Этюд Шопена

В 16 лет я напи­сала второй в моей жизни рассказ «Этюд Шопена».
До этого я напи­сала еще один рассказ, который очень понра­вился моей маме «Мальчик и море». Там речь шла о Кокте­беле и больше я ничего из этого рассказа не помню.
А еще я писала в четвёртом классе роман из свет­ской жизни. Прочитав во время болезни «Графа Монте Кристо» и не один раз, я так впечат­ли­лась, что взяла зелёную толстую тетрадь и напи­сала несколько глав.
Мама читала это произ­ве­дение своим знакомым, и они гово­рили, что харак­теры я описываю верно. Все сожгла в печке. И днев­ники и стихи и эти рассказы. Как только повзрос­лела. Жалко мне только роман из свет­ской жизни.
Но вернёмся к рассказу о Шопене. У меня была подруга Ирочка, на 10 лет старше, очень просве­щённая дама. У неё была масса знакомых и масса друзей, так немцы назы­вают любов­ников, что мне очень нравится.
Ирочка очень поддер­жи­вала моё творчество.
И вот в один прекрасный день, как это пишут в романах, она принесла мне историю следу­ю­щего содержания.
В какой-то разви­ва­ю­щейся стране в баре гости­ницы, а, может быть, и в холле, встре­ча­лось разно­языкое обще­ство и некий англи­чанин, пьяный, конечно, играл одним пальцем гимн Правь Британия. И вот наш совет­ский специ­а­лист, инженер, кажется, Ирочкин друг в то время, в один прекрасный вечер встал, подошёл к роялю и сыграл этюд Шопена, который принято назы­вать революционным.
Конец истории. И я, совет­ская до последней капли крови, девица, решила напи­сать на эту тему рассказ.
Но я была девочка, которая все иссле­до­вала фунда­мен­тально. Шопена я слушала в Ленин­град­ском Концертном зале на Неве в испол­нении Наума Штарк­мана, который сидел за то, что был хомо несколько лет.
Поэтому в Филар­монию его не пускали. Мама сказала, что он один из лучших испол­ни­телей Шопена в то время был.
А про Шопена я ничего не знала совер­шенно. Поэтому я отпра­ви­лась в детскую Публичную библио­теку на Фонтанке, которую я очень любила посе­щать. Помню, что ходила туда читать Брэма. Эти доре­во­лю­ци­онные тома с дивными иллю­стра­циями покры­тыми папи­росной бумагой. И как можно было дуть на эту папи­росную бумагу и откры­ва­лись разные звери и птицы и такой инте­ресный текст.
Я зака­зала все доступные в детской библио­теке книги про Шопена и начала читать. Про его жизнь в Париже, про Листа, любов­ница кото­рого мадам д‘Агу, позна­ко­мила Шопена с Жорж Санд, про то, как Шопен был болен. Про то, какой он был утон­чённый красавец. Все это вошло в мою шест­на­дца­ти­летнюю голову. И я влюби­лась в Шопена смертельно.
Я есте­ственно, понятия не имела об эпохе, о музыке, я ей никогда не училась, но каким-то внут­ренним чутьём я многое уловила, как потом оказа­лось, верно.
Во-первых, я поняла, что отно­шения Шопена и Авроры были очень слож­ными. Во-вторых, я поняла, что зря она его пота­щила на Майорку. В-третьих, в этих книгах были намёки на чувства Шопена к Соланж. Дочери Авроры.
Мой рассказ начи­нался с фразы «Шопен был болен, он лежал в холодной сырой келье…» Это все, что я помню из моего опуса.
Мы попали с Игорем на Майорку в 95 году и отпра­ви­лись на машине в Вальдемосу.
Через горы по серпан­тину. Перед нами был пейзаж необык­но­венной красоты. И я к тому времени много прочла и много видела.
В том числе и про Шопена. И много слушала его музыки в испол­нении знаме­нитых пианистов.
Это значит, что Аврора, Соланж и Фредерик прибыли туда на корабле. Что они через горы доби­ра­лись на осликах и мулах до Валь­де­мосы и мона­стыря. Знала, что Шопен очень плохо пере­носил морской переезд, и что ему было плохо. И я, как и в юности, злилась на Аврору, что она его туда потащила.
Мы доехали до мона­стыря. Все было, как в моем рассказе – холодная сырая келья, где Шопену стало совсем плохо и у него снова откры­лось кровотечение.
Что они беспре­рывно выяс­няли отно­шения и что он слабел.
Но было много солнца, цвели апель­си­новые деревья, которые пахли совер­шенно умопо­мра­чи­тельно. Такие апель­си­новые рощи я потом видела на Сицилии, и по стенам каскадом спус­ка­лись буген­виллии. Всех цветов и оттенков. В воздухе был аромат цветов и летали шмели.
И я пред­ста­вила себе, что мы с Шопеном сидим на террасе, что он здоров и нет никакой мадам Санд. Мы пьём кофе, едим круас­саны с апель­си­новым варе­ньем и разго­ва­ри­ваем, а потом он садится за рояль и все исчезает.
Мой рассказ я никуда не отпра­вила. Я свои рассказы никуда не посы­лала. Боялась или считала, что они недо­ста­точно хороши, что с сего­дняшней точки зрения совер­шенно правильно. А потом я их сожгла. Тут я и через годы знала точно, что они детские и не хороши. Но что-то в них было, что-то было.

