---

Чёрное Солнце Когелет

IV.

Глав­нейшие пороки

Из всех пороков чело­ве­че­ских Еккле­сиаст выде­ляет два, считая их, как можно понять, наихуд­шими. В граж­дан­ской жизни это непра­во­судие, в личной — стяжа­тель­ство. На них-то и обру­ши­ва­ется с гневом, к кото­рому, как это часто у него, приме­ши­ва­ются горечь и чувство безнадёжности.

Место суда, а там безза­коние; место правды, а там — неправда, иска­жение истины там, где истина должна твориться! Суд назван местом правды. В самом деле, это един­ственное учре­ждение из всех созданных чело­веком, где истина пости­га­ется дозна­нием и сове­стью, где правда и ложь схва­ты­ва­ются в открытом бою, где на глазах людей, жадно следящих за их схваткой, правда рожда­ется в творении, всегда трудном. Суд — творится.

Неправый суд — пока­за­тель болезни обще­ства; и он же усугуб­ляет ее..

..Притес­нение бедному и нару­шение суда и правды. Еккл 5:7

Тут в один ряд Коге­летом как равно-тяжкие преступ­ления постав­лены нару­шение право­судия и эксплу­а­тация неимущих. И что же более корёжит граж­дан­ский мир в стране, как не лукав­ство и продаж­ность судей или их подне­вольное по отно­шению к властям предер­жащим поло­жение, дела­ющее невоз­можным честное испол­нение ими своего долга? Суд и суждения по правде проис­ходят всюду и каждо­дневно: в семье, на работе, в очереди, на детской площадке, и ложь в большом суде насаж­дает таковую же и в малых.

А жадность, коры­сто­любие? Сколько бед порож­дено ими… Когелет со всем пылом обру­ши­ва­ется на этот порок, быст­рыми штри­хами набра­сы­вает язви­тельно-горькие порт­реты: вот богатей, всю жизнь из скаред­ности ел впро­го­лодь, спал чутко, стерёг добро, а сам от смерти не уберегся! Пустая жизнь. Другому  даны и слава и богат­ство, а не дано поль­зо­ваться. Чужой человек от его имени правит.  Еккле­сиаст усме­ха­ется:…это — суета и тяжкий недуг! Еккл 6:2

Богат­ство само по себе ни зло, ни добро, а только приме­нение его может стать благим или худым. Если же кому дано владеть им с умом,

…насла­ждаться от трудов своих, брать свою долю (не более!) Еккл 5:18,

то это — повторим вместе с Коге­летом — дар Божий. …

И вот слезы угне­тённых, а утеши­теля у них нет.. Еккл 4:1

Притес­ни­тель ликует, а стра­дальцам нельзя помочь… И выры­ва­ется из груди Коге­лета закли­нание — оно тоже обле­тело мир:

И ублажил я мёртвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; Еккл 4:2

а блаженнее их обоих тот, кто еще не суще­ствовал, кто не видал злых дел, какие дела­ются под солнцем. Еккл 4:3

 Зло коре­нится в сердце человека

В «Иове», который дати­ру­ется VI—IV веками до н. э., вопло­ще­нием миро­вого зла пред­стаёт Дьявол — отсюда, кажется, и начи­нает он побе­до­носное шествие по стра­ницам бессчёт­ного числа произ­ве­дений мировой лите­ра­туры. В «Еккле­си­асте» его еще нет — и я хочу привлечь это обсто­я­тель­ство в каче­стве допол­ни­тель­ного аргу­мента в пользу гипо­тезы раннего проис­хож­дения поэмы. Учение о Зле — инте­рес­нейшее и одно из самых важных в Пропо­веди; оно тесно пере­пле­та­ется с Учением о Смерти и откры­вает врата в Учение о Мудрости. Рассмотрим программную строфу:

…чело­веку великое зло оттого, что он не знает, что будет; и как это будет — кто скажет ему? Еккл 8:6-7

Человек не властен над духом, чтобы удер­жать дух, и нет власти у него над днём смерти, и нет избав­ления в этой борьбе, и не спасёт нече­стие нече­сти­вого. Еккл 8:8

Смерть — всё урав­ни­ва­ющая и безоста­но­вочно действу­ющая сила; перед ней что вель­можа, что облезлый пёс, изды­ха­ющий под забором, — все равны.

