---

В этом году будет отме­чаться 120-летие Бабеля, уникаль­ного писа­теля, прозаика, по емкости и звуч­ности слова равного великим поэтам. Доста­точно вспом­нить его «Конармию» и «Одес­ские рассказы».

«Не надо заво­дить архивов, над руко­пи­сями трястись…»

Шакал стонет, когда он голоден, у каждого глупца хватает глупости для  уныния, и только мудрец разди­рает смехом завесу бытия…
                               И. Бабель

Самый знаме­нитый и зага­дочный писа­тель южно­рус­ской школы. О биографии его мы знаем, пожалуй, меньше всего. Ну, еще меньше знаем об Эдуарде Багрицком. И дело не только в том, что оба любили мисти­фи­ци­ро­вать окру­жа­ющих и приду­мы­вать легенды о самих себе. Жизнь Исаака Бабеля легко описы­вать до 1916, до знаме­нитой фразы Горь­кого, послав­шего начи­на­ю­щего писа­теля «в люди». А потом – обры­вочные сведения – Румын­ский фронт, экспе­диция против Юденича, пере­водчик ЧК, Конармия. В биографии знаме­ни­того писа­теля, тщательно просле­женной много­чис­лен­ными иссле­до­ва­те­лями, тем не менее, зияют дыры. Где был, куда ездил – бог весть.
Он был безумно, неве­ро­ятно любо­пытен. «По харак­теру меня инте­ре­сует всегда «как и почему», – говорил Бабель.
Отсюда и интерес к ЧК, к жизни совет­ской верхушки. По легенде, когда наркомом НКВД стал Николай Ежов, жену кото­рого Женю Хаютину, Бабель знал по Одессе, он сказал: «Женя стала коро­левой. Теперь я буду знать, как живут совет­ские короли».
Он был вхож в дом Ежова. Счита­ется, что это его и погу­било. Все те же легенды гласят, что Женя не устояла перед Бабелем. Его, невы­со­кого, полного очка­рика, любили женщины. Впрочем, на допросах Ежов всячески отрицал любовную связь, подчер­кивая, что жена боялась Бабеля, как шпиона, завер­бо­вав­шего ее.
Аресто­вали Исаака Эмма­ну­и­ло­вича в 1939, когда сменивший Ежова Берия начал кое-кого отпус­кать. И многие решили: «Уж если сейчас взяли – точно шпион!» А хранить руко­писи шпиона, невзирая на то, что вроде бы кого-то осво­бож­дают, и враги народа в органах разоб­ла­чены, занятие очень опасное. Проще сжечь. Пожалуй, жар сожженных в те годы писем, доку­ментов, фото­графий мог бы заме­нить энергию Днепров­ской ГЭС.
Но жгли не все. И не всё.
К чело­ве­че­скому обаянию Бабеля трудно было оста­ваться равно­душным. Может, поэтому, рискуя жизнью, хранили письма и руко­писи друзья после его ареста. И потом пыта­лись вспо­ми­нать – вплоть до мель­чайших деталей. Многое приду­мы­вали, но даже сквозь укра­шения, как на палимп­сесте, прогля­ды­вает живой Бабель.

Очень трудно что-то новое напи­сать о Бабеле. Проще дать слово его современникам.
В свое время молодой, но уже знаме­нитый Бабель, написал преди­словие к сбор­нику семи одес­ских писа­телей – Ильи Ильфа, Эдуарда Багриц­кого, Семёна Гехта, Льва Славина, Констан­тина Паустов­ского, Осипа Колы­чева и Григория Греб­нева (книга так и не увидела света.) Закан­чи­ва­лось оно словами: «Колычев и Гребнев моложе других в этой книге. У них есть, о чем порас­ска­зать, и мы от них не спасёмся».
И позднее писа­тель Григорий Гребнев расска­зы­вает о Бабеле. Это не мемуары, а именно рассказ, где явно смешаны разные эпизоды. Так, например, знаком­ство состо­я­лось в 1920 году, а рядом упоми­на­ется рассказ «Отец», опуб­ли­ко­ванный в 1923. Более чем вольно, мягко говоря, пере­сказан отрывок из преди­словия Бабеля.
Но перед чита­телем пред­стает такой живой, обая­тельный человек, что бог уж с ними, огре­хами мемуариста.
Татьяна Стах, прия­тель­ница Бабеля по Одессе (именно она и ее муж Борис Стах сохра­нили конар­мей­ский дневник писа­теля), оказа­лась понятой при обыске на квар­тире Бабеля 15 мая 1939. Она напи­сала два вари­анта воспо­ми­наний. В первом крамольные в сере­дине шести­де­сятых годов прошлого века фамилии Рыкова, Буха­рина, Троц­кого вообще не упоми­на­ются, во втором они даны намёком: «Смотри, Рык…Рык… Гм… А вот Бух…»
Позднее Татьяна Стах пере­дала текст воспо­ми­наний, а наслед­ники Колы­чева – руко­пись Бабеля в Одес­ский лите­ра­турный музей.
Итак, воспо­ми­нания очевидцев. Начало и конец, альфа и омега. Легенда о Бабеле в Одессе начала двадцатых и невстреча в мае 1939 в Москве.
О том, что было потом, повест­вуют доку­менты, собранные иссле­до­ва­телем Сергеем Поварцовым.

