Cнегу­рочка

Во двор вели поко­сив­шиеся ворота, укра­шенные остат­ками дверных налич­ников и лоску­тами облу­пив­шейся краски. Вымо­щенная булыж­ни­ками дорожка тяну­лась от ворот к черной тяжёлой двери.
Игорь привычно повернул щеколду и пропу­стил женщину вперед. Она прошла, протис­ну­лась своим большим телом через крохотный чуланчик и узкую полу­темную кухню. Откинув зана­веску над дверным проемом в углу, увидела комнату, осве­щенную угаса­ющим зимним солнцем. Погоны парадных мундиров, висевшие на стене, тускло заблестели.
Свет в комнату проникал через два окна, похожие на бойницы для древних пушек. Быстрое вооб­ра­жение журна­листки нари­со­вало их огромные лафеты прямо в комнате на месте солдат­ских кроватей, засте­ленных серыми покры­ва­лами. Горки ядер должны были лежать рядом, как эти яблоки на столе.
«Умуд­рился ведь где-то достать посреди зимы», отме­тила она с благо­дар­но­стью, и вслух сказала:
– Такое впечат­ление, что ваши обои почер­нели от поро­хо­вого дыма, а не от сига­рет­ного. Обста­новка действи­тельно спар­тан­ская, а я думала, ты немножко рису­ешься, но мне нравится.
– Ну, и прекрасно, распо­ла­гайся! – он помог ей снять пальто и подо­двинул некра­шеный табурет. Она не стала садиться, а обойдя стол, напра­ви­лась к боль­шому зеркалу в дере­вянной затей­ливой раме, остав­ше­муся, видимо, с тех счаст­ливых дней, когда у женщин еще было доста­точно времени, чтобы разгля­ды­вать себя в зеркалах.
Она не любила зеркал, как не любят их все, не блещущие красотой женщины. Зеркало и в этот раз не обра­до­вало ее. «Крупна, ох, крупна, даже для такого могу­чего мужика, как Игорь» – неве­село поду­мала она, окинув свои, хотя и пропор­ци­о­нальные, но массивные формы.
Он подошел сзади, обнял за плечи. Голова его возвы­ша­лась над нею, не поме­щаясь в зеркало. Она закрыла глаза и прильнула к нему непо­слушным пуга­ющим телом, ощущая спиной жесткие ремни портупеи. Она прекрасно пони­мала, что для него это скорее эпизод, прихоть мужчины, не знаю­щего неудач. Трезвый ее ум, привыкший отде­лять жела­емое от действи­тель­ного, беспо­щадно отвергал все попытки обма­нуть себя.
«Господи, если бы он мог почув­ство­вать?! Как объяс­нить ему, что значат для меня прикос­но­вения этих требо­ва­тельных рук. Как жить потом без них?» Она нехотя отстра­ни­лась, боясь себя, зная, что надо как-то соблюсти правила игры, чуждые ее натуре.
– Ну, наливай шампан­ское, гусар! – она взяла граненый стакан креп­кими некра­си­выми паль­цами, подумав, что шампан­ское из него не пили, наверное, никогда, и, что лучше бы уж водки. Пробка хлоп­нула почти неслышно, вино вспе­ни­лось и стало, шипя, оседать. Веселые пузырьки побе­жали по стенкам стакана.
– Что ж, со свида­ньицем, как говорят местные гусары.
Он засме­ялся, немного задетый ее ирони­че­ским тоном. – Я ж тебя преду­пре­ждал, что стол будет, как в «Арагви». Почти, как в «Арагви».
– Мог бы и не добав­лять этого «почти», в «Арагви» я все равно не была. Мне с тобой здесь лучше, чем в «Арагви», – доба­вила просто, глядя ему в глаза, надеясь увидеть в них хотя бы понимание.
Он обнял ее свободной рукой, чмокнул в щеку и стал пить круп­ными глот­ками, сосре­до­то­ченно глядя в стакан. Она вздох­нула, выпила, насла­ждаясь холодным терпким огнем, прони­ка­ющим прямо в сердце. Почув­ствовав, как кровь прилила к лицу, скосила глаза в зеркало.