Кто знает: дух сынов чело­ве­че­ских восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю? Еккл 3:21

Однако человек, должно быть, един­ственное на земле суще­ство, осозна­ющее конеч­ность своего на ней пребы­вания. Человек пони­мает, что он умрёт, но, когда это произойдёт, не знает и даже пред­ста­вить себе это приме­ни­тельно к себе не может. А мысль об этом пресле­дует его неот­вязно! — что очень точно и выразил поэт:

День каждый, каждую годину
Привык я думой провождать,
Грядущей смерти годовщину
Меж их стараясь угадать.
И где мне смерть пошлёт судьбина?..

Мучи­тель­ство это, пере­жи­ва­емое каждым чело­веком, есть источник зла. Сознание своей смерти — и невоз­мож­ность пред­ста­вить ее; неот­вязная дума, провож­да­ющая каждый день, — и бессилие проник­нуть в будущее — это тот психи­че­ский «подтекст», который порож­дает неуве­рен­ность, тягу к минутным благам, толкает на поспешные безум­ства. Изна­чальная ущерб­ность и надлом чело­ве­че­ской души проис­ходит оттого, что будущее закрыто, а угне­та­ющее и ужасное знание неми­ну­е­мости своей смерти — открыто, и чело­веку великое зло оттого.

Когелет связы­вает проис­хож­дение миро­вого зла с природой чело­века; зло угнез­ди­лось в сердце его. Но Когелет этим не удовле­тво­ря­ется, указы­вает на коренную причину: Смерть. Осознание неиз­беж­ности своей смерти. К сходным выводам подходят новейшие школы в психологии.

Решаюсь подвиг­нуть чита­теля на непри­ятное, а может, для кого и страшное воспо­ми­нание о дне, когда впервые явилось ему знание неиз­беж­ности своего исчез­но­вения. Как?! Я, так любящий жизнь, маму, бабушку, себя, солнце, игры и всем прино­сящий одну радость, — должен исчез­нуть? И суще­ства, мною беско­нечно любимые, тоже — неко­торые раньше меня? Вы гово­рите, таков закон этого мира? О, я его знать не хочу — или уж пусть это произойдёт немед­ленно и сразу со всеми, и вместе со мной этот мир пусть прова­лится в тарта­рары. Это невоз­можное испы­тание явля­ется страшным ударом для ребёнка, и он воспри­ни­мает его как свиде­тель­ство невы­но­симой мировой неспра­вед­ли­вости и жуткого зла этого мира.

Не все чувстви­тельные детские души выдер­жи­вают такую боль. Ребёнку невмочь пере­нести присут­ствие Смерти в этом мире и неспра­вед­ливое и злое его устрой­ство. Те же, кто справ­ля­ются с болью (разу­ме­ется, их подав­ля­ющее боль­шин­ство), поддав­шись уговорам старших, что с ним — именно вот с тобой! — ничего такого не произойдёт, потому что учёные приду­мают эликсир вечной жизни или вообще все вокруг изме­нится к лучшему, все равно эти дети — то есть все дети чело­ве­че­ства — входят в жизнь с глубоко в сердце запавшим страхом смерти и созна­нием зла, как бы объек­тивно присут­ству­ю­щего в мире, Миро­вого Зла, хотя это зло «всего лишь» проникшая в сознание неиз­беж­ность собственной смерти.

«Может быть, — прони­ца­тельно заме­чает совре­менный рома­нист, — внут­ренняя, интимная, един­ственно ценная пружинка жизни — та самая сущность, которая и есть «Я» с самого зарож­дения, с первых дней, — часто теряет рассудок, осознав неот­вра­ти­мость Смерти. Тут могут помочь утешить, прими­рить с неиз­бежным только некие маги­че­ские силы, и для женщины эти маги­че­ские силы чаще всего связаны с мужчиной» (С. Белоу, «Планета м-ра Сэммлера»).