Григорий Гребнев.
Гребнев (Грибо­носов) Григорий Никитич (1902–1960) – писа­тель, журналист.
Родился в Одессе, работал с 14 лет, участник Граж­дан­ской войны. Член лите­ра­турной орга­ни­зации «Потоки Октября». В 1920-х гг. был сотруд­ником «четвертой полосы» газеты «Гудок». Лите­ра­турную деятель­ность, согласно спра­воч­никам, начал в 1930. Писа­тель-фантаст, автор романов «Арктания» (1937), «Южное сияние»(1939), роман «Мир иной» (опуб­ли­кован в 1961) после смерти автора по черно­викам написал А. Стругацкий.

Записная книжка и «Петушки»
(стра­ницы недав­него прошлого)

Писатель был молодой, призе­ми­стый, на лице его сияла улыбка, все в нем сияло и улыба­лось: и стекла очков, и глазки, похожие на маленькие маслины, и розовые щечки и чуть вздер­нутый широкий нос, и рано появив­шаяся лысина с хохолком над большим лбом.
Писа­тель смотрел на своего гостя как на любо­пытную находку. Лукаво прищу­рив­шись, он сказал:
– Багрицкий мне расска­зывал, что вы по ночам из «Потоков» идёте к себе на Слободку и прихва­ты­ваете на всякий случай два нагана. Это правда?
Молодой парень улыбнулся:
– Багрицкий любит все преувеличивать…
Писа­тель спросил:
– Насколько он здесь преувеличил?
Гость ответил все с той же плуто­ватой усмешкой:
– Вдвое…
—Я хочу пойти с вами ночью на Слободку, – сказал писатель.
Гость с сомне­нием качнул головой.
– От Одессы-малой до Слободки – 20 вёрст.
– Я ходил пешком и по 200 вёрст, – сказал писатель.
– Там нет ничего инте­рес­ного, Исаак Эмма­ну­и­лович. Только хули­ганье дурит по ночам.
– А бандиты?
– Слобод­ские бандиты сохра­ни­лись сейчас только в ваших рассказах, Исаак Эмма­ну­и­лович, – все с той же плуто­ватой улыбкой ответил молодой гость.
Но писа­тель не отступал.
– И все же, я хочу пойти с вами. Парень пожал плечами:
– Как хотите. Только я ночую в сарае, на сене. Вместе с дедовой лошадью.
Ходивший по комнате писа­тель остановился:
– С лошадью? Почему?
– Мой дед лупит меня, когда я прихожу поздно. Если вы пойдете, вам придется пере­лезть через стенку и ноче­вать в сарае…
Лицо писа­теля сияло:
– Ай да дед! Лупит такого бугая! Он силач?
– Нет… Он маленький, черненький как жук, но дерется здорово… Молодой человек ухмыль­нулся, – а вообще он не злой. Он боится, что меня ночью пристукнут.
Писа­тель рассмеялся:
– Он боится, что вас пристукнут, а вы боитесь лупцовки и лазаете через стенку.
– Я не боюсь, я жалею его. Он расстра­и­ва­ется, когда лупит меня.
– Жалеете?
– Конечно.
Писа­тель был в восторге.
– Как зовут вашего деда?
– Его зовут «Яшка Косой». У него бельмо.
– Он работает?
– Он портовой ломовой извозчик, биндюжник. Уголь возит.
– Я хочу позна­ко­миться с вашим дедом.
– Не стоит. Он грубый старик.
– Я не кисейная барышня.
– Ладно. Только не гово­рите, что это вы напи­сали рассказ про биндюж­ника Фроима Грача.
– Почему?
– Я читал ему ваш рассказ. Он послушал и стал вас ругать.
– За что?
– Он сказал: «То написал какой-то город­ской шибздик. Он не знает, что пшеницу на биндюге не возят… А тот Фроим, как дурень, нянчится со своей коровой-дочкой. Её надо кнутом пока­то­вать, чтобы она батьку не назы­вала «рыжим вором». Писа­тель смеялся:
– Умный старик. Но мой биндюжник Фроим – еврей. Он чадо­любив, несмотря на внешнюю грубость. Фроим хочет выдать замуж дочку и когда это ему не удается, он считает, что заслужил ее оскорбления…