На голубом глазу

В конце 10 класса я сказала маме, что никуда посту­пать не буду. Я решила стать сцена­ри­стом. Просто так, на голубом глазу.
Дело в том, что я писала рассказы, хотя никуда не посылал и пока­зы­вала немногим. Один прия­тель даже сказал, ну это прямо Казаков какой-то. Он имел в виду Юрия, не Мишу.
Мишу, кстати, мама знала. И его маму Зинаиду, краса­вицу необык­но­венную. Один раз она нас даже позна­ко­мила в театре. Мама моя знала очень многих. Она была так хороша и умна, что рой поклон­ников не редел.
Я, правда, хотела посту­пать во ВГИК на сценарный факультет, но тут даже моя наив­ность и глупость имела границы. Я пони­мала, что там мне ничего не светит. И дело не в таланте.
Итак я заявила, что поеду в Кокте­бель вместо поступ­ления в институт и буду там писать. Надо отдать должное моей маме. Она не морг­нула глазом.

Мои роди­тели к этому времени разо­шлись, но оста­лись друзьями. Папа так любил маму, что его будущая вторая жена успо­ко­и­лась только, когда мама умерла. До этого она знала, что стоит маме шевель­нуть пальцем, и папа будет т вернётся к маме.
Мама и ее почти новый муж сняли комнату в Лисьем Носу .A папа пере­ехал жить к одной своей прия­тель­нице, которая его, в свою очередь, так любила, что терпела папину любовь к маме.
Татьяна Оппель была в родстве со знаме­нитым хирургом Влади­миром Нико­ла­е­вичем Оппелем. Его когда-то 14 комнатная квар­тира на Кирочной стала комму­налкой. Две комнаты оста­вили ее кузине Варваре, тогда уже глав­ному лого­педу Ленин­града, а две полу­чила Татьяна. Но Татья­нины комнаты были через черный ход.
Она была неве­ро­ятно красивая, Татьяна Оппель. С зелё­ными глазами и длин­ными черными воло­сами. Она меня полю­била. А я ее. Что нельзя будет потом сказать о папиной второй жене, которая меня терпеть не могла. Там была сказка о Золушке. Но об этом потом.
Я часто бывала у папы и Татьяны. Там было тепло и уютно. Я оста­ва­лась у них ноче­вать, а утром Татьяна прино­сила мне кофе в постель. С тех пор мне кофе в постель не прино­сили. Правда, Игорь один раз принёс, но я все
зага­дила крош­ками и пролила кофе. В общем, не люблю.
В мае вдруг Татьяна и папа пригла­сили меня в Москву. Там жила очередная Татья­нина кузина. Нина Алек­сан­дровна Черемных. Вдова худож­ника Михаила Михай­ло­вича Черемныха.
Сам Черемных умер уже к тому времени. Он был офор­ми­телем первого окна РОСТА, в 1918 году разо­брался в строе коло­колов, парти­туре Крем­лёв­ских Курантов и набрал по просьбе Ленина на игральный вал курантов рево­лю­ци­онные мелодии. Но это еще не все. Он был первым иллю­стра­тором Двена­дцати стульев, печа­тав­шихся в Огоньке.
Нина Алек­сан­дровна жила в Лавру­шин­ском пере­улке напротив дома писа­телей, в котором бесчин­ство­вала Маргарита.
Но жила она в купе­че­ском старо­мос­ков­ском особ­няке в трёх­ком­натной квар­тире, устав­ленной старинной мебелью. Детей у них с Черем­ныхом не было.
Потолки были не очень высокие и Нина говорила:
«Володя Маяков­ский вечно стукался головой о притолку.»
Я была фанта­сти­че­ская наивная дура. Нина полю­била меня и пред­ло­жила пере­ехать в Москву, чтобы я жила у неё и посту­пала во ВГИК. Но меня Москва не инте­ре­со­вала в мои 16 лет. Как, впрочем, не инте­ре­сует и сейчас. Она хотела пропи­сать меня в своей квар­тире. Это сегодня я понимаю, какое она сделала мне пред­ло­жение, от кото­рого нормальные люди не отказываются.
В ее квар­тире был стол, как у Репина в Куок­кале, с вертя­щейся в сере­дине частью. Она не знала, что я люблю и поэтому повезла меня на такси на рынок.
Прихо­дили к ней убор­щица и кухарка. Кухарка сделала жареных рябчиков в сметане. Таких рябчиков я больше никогда в жизни не ела. Нина пригла­сила гостей. Она не стес­ня­лась меня им показывать.
Однажды мы пили чай, и я, помешав сахар, тогда я еще пила чай с сахаром, поло­жила ложку на блюдце. Как мама учила. Мама учила прямо сидеть за столом, есть вилкой в левой, а ножом в правой, и да, ложку не остав­лять в чашке или стакане. Нина пере­гля­ну­лась с Татьяной и сказала –