– О, зеркало, проклятое стекло, – пере­фра­зи­ро­вала про себя люби­мого Возне­сен­ского, увидев свою розо­во­щекую, пышущую здоро­вьем физио­номию и часть могу­чего бюста, распи­рав­шего белое тугое платье. Неукро­тимая отцов­ская плоть рвалась из него, сводя на нет жалкие ухищ­рения порт­нихи. К тому же она любила белый полнящий цвет. Еще, будучи девочкой, пухлой жизне­ра­достной гово­ру­ньей и выдум­щицей, любила она обря­жаться в белое. Снегу­рочкой, которой назна­чали обычно какую-нибудь худенькую блон­динку, всегда хоте­лось быть ей, черно­во­лосой каре­глазой толстушке. Не обижаясь на жизнь, но чувствую какую-то жестокую неспра­вед­ли­вость в несбы­точ­ности своего желания, расха­жи­вала она дома в воло­ча­щемся до полу белом мате­рин­ском платье и сереб­ри­стой короне, сделанной отцом, бросившим семью, когда ей было всего три года.
Ни убогое детство, ни юность, омра­ченная круше­нием наивных деви­чьих надежд, не сломили в ней есте­ственную радость здоро­вого чело­ве­че­ского суще­ства. И, смеясь над собой, где-то в глубине души она все так же хотела быть снегу­рочкой, все так же по-детски любила белый снег, деревья в инее и бескрайние, засне­женные свои степи.
Поэтому и в этот раз напе­рекор здра­вому смыслу надела белое и пришла сюда радостная, как невеста, не питая никаких иллюзий, но все же где-то в глубине души надеясь на чудо, обычное чудо, кото­рого ждет любая полю­бившая женщина – на взаим­ность. И, глядя на него, удив­ля­лась, насколько он тот самый, кото­рого хотела всегда, и при своих статях и презрении к бестол­ковым болтунам, которых нынче так много среди мужиков, встре­тить уже и не надеялась.
Еще при первом знаком­стве в редакции, не успев его даже толком узнать, призна­лась себе, что пошла бы за ним, побе­жала бы, как собака, помани он ее. Она была, как нава­ждение, как гипноз, эта страсть, охва­тившая ее. И он поманил, почув­ствовав эту страсть мужским своим чутьем. Поманил, и она пошла, не колеб­лясь, не пытаясь даже изоб­ра­зить прили­че­ству­ющее случаю смущение.
И вот сейчас, нисколько не сомне­ваясь в успехе, он спокойно обни­мает ее, а она вся горит, горит, как в юности, не умея и не желая пога­сить в себе этот огонь.
И уже потом, когда истом­ленные, непо­мерно большие для узкой койки лежали они, тесно прижав­шись друг к другу, она расска­зала ему о детской, несбы­точной своей мечте, и не в силах сдер­жаться, спросила:
– А ты можешь пред­ста­вить меня снегурочкой?
Ему не хоте­лось кривить душой, и, зная, что может обидеть ее, он все же не отказал себе в удоволь­ствии ответить:
– Вооб­ра­жение у меня бедное, ну, разве что под очень большой и высокой елкой!
– На манер снежной бабы, – рассме­я­лась она без обиды, готовая простить ему все, чтобы не нару­шить тонкую паутинку счастья, рожденную близостью.
И, когда утром, провожая ее, он сказал, что вечером занят на службе и позвонит, как только сможет, поняла, что им не встре­чаться. Сникнув, прижа­лась к его колючей шинели, не упрекая и не прося его ни о чем.
И, уходя, огля­ну­лась на старый дом, ворота, улицу, ведущую вниз к реке, благо­даря судьбу за эту, может быть лучшую в жизни ночь, которую провела здесь.
А Игорь, вернув­шись и пова­лив­шись на подушку, еще пахнувшую ее духами, долго размышлял о том, что с женщи­нами ему, в сущности, почему-то не везет. Что все они: большие и маленькие, красивые и некра­сивые хотят одного и того же – любви. Все хотят быть снегу­роч­ками. Он криво ухмыль­нулся, пред­ставив себе, как отре­а­ги­ровал бы на «снегу­рочку» прия­тель-корре­спон­дент, позна­ко­мивший их.
«Нет, это не для меня, – твердо решил он. – Снегу­рочкам всегда нужны большие чувства, а у меня только большой рост. Эх, скорее бы конча­лись эти два года, да в Москву к маме. Правда, она опять заладит: «Чего не женишься, сколько можно болтаться?» Но на ком жениться? На ком?! Ох, тоска, зеленая, как мундир».
И, не разде­ваясь, заснул по случаю пред­сто­я­щего выходного.