– А мой дед – укра­инец. У нас оскорб­ление отца – это тяжёлое преступ­ление. В старину за это убивали.
– У евреев тоже так было. Но Одесса – не Иудея.
Писа­тель задумался.
– Значит, на биндюге пшеницу не возят? Почему?
Молодой гость пояснил:
– Биндюг одно­конный, малый возок: на него можно поло­жить пятна­дцать мешков с пшеницей. А на двуконную площадку кладут пять­десят мешков. Цена же за подвоз только вдвое больше и дело идет скорее…
Писа­тель одоб­ри­тельно покачал головой:
– Это надо записать.
Он вынул из ящика пись­мен­ного стола записную книжку. Записав, похлопал по ней:
– Записная книжка писа­теля – это копилка золотых слов, инте­ресных мыслей, полезных сведений и удиви­тельных дел человеческих…
Молодой человек встал со стула, подошел к писа­телю и заглянул в раскрытую книжку, уверенный, что он там сейчас увидит какие-то удиви­тельные чело­ве­че­ские дела и «инте­ресные мысли». Но буквы там были кривые, а почерк писа­теля – неразборчивый…
– Если вы хотите стать писа­телем, вам непре­менно нужно будет завести себе такую книжку и испи­сать ее не одну.
Гость заду­мался, помолчал, усмехнулся:
– Если бы я все запи­сывал, мне книжек не хватило бы…
– О-о, инте­ресно. Расска­жите, что бы вы запи­сы­вали, если бы у вас была записная книжка?
Молодой гость обвёл глазами комнату:
– Много.
– Ну, припом­ните что-нибудь, – допы­ты­вался писатель.
– Я записал бы прежде всего про золотые часы с брил­ли­ан­тами, – тихо сказал гость.
– Золотые часы с брил­ли­ан­тами? Где вы их видели?
– У одного парня. Он их часто вынимал из малень­кого кармана в брюках. Он форсил, а мне эти часы снились по ночам потом. Я никогда не видел такой красоты…
Веснуш­чатый парень был взволнован:
– И знаете, Исаак, что он сделал с этими часами?
– Что?..
– Он со всего размаху трахнул ими об каменную мостовую, и они разле­те­лись, на мелкие кусочки…
– Пьяный был?
– Он никогда не пил.
– С ума сошёл?
– Он сильно рассер­дился. Он был коман­диром полка, и его полк выступал на фронт из Одессы. Он стоял на мостовой, на Ново­сель­ской улице (ныне – это улица священ­ника-героя Остро­ви­дова). Он нерв­ничал, когда одно вось­ми­дюй­мовое орудие застряло в воротах казармы. Он все время смотрел на часы и ругался: «Что вы там копа­е­тесь?! Вы в сина­гогу соби­ра­е­тесь или на фронт?!.» Тут он, конечно, добавил непе­чатное слово, а потом разо­злился, да как трахнет часами об мостовую. От них только искры посы­па­лись. Он крикнул: «Бабы бере­менные!» – и побежал тащить пушку со всеми.
Писа­тель слушал с таким же волне­нием, с каким расска­зывал его гость. Наконец, он спросил:
– Кто это? Про кого вы рассказывали?
– Его звали Мойше Винницкий. Кличка – Мишка Япончик.Я не могу забыть, как он разбил свои часы.
– Вы знали его? – спросил писатель.
– Видел. Первый раз я увидел его на Слободке. Он приехал к одному знако­мому парню на свадьбу. В подарок молодым он привез прямо из Русско-Азиат­ского банка несго­ра­емую кассу. Но жених не принял подарок, тогда Япончик отправил кассу на биндюге обратно в банк, а пару своих коней подарил молодым…
Писа­тель уже быстро запи­сывал что-то в свою записную книжку.
– Это инте­ресная история. Жених молодец! – сказал он.