«Да она умеет вести себя за столом.»
Я обиде­лась. Но виду не подала.
К Нине пришли гости. Она их на меня позвала. Была Ольга Викланд, которая ухажи­вала за больным Назва­новым. Они с Ниной дружили. Еще был какой-то знаме­нитый чтец, который целовал мне ручку. Мне, в мои 16 лет. Им всем Нина сказала, что я должна посту­пить во ВГИК.
Викланд расска­зы­вала истории со съёмок Гамлета. Названов играл там Короля. А я сидела с ними, старыми, и мне было совер­шенно не инте­ресно. Поэтому я сбежала на свидание с Петькой Штейном, сыном драма­турга, который работал осве­ти­телем в театре Оперетты. Петька. Не драма­тург. А потом учился в ГИТИСе у Эфроса. Но режис­сёром, о котором говорят, он не стал. Занял чьё-то место в институте.
Уже нет Петьки, никого нет. Одна я оста­лась со своими воспоминаниями.
Кто помнит, кто такие были Викланд и Названов.
Я уехала в Ленин­град. Нина писала мне, я отве­чала. А потом она пере­стала писать. Вспом­нила я о ней, когда поехала в Москву через много лет. Пришла в Лавру­шин­ский, а особ­нячок снесли.
И тут моей маме пришла в голову идея, как меня отвлечь от вгиков­ских мыслей. Она пред­ло­жила мне посту­пить в Герцена на иностранный факультет. И я согла­си­лась. Конкурс там был 20 человек на место. Поэтому я никуда не посту­пила. Надо было идти работать.
Мамина подруга рабо­тала на Ленфильме. Но звуко­ре­жис­сёром. И она вдруг пред­ло­жила мне , мечта всей жизни, пора­бо­тать на студии. Я была счаст­лива. Но это была временная работа. Заме­щать забо­левшую тётку-реквизитора.
В общем, меня офор­мили помощ­ником рекви­зи­тора. Картина назы­ва­лась Зайчик. Это был режис­сёр­ский дебют Леонида Быкова. Музыку к ней написал Андрей Петров. Фильм давно забыт, а песня Голубые города живёт своей жизнью. Худож­ником офор­ми­телем была Белла Маневич, которая потом была худож­ником на Шерлоке Холмсе. А созвездие актёров, которые там играли – сам Леонид Федо­рович, Филиппов, Вицин, Богда­нова-Чесно­кова, Игорь Горбачёв.
Обста­новка на картине была неве­ро­ятно добро­же­ла­тельная. Об этом поза­бо­тился Леонид Федо­рович. Он сказал, что Ане надо помочь, она впервые здесь и не знает, что надо делать. Прекрасное начало.
Но все мне тут же стали помо­гать. Аня, к тому же, была очень красивая девочка. Тогда. Поэтому помо­гали с удоволь­ствием. Поэтому Горбачёв носил мою корзину с рекви­зитом безро­потно. А я считала, что все так и должно быть.
Богда­нова-Чесно­кова гово­рила, что не любит сниматься, только денюшку полу­чать, Вицин оказался робким, грустным и чита­ющим чело­веком. Я вечно была с книжкой, и мы бесе­до­вали о Золя, которым я тогда увле­ка­лась. Все были милы и доброжелательны.
Но все хорошее быстро закан­чи­ва­ется. И мой дого­ворный месяц подошёл к концу. Я полу­чила зарплату в очереди, где за мной стоял Юрский и оказа­лась без работы. Но моё желание вернуться на Ленфильм помощ­ником режис­сёра довело маму до того, что она позво­нила своему прия­телю, редак­тору первого твор­че­ского объеди­нения, Димке, мамино выра­жение, Молдав­скому. Мама расска­зала ему, что я пишу. И я отослала
ему мои рассказы. Он назначил ауди­енцию. Нам выпи­сали пропуск и мы пришли в его огромный кабинет. Он долго смотрел на меня. Мои рассказы лежали у него на столе.
Ты хорошо пишешь, сказал он.
Потом посмотрел на маму. Потом еще раз на меня.
Прой­дись, сказал он.
Я странно на него посмотрела.
«Прой­дись до двери и обратно», повторил он.
Я прошлась.
Он посмотрел на маму.
«Кларка, – сказал он, «ты в своём уме?»
А мне он сказал,
«Хорошо, я устрою тебя помрежом. Хочешь быть побля­душкой на побегушках?»
Я онемела. Ко мне все так хорошо отно­си­лись на Зайчике, что все страхи , о ковар­стве и разврате на студии рассеялись.
Нет, побля­душкой на побе­гушках я быть не хотела. Это точно.
«Поступай в институт, – сказал Димка-. Получи нормальную профессию. Писать ты будешь всегда.»
И я отка­за­лась от Мечты и от Ленфильма. Сама. Сознательно.

Я прожила другую жизнь .
Не ту, которую я хотела прожить.
Жалею ли я?