Страх смерти, присущий всем — тем, кто до нас жил и кто будет жить после, — и порож­дает зло в сердце сынов чело­ве­че­ских. Животные не творят зла, потому что, боясь смерти (веро­ятно, нужно доба­вить «инстинк­тивно»), не пони­мают ее неиз­беж­ности. Так мы, во всяком случае, себе пред­став­ляем. Они неот­де­лимы от природы; она же ни добра, ни зла не ведает. Таким и человек был, насколько можем судить.…

Бог сотворил чело­века правым, а люди пусти­лись во многие помыслы (Еккл 7:29), — говорит Когелет. Перво­родный грех, сокру­шивший «природ­ность» чело­века, связан с осозна­нием им своей смерт­ности. Вкусив плода познания добра и зла, осознав свою смерт­ность, человек и пустился во многие помыслы. Пропасть пролегла теперь между ним и живот­ными, он осознает неиз­беж­ность своей смерти. И этим, надо сказать, мы с вами, чита­тель, нисколько не отли­ча­емся от перво­быт­ного чело­века. Иными словами, перво­быт­ного чело­века никогда и не суще­ство­вало. Человек всегда был чело­веком… забавная тавто­логия, но это так. Он стал им, стал хомо сапиенс, в момент осознания неиз­беж­ности своей кончины. Пещера, костёр, шкура мамонта, беспись­менная память поко­лений ни о чем еще не свиде­тель­ствуют: в пещерах жили и мудрецы.

 Борьба со смертью и муки нечестивого

Продол­жаем вчиты­ваться в программную строфу.

В ней гово­рится о борьбе, в которой нет избав­ления.

Последняя строчка: и не спасёт нече­стие  нече­сти­вого (Еккл 8:8) — на первый взгляд никак не связана с преды­ду­щими. Что это — еще один образчик жест­кого монтажа? Нет. Смысл, вложенный в эту строку, выте­кает из пред­ше­ству­ю­щего и глубоко его допол­няет. Чело­веку, входя­щему в жизнь с душою потря­сённой, с душой, раненной созна­нием неиз­беж­ности своего исчез­но­вения, свой­ственно стрем­ление — пусть неосо­знанное, однако посто­янное, неослабное — превзойти смерть, попрать ее, выйти побе­ди­телем в этой борьбе, борьбе, которая, как усме­ха­ется Когелет, не имеет конца. В борьбе со смертью, на которую человек пожиз­ненно обречён.

И он ведет ее, хитря, прядая от страха и возно­сясь надеждой. Однако — как бороться с неви­димым и всемо­гущим Ничто? Его заме­няет борьба с видимым и слабым себе подобным суще­ством. Перво­ис­точник жесто­кости, славо­любия, само­воз­но­шения — страх смерти. Новейшие школы в психо­логии согла­сятся с этим — я уже говорил; но они оста­нав­ли­ва­ются на страхе перед смертью, зача­стую прояв­ля­ю­щемся в замас­ки­ро­ванной или извра­щённой форме. Когелет видит дальше и говорит о борьбе со смертью, которую, не прекращая, ведет человек внутри себя, которая не может иметь исхода, потому что не прекра­ща­ется до самого есте­ствен­ного исхода.

То есть до смерти.

Человек наде­ется побе­дить и смерть попрать, но попрать в действи­тель­ности может кого же? Только ближ­него своего. Унизить, уничто­жить, насла­диться видом смерти — но не своей, не убив свою смерть, а убив ближ­него своего, — отсюда и жажда убий­ства в чело­веке, и неути­ха­ющая жажда борьбы и состя­зания: со зверями, с безглас­ными расте­ниями, сопер­ни­ками в спорте, конку­рен­тами по наживе и так далее.

Вот то глубинное и сокрытое, что опре­де­ляет пове­дение чело­века. А не один страх перед смертью (вкупе со стрем­ле­нием к личному бессмертию, к само­ис­чез­но­вению, о чем пишут совре­менные психо­логи). И не спасёт нече­стие нече­сти­вого, — предо­сте­ре­гает Еккле­сиаст. Внут­ренняя борьба пред­опре­де­ляет внешнюю борьбу с себе подоб­ными; подме­няет борьбу со смертью, в которой, помимо прочего, человек остался бы наедине с собой, что невы­но­симо для него. Желание борьбы и проти­во­дей­ствия — опре­де­ля­ющая черта чело­ве­че­ского харак­тера. Стрем­ление превзойти и побе­дить свою смерть толкает к возвы­шению над людьми, к убий­ству и мучи­тель­ству их — либо к само­уни­чи­жению, что оборотная сторона того же самого. Кровавые тираны, будучи иногда храб­рыми людьми, более других подвер­жены страху смерти и жажде превзойти ее, для чего и требуют себе все новых жертв.