– Жених был простой рабо­тящий парень, грузчик. Конечно, он не мог взять укра­денную кассу. А Япончик этого не понимал, он говорил: «Степа, чего ты лома­ешься? Это же касса буржуй­ская. Грабь награбленное!..»
– А вы мои рассказы про Беню Крика читали?
– Конечно. Вы под видом Бени хотели Япон­чика изоб­ра­зить, а изоб­ра­зили совсем другого парня.
– А что, разве Беня плохой парень? – задорно спросил писатель.
Гость дели­катно молчал. Писа­тель подбодрил его:
– Да не бойтесь. Гово­рите… Я вижу, что вы этих маль­чиков хорошо знаете.
– Насмот­релся… Только ваш на еврей­ского купле­тиста похож. Галстук с «бабочкой» и чересчур много разго­ва­ри­вает… Эти маль­чики мало разго­ва­ри­вали и много «рабо­тали», Исаак.
– Но мой Бенчик – еврей. Он дели­катный человек…
Гость упрямо мотнул головой:
– Япончик и его дружки, Шмуль Коган и Шая Доктерс, тоже были евреи, но они никогда и ни с кем не дели­кат­ни­чали… Им некогда было дели­кат­ни­чать, они все время торопились.
Писа­тель поморщился:
– Мне такие не нравятся… Я перенес действие в доре­во­лю­ци­онное время и сделал своих героев умнее, сложнее, тоньше.
Когда через 14 лет, уже в Москве, Бабель увидел, как тот же Грибо­носов, уже не морда­стый парень, а осунув­шийся, рано поста­ревший, всегда плохо одетый мужчина, привез в Союз писа­телей из морга гроб с умершим Багрицким, он спросил:
– Неужели это правда, Грибо­носов?.. Вы привезли на грузо­вике умер­шего Багрицкого?..
Грибо­носов ответил:
– Да, Исаак. Это правда. Я привез умер­шего Багриц­кого… Лидия Густа­вовна пору­чила мне и Чайке привезти сюда тело Эдуарда.
Бабель был бледен, как тяжело больной человек. Он сказал:
– Это не Багрицкий умер. Это наша моло­дость умерла, Грибоносов.
…Бабель любил и ловил все новое, необычное, но умел найти прелесть и в старине. Он с умиле­нием слушал хвата­ющую за душу «Кэль молэ рахамим» – погре­бальную песнь перед черным гробом. Он говорил:
– Это не молитва, Грибо­носов, это песнь горя. Так надрывно кричит бедуин среди песков синай­ской пустыни, когда у него в пути погибнет верный друг и спутник… В Одес­ском порту Бабель бывал не раз. Но мне хочется здесь воспро­из­вести одну из его «вылазок» в порт, которую он сам описывал в преди­словии к книжке «Семь одес­ситов», к сожа­лению, не увидевшей свет. Расска­зывая об одном из авторов сбор­ника – Эдуарде Багрицком, Бабель писал: «Он похож на свои стихи… Он любит море, любит крепкое матрос­ское словцо и рыбацкий парус на гори­зонте. Я помню, как мы сидели с ним на гранитных плитах у самого мола в Каран­тинной гавани. С нами был один слобод­ской парень, который приволок чудо­вищный по вели­чине арбуз. Мы с вожде­ле­нием смот­рели на арбуз и соби­ра­лись съесть его тут же… Я спросил нашего спут­ника, сколько он заплатил за это зеленое солнце, но тот ничего не ответил, только смущенно шмыгнул носом. Багрицкий рассме­ялся. «Вы неис­пра­вимый интел­ли­гент, Исаак! Вы не можете понять, что здесь не базар, а порт. Этот парнишка вырос в порту, покупку арбузов здесь, куда их свозят тыся­чами на баркасах, на фелюгах и баржах, он считает для себя униже­нием…» Я подумал, что арбуз краденый, и «зелёное солнце» тут же померкло для меня. Но Багрицкий продолжал: «Гриша, объясни неис­пра­ви­мому собствен­нику и купе­че­скому сыну Бабелю, как ты раздобыл этот маленький кавунчик»…

