Сезон беспа­мят­ства
            Повесть.

Ася Умарова. «Закры­вайте окна»

– Она сидит одна в комнате. Прие­хали вчера из боль­ницы. Просто… болезнь Альц­гей­мера прогрес­си­рует и еще… она умирает… нет, не знает, – доно­сится мамин шепот за окном. Кажется, тетя прие­хала из Сара­това. Мама уже с такой легко­стью произ­носит слово «Альц­геймер», наверное, это правда, что человек ко всему привы­кает. «Альц» у меня ассо­ци­и­ру­ется со словом пальцы, а «гейм» – как перевод с англий­ского слова – игра. А эр? Эра! Эра игр на пальцах. Это как бы сурдо­пе­ре­водчик, который пыта­ется что-то объяс­нить, но я не могу понять его. Вот так запом­ни­лось сложное слово.
Я пытаюсь сосре­до­то­чить внимание на рыбках, свиса­ющих с потолка. Всего их набе­рется около пятисот. Правда, они все не поме­ща­ются на потолке, поэтому я их заки­нула в черный пакет и убрала в шкаф. Нет, они не умрут. Они не насто­ящие и даже не пахнут. Большую часть своей жизни я провела в боль­ницах. С тех пор коллек­ци­о­нирую рыбок. Их очень просто делать из… из… такая штучка, трубка, в бутылке лекар­ство жидкое и игла встав­ля­ется в руку. Почему не могу вспом­нить? Ка… ка… капель­ница. Меня их научил делать много лет назад в боль­нице один усатый дядя, следо­ва­тель на пенсии, из соседней палаты. Его никогда никто не навещал, кроме меня. Целыми днями он плел из исполь­зо­ванных капельниц рыбок и осьми­ногов. Но я не успела научиться плести осьми­ногов. В один день я обна­ру­жила вместо заправ­ленной койки – голый матрас. Его вызвали на улицу и застре­лили неиз­вестные люди. А рыбок медсестра выки­нула в мусорный ящик, так как о родствен­никах он ничего не сказал.
– Как ты? Я твоя тетя. Ты меня помнишь? А это Эмин, мой сын, – тетя из Сара­това рыдает. Не дождав­шись ответа, достает поспешно из сумочки маленькую видео­ка­меру. Заго­ра­ется красная кнопочка. Идет запись.
– Скажи: «Привет! Это я! У меня все хорошо». Не молчи…
Вроде, взрослая женщина. Хорошо, что она еще не взяла с собой блокнот с запи­сями советов теле­ве­дущей программы «Здоровье» Елены Малы­шевой, которые она пери­о­ди­чески запи­сы­вает после каждой программы, и не стала громко их зачи­ты­вать. Понятно, что тетя пыта­ется запе­чат­леть меня еще живой. Наверное, она думает, что я еще маленькая и ничего не понимаю. Уж лучше бы она прита­щила марлю, которой укуты­вают тело мусуль­ма­нина, перед тем как его похо­ронят, и обошлась бы без этих тонких намеков.
– Столько рыбок! Дай-ка я их засниму. – Удиви­тельно, раньше она их видеть не могла. А сейчас они стали такими «милыми». – Зачем ты их все время плетешь? Может, хватит?! Их же… их же предо­ста­точно, Амина?!
– Тетя, их не нужно поку­пать и тратить деньги на… на… – тетины рыдания усили­ва­ются, – стек­лянный ящик, где плавают рыбы в воде… аква­риум. Они так могут прожить хоть всю жизнь и им не придется умирать. О чем я сейчас гово­рила? Ты принесла то, что я просила?
Тетя нервно достает из сумочки флакончик с мыль­ными пузы­рями. Прячу под подушкой и продолжаю плести рыбок из исполь­зо­ванной капельницы.
– Это я. У меня все хорошо, – машу рукой ей в камеру, и она пере­стает обижаться.
Рядом пяти­летний Эмин зады­ха­ется от обилия одежды. Такое ощущение, что тетя спасает его от всемир­ного похо­ло­дания или отправ­ляет на Северный полюс. Три пары теплых брюк, не считая колготок, майки, футболки, рубашки, двух пар свитеров, поверх утеп­ленный дутый комби­незон. На ногах шерстяные носки с теплыми сапож­ками. На голову повязан платок, сверху надета шапочка, как у актера Нику­лина в фильме «Операция Ы», и шарф закры­вает пол-лица. Если Эмин падал посе­ре­дине улицы, то без посто­ронней помощи ему бывало сложно встать на ноги. И вообще, он с трудом пере­дви­гался. А когда тетя снимала с него одежду, то он умень­шался в размерах в несколько раз. Неко­торое время уходило на то, чтобы он отды­шался и набрал в легкие кислород. Шея Эмина каза­лось такой худо­щавой и хрупкой.
Иногда меня наве­щала память. Или приплы­вала, как рыбки. На мое пяти­летие пода­рили зеленую пласт­мас­совую лейку. На боку лейки большие красные цветочки. Не могла дождаться утра, чтобы быстрее утолить жажду тюль­панам и геор­гинам. Следу­ющий день встретил дождь с раска­тами грома и свер­ка­ю­щими молниями. В то время, когда цветочки в восторге впиты­вали воду, я убива­лась в кори­доре. Уткнув­шись лбом в стекло, наблю­дала за разгулом стихии, норовя выбрать момент, чтобы выско­чить на улицу. Наконец, улучив минутку, бежала к клумбе. В одной руке лейка с водой, а в другой мамин огромный алого цвета зонт, который все время выво­ра­чи­вался наизнанку из-за ветра. Розовые лепестки тюль­панов лежали повсюду. Еще немного и ветер бы снес все лепестки. Клумба была усыпана пере­вер­ну­тыми банками. Но я их всегда убирала, каза­лось, что цветы задох­ну­лись бы. Помни­лось только счастье, в котором я захле­бы­ва­лась. Корич­невые брызги на белых гольфах, так как подпры­ги­вала на месте. Желтое пальто, пода­ренное на вырост. Гусиная кожа от холода. Посто­янно забе­гала на кухню, хватала стул, чтобы удобнее было подняться к умываль­нику. Напол­няла лейку и снова, укры­ваясь зонтом, поли­вала цветы. Невы­но­симое желание испол­нить мечту, несмотря ни на что, прида­вало сил. Не хоте­лось ждать завтра. Слово ЗАВТРА, самое часто употреб­ля­емое и любимое слово роди­телей, я нена­ви­дела больше всего на свете. Мои сверст­ники тоже гово­рили, что их роди­тели часто повто­ряют слово ЗАВТРА.
– Папа, мы пойдем на пикник?
– Завтра, – спокойно, не отры­ваясь от газеты.
– Мама, когда мы пойдем в цирк?
– Завтра, – отсекая смачно ударом ножа голову форели.
И соро­ка­летний дядя Вася, бездомный бомж родом из Украины, кото­рого папа приютил, и тот не поддержал. Во время войны в Чечне он находил бутылку с водкой и приходил к следу­ю­щему заклю­чению: «Вот выпьет дядя Вася полбу­тылки водки, кажется, вроде, и прези­денты – хорошие». Нет, он не исполь­зовал слово ЗАВТРА, как взрослые. Дядя Вася намного ориги­нальнее в ответах.
– Дядя Вася, вы помо­жете найти куклу Синди, а? Ну, ту самую, что с Кеном. Из Москвы почтой заказывали.
