвардию. Вот тогда можно ходить безопасно и делать что-то для людей. Это же просто.

Почему жадность прежде всего и трусость прежде всего? Это люди, и такова их природа. Но должен быть человек, который это преодо­леет. Если ему дана власть, то он должен это преодолеть.

Интервью взяла Веста Боро­ви­кова. Новые Известия

---

Сцена­рист Юрий Арабов: «Вечной муки не существует»