Татьяна Стах
Стах Татьяна Осиповна (1902-1988). Жена Бориса Евста­фье­вича Стаха-Гере­ми­но­вича, редак­тора «Одес­ских изве­стий», дирек­тора театра Держдрамы (Одес­ского укра­ин­ского театра) в 1920-е гг. В 1930-е гг. жила в Киеве. Автор воспо­ми­наний о Бабеле. Киев­ские друзья Бабеля –сначала М.Я. Овруцкая, затем Б.Е. и Т.О. Стах – сохра­нили руко­пись конар­мей­ского днев­ника И. Бабеля. Т. Стах пере­дала «Конар­мей­ский дневник» Бабеля Анто­нине Пирожковой.

Последний раз я видела Исаака Эмма­ну­и­ло­вича неза­долго до того памят­ного дня, который никогда, должно быть, не изгла­дится из моей памяти.
Тихим весенним вечером мы сидели и пили чай в небольшой столовой. Не помню, был ли кто-нибудь еще, кроме нас. Позвонил телефон. Бабель снял трубку.
Как после оказа­лось, звонил А.Ф. Фадеев. Разговор был короткий. Бабель отвечал одно­сложно, и его ответы доно­си­лись к нам в столовую.
– Спасибо. Пока нет. Нет, пока не соби­раюсь. Думаю, скоро. Не знаю еще.
Какой-то посмут­невший сел он за стол и, протирая стекла очков, сказал:
– Хочу ли я поехать куда-нибудь? Гм…
На этом разговор оборвался.
Не помню, сколько времени прошло, но больше я его не видела.
Он уехал в Переделкино.

Как-то под вечер я пришла к Анто­нине Нико­ла­евне. За разго­вором время проле­тело неза­метно и выяс­ни­лось, что я опоз­дала на последний поезд (мы жили тогда за городом).
Впервые в жизни я оста­лась ноче­вать в их город­ской квартире.
Устро­и­лась я в каби­нете Исаака Эмма­ну­и­ло­вича – маленькой квад­ратной комнате с крашеным полом, невы­соким потолком и двумя окнами: одно выхо­дило на улицу, другое – за угол дома. Против двери стоял большой шкаф с его вещами, пись­мами, руко­пи­сями в нижнем ящике. Слева у окна вдоль стены – полка с книгами, справа – широкая низкая тахта. А перед стеной справа от входа – большой пись­менный стол. На нем – телефон, лампа и несколько папок. Стены были почти пустые, только шторы на окнах висели плотные, и небольшой коврик перед тахтой.

Окно было полу притво­рено. Так я и заснула.
Просну­лась на рассвете от какого-то стран­ного ощущения, что я не одна.
За окном в зыбком мареве рассвета пели птицы; неистовое их щебе­тание отчет­ливо разда­ва­лось в тишине, у стола стояли двое и вози­лись с теле­фоном. Я поди­ви­лась, что так рано пришли чинить телефон, повер­ну­лась на другой бок и снова заснула. Но сон был недолог. Какая-то подсо­зна­тельная тревога вновь разбу­дила меня, я услы­шала шум, приглу­шенные голоса.
Тогда я встала, сложила постель, оделась и вышла в коридор.
Двери обеих комнат были распах­нуты настежь. Несколько человек – один, кажется, был в форме, остальные в штат­ском, уже теперь точно не помню, – произ­во­дили обыск в спальне. Именной саблей, пода­ренной Бабелю в бытность его в Конармии, ржавой и посему не вынутой из ножен, один из пришедших выбра­сывал на пол содер­жимое шкафа.
Другой искал что-то на полках. Я все еще не могла сооб­ра­зить, что происходит.
В конце концов, решила, что пришли за Э.Г Моко­тин­ской – ее муж был в ту пору репрес­си­рован… И отнюдь не сразу до моего сознания дошло, что все это причастно к Бабелю.
– Вы кто? – спросил меня один из сотруд­ников. И тогда я сразу все поняла.
– Это мои друзья.
– А почему ночуете?
Я объяс­нила обстоятельства.
– Будете понятой. Никуда не отлучайтесь.
Обес­ку­ра­женная, я верну­лась в комнату Бабеля с наивным наме­ре­нием взять что-либо из его стола – в последнее время он работал над новым романом о ростов­ской Чека. Я в ту пору всегда носила с собой небольшой чемо­данчик вместо сумки и пред­по­ла­гала спря­тать там что-нибудь.
Но в ящиках уже ничего не оказа­лось. Я вынула из шкафа его синий пиджак и надела на себя – вроде жакета. Это было един­ственное, что я могла спасти…