Сделав хорошую затяжку из папиросы:
– Слухай сюды! От меня, Кисла Капуста… на семь­десят метров! Кыш отсюда, Рама­за­ниха (моего отца звать Рамазан).
«Кисла Капуста» – это я. Прозвище прочно закре­пи­лось за мной с тех пор, как посе­лился дядя Вася. Внешне он напо­минал амери­кан­ского актера Чака Норриса, только он вместо «Маль­боро» курил само­дельные папи­росы из махорки.
Опять дождь. За игрой, в детской беседке, под огромным ореховым деревом с массив­ными ветвями, слышишь голос матери, зовущей домой. А ты специ­ально делаешь вид, что не слышишь. Так как желаешь намок­нуть с головы до ног, как тот рыжий котенок соседки, что сидит неда­леко. И хочется выяс­нить раз и навсегда, почему роди­тели бывают против того, чтобы дети задер­жи­ва­лись на улице в дождь. Ну вот, в третий раз кличет и уже на гори­зонте силуэт. Фартук поверх халата испачкан чешуей рыбы. Она бежит к беседке. А я все равно продолжаю сидеть. И только Бека, сосед­ский маль­чишка, как заве­денный робот, завидев хотя бы одну капельку дождя, со всех ног бежит домой. Бека – послушный мальчик. Дети смеются над его пунк­ту­аль­но­стью. Он всегда приходит с детскими часи­ками на руках и секунду в секунду возвра­ща­ется домой, как только отпу­щенное роди­те­лями время закан­чи­ва­ется. А я всегда жажду прове­рить, что случится, если поступлю по-другому? Даже на уроке рисо­вания, когда учитель­ница попро­сила на яблоке оста­вить белое пятно для блика и не закра­ши­вать. Я именно это место, пред­на­зна­ченное для блика, закра­сила ярким и темным цветом. Просто, чтобы убедиться и прове­рить, почему нельзя?
… Мама бегает за мной в дождь. Иногда одна из ее тапочек оста­ется позади, и ей прихо­дится возвра­щаться снова и снова. Я не знаю почему, но громко смеюсь, прыгая в грязных лужах. А она вместо того, чтобы меня хоро­шенько отшле­пать, придя домой, напол­няет тазик горячей водой, укуты­вает клет­чатым одеялом, которое обычно стелют на нашу уличную лавочку. Подает чай с медом. Вначале вода горячая в тазике. И я не сразу опускаю в воду ноги. Когда поднимаю ноги из воды, то слышится шум пада­ющих капель. Мама просит держать их в воде и не хули­га­нить. Лучше бы она этого не гово­рила! Стараюсь отво­дить ноги в сторону, и из капель обра­зу­ется приличная лужица на полу. Во мне просы­па­ется что-то, и я с босыми ногами бегу в ванную за половой тряпкой. Пару раз неук­люже падаю на пол. И опять, вместо того, чтобы нака­зать, мама проти­рает спиртом ступни, а сверху наде­вает вязаные носки. Кстати, чай с медом я умуд­ри­лась разлить на диване.
…В широкой лесо­по­лосе, в гуще дере­вьев, на окраине села, нахо­дился тайник. Мы с ребя­тами специ­ально вырыли его для хранения пред­метов, прине­сенных со свалки. Но во время войны он служил блин­дажом, где мы прята­лись от бомб. А когда из военных верто­летов и само­летов стали палить по лесным массивам во время войны, то было решено прятаться в обык­но­венных домашних подвалах.
Однажды меня оста­вили охра­нять тайник. К тому времени мы расчи­стили его от недав­него погрома. Сверху протя­нули веревки между дере­вьями и поверх акку­ратно поло­жили ветки. Полу­чи­лось нечто вроде навеса. Из кусков кирпичей и досок соору­дили стол и стулья. Стол укра­шала чаша, напол­ненная неспе­лыми зеле­ными абри­ко­сами. Тарелка, напол­ненная подсол­нечным маслом, в которой плавали семена акации. И кулечек с песком. Бесценное богат­ство, добытое путем трения разно­цветных песочных камней. Я не знаю почему, но мы любили смеши­вать масло с семе­нами акации и песком. Я могла защи­тить наш тайник от всех, но только не от Султана, второ­класс­ника, второ­год­ника. Здоро­вого, высо­кого. Все его боялись, но именно он решил прове­дать в тот день наш тайник. Султан стал вальяжно и брезг­ливо разбра­сы­вать кукольные тарелки, кирпичи, чашки, срывать ветки с навеса. Он смеялся и разрушал то, что было создано нами неде­лями, за какие-то секунды. Все игрушки из тайника выбросил в канаву, грязную и отда­вавшую запахом кана­ли­зации. Султан никого не боялся: ни учителей в школе, ни дирек­тора, ни роди­телей, а что уж и гово­рить обо мне.
Впервые в жизни, кроме ощущения беспо­мощ­ности, пришлось принять само­сто­я­тельное решение. Султан скрылся. Акку­ратно срезанные одной длины ветки свисали беспо­ря­дочно с пере­вя­зан­ного шпагата, как ново­годние дождики с потолка. Иногда они падали на пол. Всюду погром. Что сказать друзьям? Ведь я их подвела. Может, побе­жать домой и обма­нуть: «Ничего не знаю и не видела. Пошла выпить воды, а тут такое произошло». А вдруг Султан все расскажет? А если я оста­нусь? То придется оправ­ды­ваться, как плакала и набра­сы­ва­лась, но мои усилия были тщетны.
Друзья пришли. Помню только:
– Тебе ничего нельзя дове­рить! Трусиха! Недаром Дядя Вася прозвал Кислой Капустой!
С того дня со мной пере­стали общаться.
Все поме­ня­лось. Нет, меня не спасли новые друзья, а спас двух­ко­лесный вело­сипед. Груда железа и спиц. Вело­сипед – неожи­данный подарок роди­телей. Первое время было больно видеть бывших друзей, игра­ющих вместе без меня. А я, как одинокий призрак, парила на вело­си­педе, пере­секая улицы так, словно за мной гоня­лись приви­дения. Потрес­кав­шаяся земля от яркого солнца, несмотря на сильные дожди. Местами сохра­ни­лись лужи. Я бы, наверное, продол­жала кататься, если бы не сильный удар в бок. Мое тело угодило в одну из этих луж. Помню только, как жижа обво­локла мое тело, и защи­пали свежие раны. Я напра­ви­лась домой, обля­панная грязью. Роди­тели, выслушав короткий рассказ:
– Я ката­лась… Толкнул… Вело­сипед… упала в лужу… – вместо поддержки сдер­жанно отве­тили, как в суде объяв­ляют приговор, без всяких эмоций:
– Толк­нули? Надо было дать сдачи. Так тебе и надо.
И папа, лежавший под машиной с гаечным ключом в руках, продолжил чинить машину. А мама отвер­ну­лась чистить окна. Как будто речь шла о снесенных недавно курицей яйцах, и я уточ­няла, можно ли их поло­жить в холо­дильник. А роди­тели спокойно отвечают:
– Да, да, в холодильник.
Я попле­лась к летнему душу, поверх кото­рого папа почему-то половой алой краской написал «Душ». Может, он пред­видел болезнь Альц­гей­мера дочери? На самом деле часто забываю это слово – душ. Красные разводы из трех букв, длинные струи капель потекли вниз. И со стороны выглядит, как деко­рации к кошмарным фильмам. И вправду, зачем он решил напи­сать «Душ»? Что я хотела сказать? В общем, стало ясно, что роди­тели не всегда будут на моей стороне и помо­гать в трудную минуту.