…и не спасёт нече­стие нече­сти­вого! Еккл 8:8

Чрез­вы­чайно любо­пытно, что Иегошуа бен Сира (Иисус, сын Сирахов), чьё фило­софско-поэти­че­ское твор­че­ство испы­тало влияние Коге­лета, тоже много размыш­лявший над природой зла, приходит к подобным же выводам! Выпи­сываю из «Книги премуд­рости». Позволю себе выде­лить стихи, пред­став­ля­ющие особый интерес по теме разго­вора, и дать коммен­тарий к ним тут же в скобках.

Много трудов пред­на­зна­чено каждому чело­веку, и тяжело иго на сынах Адама, со дня исхода из чрева матери их до дня возвра­щения к матери всех. Сир 40:1

Мысль об ожида­емом и день смерти произ­водит в них размыш­ления и страх сердца. Сир 40:2

(Повто­рение мысли Еккле­си­аста, выска­зано даже с большей опре­де­лён­но­стью. Будущее сокрыто, а угне­та­ющее и ужасное знание неми­ну­е­мости своей смерти порож­дает страх и размышления.)

 От сидя­щего на славном престоле и до повер­жен­ного на земле и во прахе, Сир 40:3

от нося­щего порфиру и венец и до одетого в рубище… Сир 40:4

(усиленное указание на то, что исклю­чений нет)

у всякого досада и ревность, и смущение, и беспо­кой­ство, и страх смерти, и него­до­вание, и распря, и во время успо­ко­ения на ложе ночной сон расстра­и­вает ум его. Сир 40:5

Мало, почти совсем не имеет он покоя, и потому и во сне он, как днём, на страже: Сир 40:6

будучи смущён сердеч­ными своими мечтами, как бежавший поля брани, во время безопас­ности своей он пробуж­да­ется и не может нади­виться, что ничего не было страш­ного, Сир 40:7

(Мало­при­ятное это состо­яние, описанное Иегошуа с большой точно­стью, наверно, знакомо многим читателям.)

…Хотя это бывает со всякою плотью, от чело­века до скота… Сир 40:8

(как видим, Бен Сира придер­жи­ва­ется убеж­дения, что «ожидание», то есть знание будущей своей смерти, и самый страх ее ведомы и животным — исклю­чи­тельно любо­пытное воззрение для столь древ­него текста, на что прежде не обра­щали внимания. Иегошуа, веро­ятно, младший совре­менник Платона),

…но у греш­ников в семь крат более сего. Сир 40:9

 Смерть, убий­ство, ссора, меч, бедствия, голод, сокру­шение и удары, — все это для безза­конных; и потоп был для них. Сир 40:10

Если заме­чания в скобках поме­шали чита­телю воспри­нять целиком текст Иегошуа, то я советую пере­чи­тать его. Это заме­ча­тельный отрывок, в котором даны диагно­сти­чески точные признаки невроза, вызы­ва­е­мого в чело­веке страхом смерти.

Досада, ревность, беспри­чинное беспо­кой­ство, дурной сон, раздра­жи­тель­ность — чем не выписка из истории болезни? Вот что произ­водят в чело­веке думы о смерти, от которых он бежит и иной раз вооб­ра­жает, что изба­вился. В чело­веке — эту поправку и здесь следует ввести, — не осенённом мудро­стью. Что под этим разу­меет Иегошуа вслед за Коге­летом, сейчас скажу. Душа чело­века, не осенён­ного мудро­стью, разди­ра­ется раздра­же­ниями под влия­нием внед­рив­ше­гося в неё  с детства страха смерти.

Пресле­ду­емый неот­ступным жела­нием изба­виться от него («превзойти» смерть, «попрать» ее), человек идёт на «безза­коние», даже на преступ­ление. Конечно, с нашей точки зрения, такой взгляд на истоки преступных наклон­но­стей в чело­веке, а также на причину немо­ти­ви­ро­ванных преступ­лений, с которой никак не сладят психи­атры и социо­логи, на то, что в каждом чело­веке дремлет преступник, — требует анализа.

Когелет и Иегошуа высту­пают в данном случае как фило­софы преступ­ления, а не судебные эксперты и мыслят фило­софски-поэти­чески, доис­ки­ваясь истоков миро­вого зла. Они, разу­ме­ется, не разби­рают конкретных случаев психи­че­ских аномалий, и потому, если где-нибудь обна­ру­жится висельник или растли­тель, у кото­рого ника­кими тестами не выявишь страха ни перед чёртом, ни перед дьяволом, это ровным счётом ничего не меняет.