После этого двое вошли в кабинет и стали выбра­сы­вать книги с полки. Они делали так: выры­вали титульный лист, а иногда и тот, на котором была дарственная надпись – таких было немало – вырванные листы скла­ды­вали на стол, а книги бросали на пол. Груда книг росла. Смот­реть на это стало невы­но­симо, тем более, что они каждую книгу сопро­вож­дали репли­ками вроде: «Смотри, Рык…Рык… Гм… А вот Бух…»
Бабель никогда не изымал книг, не уничтожал писем.
У него были книги Буха­рина и Рыкова с дарствен­ными надпи­сями, была даже книга Троц­кого, на которой значи­лось: «Лучшему русскому писа­телю И. Бабелю».
Я вышла из каби­нета. Слоня­лась по комнатам, пока один из пришедших не решил заняться мною. Он потре­бовал доку­мент и кивнул на чемо­данчик, требуя открыть его.
Там лежала записная книжечка, где с неза­па­мятных времен запи­сы­вала я номера теле­фонов друзей, знакомых и людей, с кото­рыми встре­ча­лась по работе.
Полу­чи­лось так, что добрых три четверти записей падали на людей, чем-либо «ском­про­ме­ти­ро­ванных». Это было не очень приятно, но я тут была ни при чем…
Там же, в книжечке, храни­лось несколько фото, не имеющих ника­кого отно­шения к Бабелю, и письмо близ­кого мне чело­века, нечто вроде сказки, присланной мне к Новому году.
Всё это он забрал, а когда я пыта­лась возра­зить, моти­вируя, что взятое не имело к Бабелю ника­кого отно­шения, он оборвал меня: «Если вам это пона­до­бится, зайдете дней через семь-восемь и вам вернут».
Но, да простит мне мой давний друг, – я туда не пошла.
Обыск подходил к концу.

Выше­упо­мя­нутая сабля была внесена в протокол, как «холодное оружие», обна­ру­женное в шифоньере.
Было восемь утра. Наступил самый страшный момент. Часть сотруд­ников собра­лась в Пере­дел­кино. Анто­нина Нико­ла­евна упро­сила взять ее с собой. Она хотела сама преду­пре­дить Бабеля, боясь за его здоровье. Астматик, он часто жало­вался и на сердце.
Как уже там все произошло – не могу сказать, но из скупых слов Анто­нины Нико­ла­евны, много дней спустя, узнала, что внешне Бабель держался спокойно, отдал ей деньги, бывшие при нем, какую-то мелочь из кармана, часы, а уже в машине сказал: «Бедная Татьяна, до чего неве­зучая! Один раз зано­че­вала и на тебе!» Видимо это, были последние слова обо мне.
В город­ской квар­тире, между тем, все близи­лось к концу.
Комнату опеча­тали, мне, как понятой, дали подпи­сать протокол и обяза­тель­ство – веро­ятно, о неразглашении.
Руки у меня тряс­лись, все прыгало перед глазами, расплывалось.
По сию пору я так и не знаю, что подпи­сала тогда.
Вышла на улицу, залитую весенним солнцем, но не успела дойти до угла, как столк­ну­лась с бегущим куда-то Семёном Гехтом.
– Татьяна, – сказал он, заикаясь. – Вы знаете – Бабеля взяли!
Все это случи­лось в доме № 4 по Николо-Воро­бин­скому пере­улку, в квар­тире № 3.

О последних днях Бабеля не сохра­ни­лось воспо­ми­наний друзей, нам оста­ется лишь сухой язык доку­ментов. Последняя руко­пись Бабеля – не рассказ, а казённый доку­мент. Но так же, как за корот­кими стро­ками рассказов встают яркие, неза­бы­ва­емые фигуры, так же невоз­можно, раз прочитав, забыть обра­щение Бабеля к палачам. Человек, от кото­рого доби­ва­лись и из кото­рого выби­вали пока­зания, находит в себе силы отка­заться от них. И отказ этот повто­ряет неоднократно.

Пред­се­да­телю Военной коллегии Верх, суда СССР от аресто­ван­ного И. Бабеля, бывш. члена Союза Совет­ских писателей.
5/Х1, 21/Х1-39 года и 2/1-40 года я писал в Проку­ра­туру СССР о том, что имею сделать крайне важные заяв­ления по суще­ству моего дела и о том, что мною в пока­за­ниях окле­ветан ряд ни в чем не повинных людей.
Хода­тай­ствую о том, чтобы по поводу этих заяв­лений я был до разбора дела выслушан Проку­рором Верхов­ного суда.
Хода­тай­ствую также о разре­шении мне пригла­сить защит­ника; о вызове в каче­стве свиде­телей – А. Ворон­ского, писа­теля И. Эрен­бурга, писа­тель­ницы Сейфул­линой, режис­сера С. Эйзен­штейна, артиста С. Михоэлса….
Прошу также дать мне возмож­ность озна­ко­миться с делом, так как я читал его больше четырех месяцев тому назад, читал мельком, глубокой ночью, и память моя почти ничего не удер­жала. 25.1.40.
И. Бабель