Вместо того чтобы пере­стать кататься на вело­си­педе, я, наоборот, продол­жила это занятие. Бывшие друзья недолго демон­стри­ро­вали безраз­личие, стали подхо­дить с просьбой дать пока­таться. Я сказала коротко, так же, как и мои роди­тели, хлад­но­кровно и жестко:
– Нет. Не дам. Свой надо иметь.
Тогда я прослыла жадиной. Мало того, что нельзя дове­рить тайник, так еще оказа­лась жадиной! Но и это не сломило. Наоборот, я поняла, что в одино­че­стве есть много плюсов. Мне стало намного спокойнее и комфортнее. Главное – продол­жать крутить педали, чем быстрее, тем лучше. И всегда жажду дождя – детская привычка оста­лась. Зачем? Ощущаю какое-то очищение. Как будто бы принимаю… опять забыла слово. Кажется, что дождь смывает и твои душевные раны. Кому верить? А может, пора создать в голове тот самый тайник и скла­ды­вать туда акку­ратно секреты? Ведь там не будет Султанов и тех «друзей», которые пере­стают общаться. Дождь успо­ка­и­вает боль. Быть может, лечит. Не знаю. Надо крутить педали, и все забывается.
Сон, как будто бы весь мир обклеен белыми стике­рами. Не могу разо­брать ни одного пред­мета не потому, что забыла их названия, а потому что их не видно из-за обилия стикеров. Иногда чрез­мерные объяс­нения окру­жа­ющих мешают воспри­ни­мать реаль­ность. На каждом пред­мете напи­саны обозна­чения. Как будто бы я попала в бело­снежную сказку. Когда дует ветер, они срыва­ются и кружатся в небе. Мои руки испи­саны крести­ками, буквами и именами. А я даже и не помню, что именно нужно было сделать.
Иногда я хожу на клад­бище. Да! Странно, но на месте клад­бища раньше было обык­но­венное куку­рузное поле. Инте­ресно, что окажется вместо клад­бища спустя деся­ти­летия? Снова куку­рузное поле? Может быть, план­тации бана­новых пальм? Ведь климат все равно на земле меня­ется. Если так, то я хотела бы увидеть поле из дере­вьев какао.
Откры­ваешь скри­пучую калитку клад­бища. Акку­ратно шагаешь по траве. Подхо­дишь к могилам родствен­ников и делишься, и на душе стано­вится легко. Как-то я поде­ли­лась с одной пожилой чечен­ской актрисой, что мне очень нравится, как в бразиль­ских и мекси­кан­ских сери­алах герои ходят к священ­никам и испо­ве­ду­ются в храмах.
– А я пред­ставляю, что каждый человек и есть храм. Испо­ве­дуюсь людям. Говорю им правду. Не делю их никак. Это тяжело, но нужно научиться, – произ­несла она, так ни разу и не посмотрев в мои глаза.
…Но, прежде чем прийти на клад­бище, необ­хо­димо сделать омовение, которое дела­ется перед намазом. Женщине необ­хо­димо покрыть голову платком и надеть длинное платье или юбку, кофту с длин­ными рука­вами. Подхожу к могилам и читаю молитву для всех.
Знакомые сеют фразы-штампы. Чудятся, при пылкой крас­но­ре­чи­вости, их ангелы, пере­би­ра­ющие нежно струны арфы:
– Мир не без добрых людей.
– Распахни душу Миру, девочка.
– И увидишь, как много действи­тельно хороших и насто­ящих человечков.
И где же эти «хорошие чело­вечки»? Разбра­сываю в разные стороны эфемерные арфы, пытаясь обна­ру­жить их. В пони­мании моей подруги «хорошие чело­вечки» – это те, которые приносят пользу. Когда за их счет можно пообе­дать или поужи­нать в ресто­ране, можно съез­дить за границу по связям или устро­иться учиться в одной из стран Европы или в Америке. Или «хорошие чело­вечки» могут отвезти на машине, куда ей необ­хо­димо. И почему вместо «хороших чело­вечков» другие чело­вечки вонзают в меня тяжелые копья? Не мечи и не дротики, а именно копья. Те самые, которые описы­ва­ются в исто­ри­че­ских сраже­ниях. Такие тяжелые. Хотя ты уже в доспехах, зака­ленных преды­дущим опытом неудач. У подруги на лице даже таймер виден нево­ору­женным глазом, по кото­рому с легко­стью можно прочи­тать: «С кем выгодно общаться, а с кем нет? Кто круче, а кто нет?» Наверное, у нее постав­лены хорошие бата­рейки, как «Дюрассел», или успе­вает быстро сменять дешевые. И почему другие этого не заме­чают? Главное – не оста­нав­ли­ваться и продол­жать крутить педали.
… Могилу необ­хо­димо обойти три раза по часовой стрелке. Можно почи­стить от мусора или сухой травы. И прочи­тать молитву. Иногда не можешь вымол­вить даже слово, и слезы говорят за тебя. Хотя, по мусуль­ман­ским обычаям, не принято на клад­бище плакать. Поэтому женщинам не жела­тельно часто наве­щать могилы умерших. Уходить от могил к выходу надо, не обора­чи­ваясь, спиной. Счита­ется, что души покой­ников обидятся. Больше всего в этот момент боюсь поскольз­нуться и упасть.
Возвра­ща­ешься домой, где идет своим чередом обычная жизнь. Прибли­жаясь к дому, видишь горящий свет на кухне. Только сейчас пони­маешь, как прохладно и что нужно было надеть свитер, прежде чем выйти.
– Я дого­во­рился с Усманом. Он обещал поло­жить плитку в ванной, 450 рублей за квад­ратный метр. А те рабочие, с кото­рыми мы дого­ва­ри­ва­лись, оказы­ва­ется, нехо­рошо кладут. Я звонил и узнавал, – говорит папа, добавляя кетчуп в рисовый гарнир.
Пытаюсь втис­нуться в реаль­ность. Зачем нужно было менять плитку? И чем же старая плитка не угодила? Ведь мы все равно умрем. Лучше бы эти деньги на пикник, в кино, на концерт… не важно, просто провести вместе время.
– Не знаю. Я не довольна выбором цвета кафеля. Вам трудно было дождаться меня? Красный с черным рисунком намного бы богаче смот­релся в ванной, – говорит мама, нама­зывая джем на испе­ченные блин­чики. Когда она недо­вольна, то всегда быстро шмыгает носом и шея покры­ва­ется крас­ными пятнами.
Какая разница, какого цвета будет кафель в ванной? Какого цвета будут зана­вески в гостиной и соче­та­ются ли шторы с обоями? И что скажут люди о нашем выборе? И зачем менять плитку под навесом, когда сделали стены дере­вян­ными? Ведь это все оста­нется. А мы будем лежать в земле! Перед глазами стоит картина высохшей травы, которую я собрала на могиле. Инте­ресно, кто будет прихо­дить ко мне, когда меня просто не станет?
– Передай соль, – папа сыплет щепотку на яйцо. – Я не виноват, что ты провела на «Беркате» (большой торговый центр в Грозном) несколько часов в поисках несу­ще­ству­ющей юбки. Извини, кутюрье мировых брендов оказа­лись бессильны и не смогли приду­мать что-нибудь стоящее. Если тебе не нравятся наши юбки, то купи мате­риал и сходи в ателье!
– Отвра­ти­тельно шьют, – мама встает и соби­рает посуду в умывальник.
– Я сходила сегодня на клад­бище, – встреваю я в разговор.