Врата мудрости

Об Еккле­си­асте, един­ственном из всех, живших под солнцем, можно сказать: он видел Смерть. Он уразумел значение ее в жизни чело­века. Он познал, что есть форми­ру­ющее действие Смерти в чело­ве­че­ской жизни, и без учёта этого нельзя строить этику. Еккле­си­а­стово учение о Жизни и Радости пере­пле­та­ется с его учением о Смерти и Страдании.

Надо изба­вить чело­века от борьбы, в которой нет избав­ления! Тот, кто вознёсся над ней душою, дости­гает вершин мудрости. Таков завет, остав­ленный нам Екклесиастом.

Мудрость чело­века просвет­ляет его лицо Еккл 8:1

— сказано им. Он просветлён, потому что изба­вился от пагубы борьбы со смертью и страха перед нею. Через уразу­мение Смерти уразумел он приоб­щен­ность к Оламу, его законам и, следо­ва­тельно, Акту Творения. Когелет проеци­рует Смерть в Олам и обра­щает душу к Высшим Силам.

Просвет­лено лицо мудрого чело­века, и мы тотчас вспо­ми­наем, конечно, Моисея: когда спус­кался он с Синая, держа в руках Скри­жали Завета, лик его светился так, что на него было трудно смот­реть. То был лик чело­века, кото­рому откры­лась Высшая Мудрость. Смысл жизни и смерти. Да, человек должен быть и сыт, и обут, и обитать в теплом жилище, и раскры­вать свои твор­че­ские способ­ности. Заме­ча­тельно! — да только станет он с еще горшим чувством просы­паться по утрам, считать дни, стра­шиться конца и метаться.

Как верно заметил Бен Сира:

 О, смерть, как горько воспо­ми­нание о тебе для чело­века… Сир 41:1
который ничем не озабочен, и во всем счастлив, и еще в силах прини­мать пищу!.. Сир 41:2

И человек станет отча­и­ваться, бороться со смертью, и коли­че­ство зла в мире не уменьшится.

Выслу­шаем сущность всего, — призы­вает конечная строфа поэмы о Пропо­ве­ду­ющем в Собрании, —бойся Бога и запо­веди Его соблюдай… Еккл 12:13

 Еще одно отступ­ление в область лингвистики

Снятие страха смерти и осво­бож­дение от пагубы борьбы с нею чело­века — это венец мудрости Еккле­си­аста; здесь красота его учения, здесь замы­ка­ется свод его башни мудрости. Выслу­шаем сущность всего… — так пере­дана в кано­ни­че­ском пере­воде фраза (точнее, первая ее поло­вина), которая может пока­заться проходной; на самом же деле значение ее велико. Акцент тут как будто бы на второй поло­вине: Бойся Бога и запо­веди Его соблюдай. В подлин­нике акцен­ти­ро­ваны обе поло­вины. Приведём другие пере­воды. «Заклю­чение всей книги, выслу­шаем его…», «Выслу­шаем конец речи…», «Заклю­чение: «Все услы­шано, бойся Бога…», «Выслу­шаем конец всего: бойся Бога…». Дословный перевод (без знаков препи­нания, так в тексте): Конец дела все услышано…

Андре Неер наста­и­вает на отде­лении (в соот­вет­ствии с тради­цией, по его утвер­ждению) «заклю­чение» от «все услы­шано» и пред­ла­гает перевод, с которым трудно не согла­ситься: Заклю­чение книги: все услы­шано. (Приве­дённые выше пере­воды: равви­ни­сти­че­ский, Сегонда, Сино­дальный и Объеди­ненных библей­ских обществ — он оспаривает.)

В поэме, в которой неявно (лучше сказать, непри­выч­ными сред­ствами) выра­жено внешнее сюжетное действие, ощуща­ется мощное внут­реннее натя­жение. От все суета (дыхание, пар) до все услы­шано проле­гает путь траги­че­ских поисков смысла жизни. Все услы­шано, ничто не пропало втуне и не пропа­дает. Есть Ухо всеслы­шащее, всеви­дящий Глаз и мировой воспри­ни­ма­ющий Разум. Тяжкий путь от отча­яния, от возне­на­видел я жизнь до принятия ее в вере и до светлых одежд благо­сло­вения ее.

Таков путь рели­ги­оз­ного развития человека.