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
ОТП. 1 ЭКЗ.
ПРОТОКОЛ СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ВЕРХСУДАСССР

26 января 1940 г., гор. Москва
Пред­се­да­тель­ству­ющий – Армво­ен­юрист В. В. Ульрих
Члены: Бригво­ен­юристы: Кандыбин Д. Я. и Дмит­риев Л. Д.
Секре­тарь – военный юрист 2 ранга Н. В. Козлов
Пред­се­да­тель­ству­ющий объявил о том, что подлежит рассмот­рению дело по обви­нению Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича в преступ­ле­ниях, преду­смот­ренных ст. ст. 58-1а, 58-8 и 58-И УК РСФСР.
Пред­се­да­тель­ству­ющий удосто­ве­ря­ется в личности подсу­ди­мого и спра­ши­вает его, получил ли он копию обви­ни­тель­ного заклю­чения и озна­ко­мился ли с ней.
Подсу­димый ответил, что копия обви­ни­тель­ного заклю­чения им полу­чена, и он с ней озна­ко­мился. Обви­нение ему понятно.
Пред­се­да­тель­ству­ющим объявлен состав суда.
Отвода составу суда не заявлено.
Подсу­димый хода­тай­ствует о вторичном озна­ком­лении дела, допуске защиты и вызове свиде­телей, согласно подан­ного им заявления.
Суд, сове­щаясь на месте, опре­делил: хода­тай­ство подсу­ди­мого Бабеля, как необос­но­ванное о допуске защиты и вызове свиде­телей – откло­нить, т. к. дело слуша­ется в порядке закона от 1/ХП-34 г.
Пред­се­да­тель­ству­ющий спросил подсу­ди­мого, признает ли он себя виновным.
Подсу­димый ответил, что виновным себя не признает, свои пока­зания отри­цает. В прошлом у него имелись встречи с троц­ки­стами Сува­риным и др.
Огла­ша­ются выдержки из пока­заний подсу­ди­мого об его выска­зы­ва­ниях по поводу процесса Якира, Радека, Тухачевского.
Подсу­димый заявил, что эти пока­зания не верны. Ворон­ский был сослан в 1930 г. и он с ним с 1928 г. не встре­чался. С Якиром он никогда не встре­чался, за исклю­че­нием 5-минут­ного разго­вора по вопросу напи­сания произ­ве­дения о 45 дивизии.
За границей он был в Брюс­селе у матери, в Сорренто у Горь­кого. Мать жила у сестры, которая уехала туда с 1926 г. Сестра имела жениха в Брюс­селе с 1916 г., а затем уехала туда и вышла замуж в 1925 г. Сува­рина он встречал в Париже в 1935 г.
Огла­ша­ются выдержки из пока­заний подсу­ди­мого о его встрече с Сува­риным и рассказе его ему о судьбе Радека, Раков­ского и др. Подсу­димый заявил, что он раньше дружил с худож­ником Аннен­ковым, кото­рого он наве­стил в Париже в 1932 г. и там встретил Сува­рина, кото­рого он раньше не знал. О враж­дебной позиции к Сов. Союзу он в то время не знал. В Париже в тот раз он пробыл месяц. Затем был в Париже в 1935 г. С Мальро он встре­тился в 1935 г., но последний его не вербовал в разведку, а имел с ним разго­воры о лите­ра­туре в СССР.
Свои пока­зания в части шпио­нажа в пользу фран­цуз­ской разведки он кате­го­ри­чески отри­цает. С Бруно Штайнер он жил по сосед­ству в гости­нице и затем в квар­тире. Штайнер – быв. воен­но­пленный и являлся другом Сейфул­линой Л. Н. Штайнер его с Фишером не связывал по шпион­ской линии.
Терро­ри­сти­че­ских разго­воров с Ежовой у него никогда не было, а о подго­товке теракта Беталом Калмы­ковым в Наль­чике против Сталина он слышал в Союзе Совет­ских писа­телей. О подго­товке Коса­ревым убий­ства Сталина и Воро­ши­лова – эта версия им приду­мана просто. Ежова рабо­тала в редакции «СССР на стройке», и он был с ней знаком.
Огла­ша­ются выдержки из пока­заний подсу­ди­мого в части подго­товки терактов против руко­во­ди­телей партии и прави­тель­ства со стороны Коса­рева и подго­товке им тергруппы из Коно­ва­лова и Файрович.
Подсу­димый ответил, что это все он кате­го­ри­чески отри­цает. На квар­тире Ежовой он бывал, где встре­чался с Гликиной, Урицким и неко­то­рыми другими лицами, но никогда разго­воров не было.
Больше допол­нить судебное след­ствие ничем не имеет.
Пред­се­да­тель­ству­ющий объявил судебное след­ствие закон­ченным и предо­ставил подсу­ди­мому последнее слово.
В своем последнем слове подсу­димый Бабель заявил, что в 1916 г. он попал к М. Горь­кому, когда он написал свое произ­ве­дение. Затем был участ­ником граж­дан­ской войны. В 1921 г. снова начал свою писа­тель­скую деятель­ность. Последнее время он усиленно работал над одним произ­ве­де­нием, которое им было закон­чено в черновом виде к концу 1938 г.
Он не признает себя виновным, т. к. шпионом он не был. Никогда ни одного действия он не допускал против Совет­ского Союза и в своих пока­за­ниях он возвел на себя поклеп. Просит дать ему возмож­ность закон­чить его последнее лите­ра­турное произ­ве­дение. Суд удалился на сове­щание. По возвра­щении с сове­щания пред­се­да­тель­ству­ющий огласил приговор.
Пред­се­да­тель­ству­ющий В. Ульрих Секре­тарь Н. Козлов.
Признавая виновным Бабеля в совер­шении им преступ­лений, преду­смот­ренных ст. ст. 58-1а, 8 и 11 УК РСФСР, Военная коллегия Верх­суда СССР, руко­вод­ствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР,
ПРИГОВОРИЛА:
Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича подверг­нуть высшей мере уголов­ного нака­зания – расстрелу с конфис­ка­цией всего лично ему принад­ле­жа­щего имуще­ства. Приговор окон­ча­тельный и на осно­вании поста­нов­ления ЦИК СССР от 1/ХИ-34 г. в испол­нение приво­дится немедленно.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ОТП. 2 ЭКЗ.
КОМЕНДАНТУ НКВД СССР