– Вот поэтому нашу дочь, кстати, мучает по ночам бессон­ница, – поды­то­жила мама, отку­сывая соленый огурец.
– Ты же обещала больше не ходить. Кстати, там видели большую…
– Змею! Знаю. И волки тоже водятся. А все, чтобы я не ходила на кладбище.
– И что нам теперь кафель продать? – обра­ща­ется он вдруг к маме.
– Мы тоже скоро умрем, – говорю я в отчаянии.
Роди­тели внима­тельно взгля­нули на меня и спокойно произнесли:
– Да, мы все умрем. И что?
– … Давайте … давайте завтра посидим вместе в огороде. Зажарим шашлык. Сфото­гра­фи­ру­емся. И просто поболтаем.
– Не могу, комиссия на работе скоро наве­да­ется с проверкой, – махнула рукой мама. Она ничего не сказала нового. Это все, что она повто­ряла каждый день.
– Начальник убьет! Какой отдых и шашлык? Не говори глупо­стей. Столько доку­мен­тации надо пора­бо­тать. Приду­мала… Тебе мало наших фото­графий в альбомах?
– Почему вы не пони­маете? Нас скоро не станет…
– Эгои-и-истка, вот ты кто!
– Да! – подтвердил папа и забрал огурец у мамы.
После таких ссор я зале­зала на крышу забро­шен­ного дома соседей. Кстати, там часто прята­лись юноши во время войны при зачистках феде­ралов, а после войны там уже ноче­вали люди, которые влезли в большие финан­совые долги. Летом шифер нагре­вался. Я ложи­лась, выби­рала одну звезду, самую яркую, и расска­зы­вала ей все, что произошло. Ту пожилую актрису я так и не послу­ша­лась. Моя испо­ведь летела через миллионы кило­метров и толщу неба к яркой звезде. Мириады звезд осве­щали путь испо­веди, помогая доле­теть до заветной звезды. Мы разго­ва­ри­вали мысленно и пони­мали друг друга. Я жадно вдыхала запах прохлады, ветра, листвы и чувство­вала себя беду­ином в пустыне, утоля­ющим жажду. Никак не могла насы­титься. Как будто скоро кислород закон­чится. Сколько еще мне придется подни­маться на крышу и делиться со звез­дами? То есть я хотела сказать, когда появятся в моей жизни насто­ящие друзья и когда наша «семья» превра­тится в семью?
Пока­зы­ва­ются белые воздушные шарики, столько же сколько рыбок, спле­тенных мною из капель­ницы. Беру в руки нитки, на которые они нани­заны и подни­маюсь вверх. Идет снег, такой густой, что невоз­можно разгля­деть город. Мои рыбки тоже тут, плавают в небе. Они ожили. Несмотря на то, что одета легко – на мне шляпа и туфельки – абсо­лютно не холодно. Так хорошо. Мое молча­ливое бегство. А может, я не чувствую холод, потому что?..
В шестом классе скон­ча­лась от рака наша классная руко­во­ди­тель­ница. Ее звали Петимат Ибра­ги­мовна. «Нача­лось в колхозе утро!» – причи­тала она, когда не могла угомо­нить класс. Она так исте­рично смея­лась, что рядом стоящие пыта­лись немного от нее отойти, иначе Петимат Ибра­ги­мовна начи­нала с силой похло­пы­вать их по плечу как-то по-пани­братски. Нелепая рыжая челка наис­косок, которая торчала из-под косынки. Чрез­мерная поспеш­ность в лихо­ра­дочных движе­ниях, посто­янно падали то сумка, то книжки. Длинные пальцы рук, как у пианистки. Но она и была самой насто­ящей пианисткой, то есть учитель­ницей музыки. Во дворе росла калина. Наверное, ни одного одно­класс­ника не оста­лось, кто не попро­бовал этих ягод. Когда кто-то из нас просту­жи­вался, она поспешно срывала ветки сочной калины. Мы часто соби­ра­лись в ее доме. В доме стоял насто­ящий рояль. А летом усажи­ва­лись вокруг боль­шого дере­вян­ного стола. Петимат Ибра­ги­мовна ставила перед нами чашку с череш­нями, и мы до позд­него вечера пели песни, а она аккомпанировала.
Болезнь настигла ее после того, как убили мужа на войне. Потом ее един­ственный сын ушел воевать и не вернулся. Никто не знает, где он. Ее улыбка куда-то исчезла, и вместо нее на лице посе­ли­лась тревога. Мне каза­лось, что калина кажется не такой ярко-алой, как раньше. Петимат Ибра­ги­мовна уволи­лась с работы. Только я наве­щала ее в тусклой и сырой комнате, где за ней присмат­ри­вали соседки. Никто из одно­класс­ников так и не пришел ее наве­стить до самой смерти. Раньше все пылко и восхи­щенно выра­жали любовь. Дарили конфеты, вазы и цветы. Но это было раньше.
Второй день поминок. Все с нашего класса решили собраться, как раньше, в саду Петимат Ибра­ги­мовны и вспом­нить ее. Я стояла в стороне от их круга, начался обычный разговор.
– А помните, когда я прогулял урок, Петимат Ибра­ги­мовна сказала дирек­тору, что сама отправ­ляла меня домой за нотами. Как она выру­чила, – вспо­минал Аслан. Все дружно закивали.
– Хорошая была учитель­ница. Все время соби­рала нас у себя дома, ничего ей для нас не было жалко. То калину даст, то черешню. Пере­жи­вала за наши оценки.
– Да, хорошая была. А помнишь песню, которую мы разу­чи­вали в первом классе, вот здесь это было: «Буквы разные писать, тонким перышком в тетрадь…»
– «Учат в школе, учат в…» – подхва­тили все остальные.
– Замол­чите все! – не выдер­жала я. – Кто из вас хоть раз наве­стил ее, когда она болела, а? Хоть раз кто-нибудь из вас проведал ее? Не нужно петь фаль­ши­выми нотами!
Прошло пятна­дцать лет после того, как мне испол­ни­лось пять. И в каждый обед за круглым столиком кафе соби­ра­ются Я, Я и Я. Мы ведем вити­е­ватые беседы друг с другом… про себя. Иногда спорим, иногда согла­ша­емся, а иногда просто молчим, улыбаясь друг другу. Вернее, их нет. Я не о беседах, а о приду­манных людях. Но на самом деле они есть. Я прихожу с работы пообе­дать в это хрустальное кафе с поне­дель­ника по пятницу. Иду на второй этаж, так как редко кто подни­ма­ется сюда. А по субботам и воскре­се­ньям Я, Я и Я прогу­ли­ва­емся по парку. Где нахо­дится все остальное насе­ление? Просто … они… они не могут тратить свое драго­ценное время на такое ничто­же­ство, как я. О Боже, неужели я произ­несла это вслух?..
Не помню, как попала в этот незна­комый мне город. Но мне пришлось пере­се­кать границу с пустым чемо­даном. Погра­нич­ники допра­ши­вали меня целый час и главный вопрос, который их волновал: «Почему ты едешь в нашу страну с пустым чемо­даном?» С каким-то необъ­яс­нимым рвением и пылкими речами пытаюсь объяс­нить, что у меня оста­лись вещи в их стране и надо бы их пере­везти и чем быстрее я это сделаю, тем лучше.
– Но почему именно в нашу страну и с пустым чемо­даном? – не унимался погра­ничник. Такое ощущение, что он обна­ружил врага, который пред­ставлял реальную угрозу целост­ности страны. Подходят разные люди в форме, водят по каби­нетам и везде задают одина­ковые вопросы. Я даже пошу­тила, сказав:
– Я въезжаю в вашу страну со Свободой. Она нахо­дится в чемодане.
Но мой юмор не оценили. Не понимаю, что проис­ходит. Тут я сама начинаю сомне­ваться: может, я, действи­тельно, в чем-то вино­вата? И правда, зачем я прие­хала сюда? Оста­вила бы эти вещи и приоб­рела бы новые. Дурацкая идея прие­хать с пустым чемо­даном! После нескольких часов допроса меня отпустили.
Детство – это боль­ницы. После рождения я месяц проле­жала в специ­альном кисло­родном контей­нере. В год по несколько раз меня приво­дили в боль­ницу, где осмат­ри­вали врачи и лечили. До семи лет я часто болела, часто лежала в боль­ницах. Именно поэтому я не выношу запах боль­ницы. Каждое утро, обед и ужин я подхо­дила к ледя­ному меди­цин­скому подносу, где меня дожи­да­лась порция таблеток. Рядом в кресле посто­янно спал больной, укрытый клет­чатым пледом. Я его сильно боялась. Он смотрел в окно и разго­ва­ривал с вооб­ра­жа­емым собе­сед­ником, поправляя в отра­жении седые волосы. Иногда угро­жающе махал указа­тельным пальцем. Я брала пола­га­ю­щиеся пилюли и поспешно запи­вала водой. Как взрослый человек. Сама ходила на уколы. Сама на проце­дуры. Сама в парк. Сама в парик­ма­хер­скую и за продук­тами. Появи­лось очень рано много САМА.
Страшно. Для чего я все это вообще расска­зываю? В жизни наставляю знакомых цита­тами известных людей о том, что нельзя унывать, о том, как можно стать счаст­ли­выми и преуспеть в жизни. Перед тем, как пойти навстречу с кем-то, заучиваю несколько новых фраз известных людей, к примеру фило­софов, чтобы блес­нуть перед знако­мыми своей эруди­цией. Хотя знаю, что им гораздо инте­реснее обсу­дить новую юбку Миланы, уволь­нение Элиты с тура­гент­ства, татуаж бровей и губ Асмы, сили­ко­новые губы и грудь Миланы, калым за Раису, а также недавний развод Медины. Но, если быть откро­венной, то ничего из заучен­ного я сама не применяю в жизни. Просто это все, с чем я сейчас живу. Это все без спросу и пригла­шения всели­лось, срос­лось и не хочет поки­дать. И вообще, мама просила не расска­зы­вать никому, что я роди­лась слабой и лежала в кисло­родном контей­нере для ново­рож­денных. И что это за привычка посто­янно делиться и откро­вен­ни­чать со всеми!
Разные периоды насту­пали в моей жизни. Кроме осени, лета, зимы и весны, пришло зарож­дение сезона памяти. Моя подруга утвер­ждает, что все в жизни проис­ходит не случайно, все взаи­мо­свя­зано. И поэтому я пытаюсь понять, какая связь между тайником, вело­си­педом, Я и Я, тайной моего рождения, воздуш­ными белыми шарами и многим другим? Не вижу никакой связу­ющей нити. Кроме тяже­лого копья, которое меня радостно встре­чает уже очень часто. Копье такое пунк­ту­альное, как тот Бека в детстве, оно вонза­ется в меня периодически.
Беру заветный флакончик и сажусь на балкон, усыпанный цветоч­ками. На мне все та же шляпа. Уютно устро­ив­шись на балконе, начинаю пускать мыльные пузыри. Где-то там, вдали, идут митинги, скан­ди­руют о свободе и требуют смены власти. Несколько женщин на балконах усердно стирают и разве­ши­вают белье на веревках. Они такие грустные. Видно, быт их съедает и выпи­вает жизненные соки. Я не знаю, пусть кто-то другой разби­ра­ется – съедает или испи­вает… мне все равно. Пускаю мыльные пузыри. Они такие красивые, так блестят на солнце, так пере­ли­ва­ются, цвета радуги, так и играют. Неужели я умираю? Ведь только люди, которые начи­нают ценить пустяки, ведут себя так, как я сейчас.
Кто-то из знакомых посо­ве­товал вести дневник на стра­ничке Живого Журнала в интер­нете. Я так и посту­пила, стала публи­ко­вать впечат­ления после просмотра фильмов. Из послед­него, что дове­лось увидеть в кино­те­атре «Черная жемчу­жина», это фильм «Кориолан», снятый по пьесе Шекс­пира, осно­ванный на реальных собы­тиях в Италии. Только в совре­менной интер­пре­тации. Кроме меня в зале сидела одна влюб­ленная парочка. Наверное, как и я, взяли первый попав­шийся билет в кассе. А на экране разво­ра­чи­ва­лась нешу­точная война. Кровь, насилие, стрельба, взрывы… Недолго думая, парочка вышла. Зашли двое с авто­ма­тами, в форме цвета хаки. Через пять минут они тоже поки­нули зал:
– Что за ерунда! Пошли отсюда.
Только я продол­жала сидеть. Запи­вала страх кока-колой. Чтобы поднять себе настро­ение и досмот­реть фильм до конца, стала фото­гра­фи­ро­вать себя мобильным теле­фоном. Строила разные смешные гримасы и рожицы. Еще один взрыв на экране, и я невольно опро­ки­нула попкорн и кока-колу на себя. Лаки­ро­ванная сумочка от Диор, приоб­ре­тенная за копейки на китай­ском рынке, упала на пол, и я на коленях искала салфетку. Тем временем на экране куль­ми­на­ци­онный момент: Корио­лана удалось убедить не воевать с Италией. Но Авфидия, который принял Корио­лана в свою команду, это совсем не пора­до­вало. Как и то, что все его воины стали слушаться только его, подра­жать ему, и молва о нем как о храбром воине пошла по всему миру. Слава Корио­лана затмила Авфидия. Цель была почти рядом, Италия почти заво­е­вана, оста­ва­лось совсем немного. Корио­лана растро­гали слезы матери, они пришли к миру и отдали Италию. Очень жаль глав­ного героя, ведь он перешел на сторону врага не по своей воле: Италия не признала его как воина и его изгнали из страны. Я отгрызла ногти. И хочу выяс­нить еще до окон­чания фильма финал. Во мне еще тлеет надежда, что герой оста­нется жив. Дрожа­щими руками свечу тусклым светом экрана мобиль­ника на бумажку с описа­нием фильма. Пять букв спус­кают вниз на землю с наивных облачков. Словно бы подстре­лили мои воздушные белые шары, за которые я так преданно держа­лась. ДРАМА! И мне ничего не оста­ется, как дожи­даться смерти героя. В неравной борьбе Авфидий жестоко убивает Кориолана.
Вести блог в Живом Журнале для меня словно общаться с Я и Я в жизни. Как будто обща­ешься сама с собой. Нет, там у меня много друзей. Но никто никогда не оставит коммен­тарий. Хотя в Фэйс­буке часто ставят лайки (like – с англий­ского языка «нравится»). Лайки для того и созданы, чтобы, когда чело­веку нечего сказать или лень что-то напи­сать, он мог поста­вить его под фото­гра­фией, статусом или текстом. Для этого не надо много ума и сооб­ра­зи­тель­ности. Моя подруга, у которой на лбу таймер светится: «С кем выгодно общаться, а с кем нет? Кто круче, а кто нет?», объяс­няет, что я из себя ничего не пред­ставляю и поэтому людям не выгодно остав­лять коммен­тарии или лайки на моей страничке.