Немед­ленно приве­дите в испол­нение приго­воры Военной Коллегии Верхов­ного суда Союза ССР от 26 января 1940 года в отно­шении ниже­сле­ду­ющих осуж­денных к высшей мере уголов­ного нака­зания – расстрелу:
1. Абаку­мова Николая Алек­сан­дро­вича, 1898г. р.
2. Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича, 1894 г. р.
3. Введен­ского Андрея Васи­лье­вича, 1907 г. р.

Всего семна­дцать осужденных
Ульрих.

АКТ
Приговор Военной Коллегии Верх­суда над осуж­ден­ными к расстрелу 17-ю (семна­дцать) поиме­но­ван­ными на обороте насто­я­щего доку­мента приведен в испол­нение 27 января 1940 года в 01 ч 30 м.

КГБ
Началь­нику учетно-архив­ного отдела при Совете Мини­стров Союза ССР В Главную военную проку­ра­туру на № 2/2Д-9704-34 В 1 спец­отдел МВД Союза ССР
Направляю для испол­нения опре­де­ление Военной Коллегии Верхов­ного суда Союза ССР от 18 декабря 1954 года по делу Бабеля Исаака Эммануиловича.
Прошу возвра­тить жене Бабеля граж­данке Пирож­ковой А. Н. конфис­ко­ванное имуще­ство и об испол­нении сообщить.
Пирож­ковой объяв­лено о реаби­ли­тации Бабеля и о том, что он, отбывая нака­зание в местах заклю­чения, умер 17 марта 1941 года.
Пирож­кова прожи­вает в гор. Москве, Большой Николо-Воро­бин­ский пер., дом № 4, кв. 3.
Член Военной Коллегии
полковник юстиции А. Сенин».

Изъятые при аресте руко­писи Бабеля «граж­данка Пирож­кова» не полу­чила. Долгие годы Анто­нина Нико­ла­евна наде­я­лась на их возвра­щение. Наконец ей отве­тили, что после огла­шения приго­вора руко­писи были уничто­жены. И только совсем недавно выяс­ни­лось, что никаких доку­ментов об уничто­жении нет. Архив Бабеля не уничтожен, он исчез. Но при виде немно­го­чис­ленных уцелевших руко­писей вздра­ги­вает сердце не только у бабе­ле­ведов и сотруд­ников музеев.
«Никакое железо не может войти в чело­ве­че­ское сердце так леде­няще, как точка, постав­ленная вовремя».

Из книги А. Явор­ская. Осколки. – Одесса, 2008, текст дополнен

---