– Вон посмотри стра­ничку в Интер­нете Джастина Бибера или Мадонны. Ты видела хотя бы один пост, где их никто не проком­мен­ти­ровал? И не увидишь, потому что они звезды. А ты кто?
Зачем я все это расска­зываю? Может, мне станет легче оттого, что я поде­люсь с листком бумаги? Так кажется. И смогу ли я, наконец, заснуть сегодня? Отправ­ляюсь к гамаку, чтобы прилечь с чашей с фисташ­ками и насмот­реться вдоволь на звездное небо. Пожа­луйста, если вы найдете адреса «хороших чело­вечков», не забудьте указать дорогу в мой дом. Я бы хотела взгля­нуть на них и сфото­гра­фи­ро­ваться на память и, может, если очень повезет, они оставят авто­граф на моих свежих ранах, нане­сенных острыми копьями.
Я лежу сейчас в палате №9 на боль­ничной койке в городе Астра­хани. Я нахо­жусь в 537 кило­метрах от дома. Как уже гово­рила, прошло пятна­дцать лет, как мне испол­ни­лось пять. Мы с роди­те­лями в душном и отда­ющем копотью вагоне в поезде «Грозный-Астра­хань». Я не знаю, что проис­ходит. Даже анализ правильный поста­вить не смогли местные врачи. В резуль­тате три курса лечения не принесли улуч­шения. Я очень слабая. То и дело ко мне подходят пожилые женщины и просят осво­бо­дить для них нижнее место, где я лежу. Роди­тели отго­няют их, словно мух от арбуза. Объяс­няют, что, несмотря на моло­дость, я больна и меня везут в боль­ницу. Побрызгав прохладной водой на поло­тенце, накрываю им лицо. Слышу разго­воры соседей:
– Дочери сказали, что сердце увели­чено. Оста­лось жить только месяц. Хочу прове­рить в Астра­хани, может, ошиб­лись местные врачи.
– Ноги часто опухают, не могут опре­де­лить почему. Хоте­лось бы выяснить.
– У маль­чика сильные головные боли. К кому только ни обра­ща­лась дома. Да тут весь поезд едет в больницу…
Я достаю из сумки науш­ники, включаю на всю мощность звук плеера. Тынц-тынц-тынц… Музыка уносит куда-то далеко. Значит, весь поезд? В боль­ницу? Хотя не совсем далеко унесла музыка. Такие боли в спине. Странно, раньше я посто­янно чувство­вала боль, но это была не физи­че­ская боль. А сейчас все наоборот. Стоило мне убрать поло­тенце с лица, как тут же подбе­жала женщина с просьбой поме­няться местом, потому что ей трудно забраться на «второй этаж». Я встала и подошла к ней близко. Отве­тила так, как научили роди­тели. Вернее, они так отве­чают всегда – спокойно и хладнокровно:
– Знаете, мы с роди­те­лями должны были выехать в боль­ницу намного раньше. Но так как не было мест, которые нам подхо­дили, мы подо­ждали, чтобы не мучить людей так, как это делаете сейчас вы… Полагаю, что вы должны были посту­пить так же.
Я напра­ви­лась в тамбур. Хлоп! Дверь закры­лась. Как хорошо, что здесь никого нет. Я пришла сюда, чтобы успо­ко­иться. Постоять у окна. И снова воспо­ми­нания уносят в лодке по речке с чудным алым закатом. Прошло десять лет, как мне испол­ни­лось пять. Я тогда мечтала стать режис­сером. Угова­ри­вала дирек­тора школы утвер­дить мою поста­новку «Пеппи Длинный чулок». Как я соби­рала актеров, пере­де­лы­вала и сокра­щала сценарий, как мы искали одежду и репе­ти­ро­вали допоздна в школе! Луиза и Иса – мои родствен­ники. У Луизы утон­ченная манера слушать и элегантные движения рук. Поэтому решено было отдать роль строгой и воспи­танной Фру Сеттерген, матери Томми и Аники. А ее брат Иса был Томми. Мы надели на него детскую шапку с огромным бубен­чиком. Белая рубашка была заправ­лена в черные штаны выше талии. Он вел себя, как запу­ганный маль­чишка. Можно сказать, пере­иг­рывал роль. А Милана, одно­класс­ница Луизы, сыграла подругу Фру Сеттерген, которая все время жало­ва­лась на свою служанку Гульду. Я сыграла Пеппи. Мы заняли первое место. Но после того, как я посту­пила в универ­ситет, не сделала ни одной теат­ральной поста­новки. Нет, у меня не появи­лись другие инте­ресы. Я как-то бездумно и безала­берно тратила время, отпу­щенное свыше.
В Астра­хани на перроне к нам подбе­гали люди с пред­ло­же­ниями арен­до­вать у них комнаты. Оста­но­ви­лись у Марьям. Сред­него роста, с черными прямыми воло­сами и азиат­ским разрезом глаз. За одну ночь с одного чело­века она брала по пятьсот рублей. Рядом с нашей комнатой две чечен­ские семьи, которые уже проле­чи­лись и уезжали обратно домой. Через каждые полчаса они ругали чечен­ских врачей, которые поста­вили им непра­вильный диагноз. Мы настолько устали, что не было сил выслу­ши­вать их. Хотим поесть. Мама быстро наре­зает колбасу. Папа раскла­ды­вает соленые огурцы, а я достаю все остальное из пакета.
– А вы знаете, что у меня даже оста­нав­ли­ва­лась родная сестра Руслана Байса­рова (бывший муж Орба­кайте, бизнесмен)? – повто­ряла все время Марьям. Наверное, обычные чеченцы удиви­лись бы этому. Но только не мои роди­тели. Вот если бы Марьям расска­зы­вала о ремонтах, то они бы сразу присо­еди­ни­лись к беседе. Мне тоже абсо­лютно безраз­лична эта тема. Выпив чай, я выхожу на балкон, чтобы поды­шать свежим воздухом и мысленно пого­во­рить со звездами.
Неужели мы живем для того, чтобы в конечном итоге оказаться в могиле? Я имею в виду тело, а не душу. Неожи­данно вспо­минаю Успу с нашего села. Он посто­янно встревал в разговор старейшин, просил безот­ложно решить проблему с воронами.
– Житья от этих ворон нет. Всю черешню, куку­рузу и ягоды с огорода выклевали.
– Ну, подожди, Успа… Тут такие проблемы реша­ются и серьезные темы по религии подни­ма­ются. А ты со своими воро­нами лезешь.
– …
– Мешают? Поставь чучело в огороде. Если не помо­гает, тогда пере­стреляй их! Из-за какой-то ерунды целую лекцию развил.
Снится сон: я в белой одежде. Лежу на клад­бище. Пытаюсь разгля­деть самую яркую звезду в небе. Сильный туман и тучи мешают разгля­деть звезду. Нерв­ничаю. Паль­цами глажу траву. Страх оттого, что скользкая змея или шерсть волка может дотро­нуться до моей кожи. Ищу карманы. Их нет. Прячу за спину руки. Слышатся отда­ленные звуки зикра. Когда человек умирает, по чечен­ским обычаям, старей­шины и мужчины делают зикр – ислам­ский обряд поми­нания покой­ников. Суще­ствует свод правил его прове­дения. Они бегают по кругу, хлопают в ладоши и поют молитву. Именно тогда, когда усили­ва­ется скорость их бега, я жмурю глаза. Чувствую, что меня могут затоп­тать. Совсем рядом подошва обуви и невы­но­симая пыль. Открываю глаза. Меня окру­жают надгробные плиты с араб­ской вязью. Я прова­ли­ваюсь в бездонную пропасть. Лечу долго. Устаю от полета. Разгля­дываю облака и ветер. Очень длинный сон. А может, это уже другая жизнь? Или мне поста­раться проснуться? Как там было в произ­ве­дении Карлоса Каста­неды «Искус­ство снови­дения»? Нужно держать руки впереди и стараться увидеть пальцы рук. Тогда обяза­тельно можно проснуться. Но пальцы проти­вятся. Изги­ба­ются в разные стороны. Они в морщинах, ногти, как будто год не отстри­гала и испач­каны, в земле. Теперь я точно знаю, что во сне. Ведь не могла же я за короткое время так сильно поста­реть. Надо успо­ко­иться и попро­бо­вать снова. Полу­чи­лось! Я крепко стою на ногах. Но я очути­лась в банке с плотно закрытой крышкой. Банка гигант­ских размеров. Несколько попыток подняться по стек­лянной поверх­ности увен­ча­лись полным провалом. Вдруг крышка откры­ва­ется и сверху опус­ка­ется зонт. Пошел дождь. Я укры­ваюсь зонтом. Крутит вьюга и метель. Снег. Мне холодно. Ледяные морщи­ни­стые руки еле удер­жи­вают зонт. Ведь я стара! Внима­тельно пригля­де­лась к зонту. Это же тот самый зонт, с которым я ходила поли­вать тюль­паны в тот дожд­ливый день, в детстве. Мамин алого цвета зонт! Мамин… Мама?
– Мама, – еле слышно произ­ношу я. Доно­сится эхом теле­фонный разговор мамы. Она дого­ва­ри­ва­ется по работе с началь­ницей, говорит об отчетах, что не успе­вает сдать их в срок. – Мама, ну услышь меня… Мама!
Снег сменяет дождь. Вода подни­ма­ется вверх. Она дошла до моего подбо­родка. И превра­ща­ется в лед, и все вокруг затвер­де­вает. Я не могу шевель­нуть паль­цами рук и вообще дышать. Это так невы­но­симо! Неужели все, что проис­хо­дило в моей жизни, было настолько ужасно? Не слышно даже эха теле­фон­ного разго­вора мамы. Наверное, я настолько поста­рела, что уже ничего не слышу. Руки продол­жают удер­жи­вать зонт. Я попы­та­лась еще раз внима­тельно рассмот­реть его. Шеей тяжело поше­ве­лить, онемела из-за льда. Стебли тюль­панов, как в детстве, ветер кружит в банке. Я не могу даже дышать, легким сложно наби­рать воздух. Подняв голову в сторону зонта, вижу надписи араб­ской вязью. Я ходила во втором классе в мечеть, где изучали араб­ские буквы. Должна была запом­нить хоть что-то из изучен­ного! Пере­бираю память. Так, моя брошюрка точно была зеле­ного цвета… Я ходила в мечеть с одно­класс­ницей… Она всегда опаз­ды­вала, и поэтому я назна­чала время на десять минут раньше. И была среди нас девочка, которая лучше всех знала араб­ский язык. Она была внучкой алима. Араб­ский алфавит: алиф, ба, та, са…
Просы­паюсь. А сейчас я лежу в боль­нице. Не на крыше, не на клад­бище и не в банке, а в палате №9. Что проис­ходит? Моя память ухуд­ша­ется с каждым днем. Болезнь Альц­гей­мера прогрес­си­рует. Врачи объяс­няют роди­телям, что мы очень поздно обра­ти­лись. Но они пыта­ются помочь. В моей палате старушки преклон­ного возраста. Им не нравится, когда я пере­во­ра­чи­ваюсь в постели, печатаю на клави­а­туре ноут­бука, когда мне звонят по мобиль­ному теле­фону, смотрю в зеркало или закру­чиваю, откру­чиваю банки для кремов, настоек, тоников. И вообще, они считают, что я от нечего делать легла в боль­ницу, потому что я молода! Не все. Кроме одной бабушки Лизы. Как только я зашла в палату, она подошла и пожала руку:
– Меня зовут баба Лиза. Будем знакомы.
Бабушка Лиза – един­ственная в палате не чеченка. Она русская и коренная астра­ханка. После окон­чания училища стала рабо­тать в бригаде по ремонту кораблей. Ее фамилия никогда не сходила с Доски почета. Так она стала брига­диром рабочей группы. Баба Лиза делится, что не все так гладко было в жизни. Попа­да­лись рабочие, которые пили и не слуша­лись. Она много плакала и нерв­ни­чала, так как не успе­вала по графику. Несколько раз хотела уволиться с работы. Вышла замуж. Родила детей. Дочки вышли замуж и сыновья жени­лись. Все разъ­е­ха­лись. А муж ее умер давно. Она на пенсии. Живет одна. Иногда ее наве­щают дети и внуки. Она даже не сказала детям, что легла в боль­ницу. Каждый раз баба Лиза, когда я отвожу ее в проце­дурные каби­неты, падает на холодный пол. Несмотря на то, что я держу ее руку, она умуд­ря­ется поскольз­нуться. Ноги подка­ши­ва­ются и не слуша­ются. Плачет, когда подбе­гают медсестры. Ей изме­ряют давление, слушают сердце и легкие, потом дают таблетки или делают укол. Продол­жает оправ­ды­ваться, так как чувствует нелов­кость. Укол действует, успо­ко­и­тельное дости­гает заветной точки, и она засыпает.
Я прогу­ли­ваюсь после дневных боль­ничных процедур вдоль берега реки Волги. К вечеру заго­ра­ются лампы в городе, и от этого отра­жение еще красивее. Иногда мимо проплы­вают корабли. И мне мере­щится, что, может быть, это тот самый корабль, который чинила баба Лиза. Я сейчас все воспо­ми­нания запи­сываю в блок­но­тике, чтобы запом­нить. Буду пере­чи­ты­вать это и добав­лять записи. Спрошу роди­телей, знакомых и родствен­ников. Врачи говорят, что в следу­ющем году я не буду прак­ти­чески ничего помнить из своей жизни. Это как если бы в карте памяти вашего мобиль­ного теле­фона вдруг стерли все фото­графии, любимые смски, видео и номера теле­фонов. Хотя… дурацкое сравнение.
Ничего в жизни я так и не довела до конца. Баба Лиза хотя бы всю свою жизнь зани­ма­лась ремонтом кораблей, и мои роди­тели сделали массу ремонтов. А что сделала я? В моей комнате много книг, и ни одну из них я так и не дочи­тала до конца. Я пыта­лась дочи­тать «Анну Каре­нину», «Сто лет одино­че­ства», «Боже­ственную комедию», «Мастер и Марга­риту» не потому, что хочу их прочесть или заин­те­ре­со­вали своим содер­жа­нием. Просто грамотный человек должен их когда-нибудь прочесть. Пыта­лась допи­сать сценарии для будущих поста­новок, но никогда не докан­чи­вала. Много начатых дизайнов платьев, но они так и лежат у швейной машинки. Даже еду я никогда не доедаю. Един­ственное из моей жизни закон­ченное дело – это школа и теат­ральная поста­новка «Пеппи Длинный чулок».
Как написал Маркес в романе «Сто лет одино­че­ства»: «Время рассор­ти­ро­вало воспо­ми­нания, испе­пе­лило непро­лазные груды носталь­ги­че­ского мусора, которые жизнь нако­пила в моем сердце…» Я не с первого раза посту­пила в универ­ситет. Прова­лила экзамен. Не хватило нескольких баллов. Не могу сказать, что роди­тели расстро­и­лись или обрадовались.
– Это жизнь. Иногда ты побеж­даешь, иногда удача пово­ра­чи­ва­ется спиной, – сказал папа и откусил кусок от морковки. Он приза­ду­мался над самим же сказан­ными словами, наверное, хотел еще что-то доба­вить, но пере­думал. Или счел достаточным.
– По стати­стике, из всех жела­ющих посту­пить в универ­ситет только поло­вине удается нормально сдать экза­мены. Так что ты не одна! – опти­ми­стично подбод­рила мама, расчер­чивая линейкой очередные отчеты по работе.
Дядя Вася снова под навесом. Отры­вает листок из старенькой книжки, осто­рожно насы­пает табак, закру­чи­вает в трубочку и вот-вот соби­ра­ется лизнуть край бумаги слюной.
– Дядя Вася, я прова­лила экзамен. А мама и папа не хотят поддер­жать. Мне сейчас очень тяжело… Пого­во­рите со мной…
– Эх, Кисла Капуста… ну, Кисла Капуста, только повод дай… От меня на семь­десят метров!!!
А роди­тели затеяли очередной ремонт в доме. Как всегда летом, когда во всех странах Мира роди­тели пыта­ются провести время с детьми. И если на покупку моей одежды у них не было денег, то для ремонта они залезли в кредит.
– Нужно срочно поме­нять плитку под навесом! У Ибра­гима видела намного красивее плитку. Богаче смот­рится! Нужно убрать пено­пласт и поста­вить деко­ри­ро­ванные доски. Сверху покра­сить лаком. Накаты уже не в моде! Обои темных оттенков с блест­ками. Надо поме­нять газовые трубы. Снести вино­градник и построить сверху крышу. Заку­пить шкаф-купе. Он сейчас попу­лярнее! Надо пере­де­лать забор. Наш чересчур обычный.
За завтраком, обедом и ужином они обсуж­дают ремонт и работу. Поэтому я стара­лась задер­жи­ваться в школе. Запи­са­лась во всевоз­можные кружки. Только чтобы оття­нуть время прихода домой. Кружок рисо­вания, танцев, юннатов, шахматный, кройки и шитья. Так, по крайней мере, я попа­дала домой только на ужин. Во время завтрака я прогла­ты­вала яйцо и запи­вала чаем. По дороге в школу дави­лась хлебом, нама­занным маслом.
– Я так рада за тебя! Скоро будешь дома, – говорит Баба Лиза, когда я собираю чемодан в палате №9.
Дома? Даже если мама и папа согла­сятся и устроят барбекю на природе, даже если они пере­станут гово­рить о работе и ремонте, сидеть за каль­ку­ля­тором и считать долги, дом от всего этого домом не станет!
Даже если они начнут инте­ре­со­ваться моей учебой, отно­ситься с уваже­нием к моему выбору и вкусу и даже если мы начнем фото­гра­фи­ро­ваться и каждый месяц будем заво­дить новые альбомы, дом от всего этого домом не станет!
Вся надежда на врачей, которые утвер­ждают, что через год я не буду помнить ничего из своей жизни. Надо угово­рить роди­телей, чтобы они стали хотя бы через год РОДИТЕЛЯМИ. Я смотрю на них. Мы сидим на вокзале и ждем поезда «Астра­хань-Грозный». Мама жести­ку­ли­рует, иногда всмат­ри­ваясь в брил­ли­ан­товое кольцо, которое она якобы купила для меня. Если она поку­пала брил­ли­ан­товые сережки и кольцо для меня, так почему же не взяла с собой в день покупки? Почему не мой размер? Я лишь пластилин, из кото­рого лепят что угодно посто­ронние. Мама дого­ва­ри­ва­ется об отчетах, которые она не успе­вает вовремя сдать из-за меня. Я чувствую себя безумно вино­ватой. Рядом папа отсы­лает смску началь­нику. Ни на минуту они не расста­ва­лись с мобиль­ными теле­фо­нами. Лучше бы они не приез­жали! Лучше бы мы вообще не приез­жали сюда!
…Меня не стало через десять минут, как вышла тетя из моей комнаты с Эмином. Это был не сон. Как бы ни стара­лась увидеть пальцы рук по методу Каста­неды, как бы ни прого­ва­ри­вала священные молитвы на араб­ском языке. Не смогла больше проснуться, потому что наступил вечный сон! Против кото­рого все бессильны! Даже через десять лет моя память не ухуд­ши­лась, оста­ва­лась такой же. Вечером я часто прихо­дила в тот дом, который никогда не был моим домом. Но я жила там когда-то. Однажды роди­тели нашли в тумбочке мои личные днев­ники. Я так была рада, что они нашли. И ожидала, что они прочтут и поймут меня, наконец. Поймут свои ошибки.
– Я думаю, что наша дочь бы была недо­вольна, если бы мы прочи­тали ее записи. Пусть они оста­нутся с ней, в ее памяти, – неожи­данно произ­несла мама и сожгла дневник в огороде. В том самом огороде, где я мечтала о совместном барбекю.
Почему я пере­стала прихо­дить к ним в дом и наве­щать в снах? Не думаю, что они нужда­лись в этом. Они ни разу не пришли прове­дать мою могилу на клад­бище. Осве­щенная кухня всегда горела допоздна, где роди­тели сидели возле каль­ку­ля­тора и подсчи­ты­вали расходы и доходы. В огороде тлели мои днев­ники. На улице была зима. Дядя Вася листал старый фото­альбом. Как-то он показал свадебные фото­графии. Я так восхи­щенно с пред­вку­ше­нием роман­тичных моментов из жизни слушала его, раскрыв рот, пока он не сказал, что обру­чальные кольца их были сделаны из расплав­ленных золотых зубов одной знакомой бабушки. Не знаю, о чем думал дядя Вася, рассмат­ривая пыльный фото­альбом. А пепел все путе­ше­ствовал в воздухе. Никак не могу привык­нуть, что уже не чувствую жару или холод, как раньше. Около старой акации ждал незна­комый человек в шляпе.
– Ну, сколько можно. Пошли отсюда, – сказал он. Странно, но следов на снегу после нас не оставалось.
– Как ты думаешь, они изменятся?
– Для нас это не играет никакой роли. Не забывай, мы теперь не живем на этой земле. И они нас не видят, не слышат и даже не чувствуют.
– Как ты думаешь, а я могла бы стать режиссером?
– О своем конце ты прекрасно знаешь. Не вороши прошлое, живи настоящим.
– А какое насто­ящее у меня?
– …
Мы шли по аллее из пере­пле­тенных акаций. Сказочная зима. Луна осве­щала путь. Я держала за руку этого незна­ко­мого чело­века. Я всю жизнь мечтала просто так прой­тись с родными или близ­кими и пого­во­рить о том, что меня волно­вало. Наверное, это на самом деле бред. А может, этот незна­комец – та самая яркая звезда, которая при жизни внима­тельно слушала меня? Да… Я хотела что-то сказать об игре, вернее об англий­ском слове – гейм (game). Вспом­нила, что в детстве, после каждой проиг­ранной мною игры, на джой­стиках Денди в конце всегда круп­ными буквами высве­чи­ва­лось на экране «GAME OVER». Игра окончена.

Вайнах, №8, 2013

.