И на этом закан­чи­ва­ется повесть о странном царе, который однажды молил Бога даро­вать ему сердце разумное — не земли, не богат­ства, не воин­ские орудия, а сердце, чтобы судить людей, потому что суд без милости не будет праведен, — и предал сердце тому, чтобы научиться разли­чать добро и зло и познать, что есть истинно ценного в жизни, и вверг себя в испы­тания, и вот минули тыся­че­летия, а без этого дико­вин­ного экспе­ри­мента мы не можем пред­ста­вить истории и духовной жизни человечества.

Не бойся смерт­ного приго­вора (Сир 41:5),—

наставлял и ободрял Иегошуа бен Сира.

Это приговор от Господа над всякой плотью.  Итак, для чего ты отвра­ща­ешься от того, что благо­угодно Всевыш­нему? Сир 40:6

Вдума­емся. Законы Олама — и закон исчез­но­вения всякой плоти в нем — непре­менно испол­ня­ются, и непро­тив­ление Закону Смерти даже пристойно в очах Господа.

И еще с усмешкою прибав­ляет к тому Бен Сира:

Десять ли, сто ли или тысяча лет, —  в аде нет иссле­до­вания о времени жизни.

Сир 41:7

Э, там иные понятия о времени!

Ну хорошо. Рецепт изго­товлен, оста­ётся следо­вать наказу. А будут ли? Что, если мы зада­димся вопросом, верил ли сам Когелет в победу над злом? Когда-нибудь, в невесть какие века… Он, так глубоко познавший натуру людскую? Веро­ятно, мы слишком бы укло­ни­лись от истины, если бы реши­лись на поло­жи­тельный ответ.

Зла испол­нено сердце сынов чело­ве­че­ских, — качает он тяжёлой головой, — безумие в душах их, и жизнь их крива…

 Это-то и худо… что одна участь всем, и сердце сынов чело­ве­че­ских испол­нено зла, и безумие в сердце их… а после того они отходят к умершим. Еккл 9:3

Что было, то и будет; и что дела­лось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Еккл 1:9

 «Федон» и «Еккле­сиаст»

Прежде чем перейти к заклю­чи­тельной части книги, где коснёмся воззрений Еккле­си­аста на виды зла и прояв­ления мудрости, хоте­лось бы пригла­сить чита­теля к произ­ве­дению, которое донесла до нас антич­ность и сопо­став­ление кото­рого с «Еккле­си­а­стом» напра­ши­ва­ется само собой: насколько мне известно, оно никогда не прово­ди­лось. Речь идёт о «Федоне» Платона.

Напомню сюжет. Друзья соби­ра­ются в тюремной камере, где заточен Сократ, приго­во­рённый афин­ским судом к смертной казни. Оста­лось несколько часов быть им вместе; потом войдёт стражник с чашей цикуты; он уже расти­рает ядовитый порошок. Разговор невольно обра­ща­ется «к самым первым основам» бытия, чтобы «дойти до край­него предела, какой доступен чело­веку». Уж в зачине слышится пере­кличка с «Еккле­си­а­стом»: там разговор тоже о первых основах… Коренной вопрос этих основ — каков? Платон опре­де­ляет его как главный вопрос фило­софии, и тут мнения двух древних мысли­телей, Коге­лета и Платона, совпа­дают полностью.

Те, кто подлинно предан фило­софии, - форму­ли­рует в диалоге Сократ (Фед. 64а), — заняты, по сути вещей, только одним — умира­нием и смертью.

Много веков спустя пози­ти­вист­ские учения извра­тили этот главный вопрос фило­софии, сведя его к «первич­ности» ― «материи» или «духа». Подобная объек­ти­вация лишила фило­софию чело­ве­че­ского содер­жания и вывела чело­века за сферы ее рассмот­рения. Она лишила смерть гуман­ного этиче­ского содер­жания; послед­ствия этого привели к крими­нальной и эколо­ги­че­ской ката­строфе. Связь между ними как будто бы неявная, но, если вдуматься, прямая.

Итак, умирание, смерть есть средо­точие усилий чело­века в его стрем­лении к само­по­знанию. Жизнь обла­го­ро­жена созна­тельным приго­тов­ле­нием к смерти. Душа, настав­ляет Сократ, посто­янно в этом упраж­няясь, обязана гото­вить себя умереть легко и спокойно. Или, — вопро­шает он, — это нельзя назвать подго­товкою к смерти? Разу­ме­ется, можно, и много веков спустя этот запев был подхвачен и развит в пропо­ведях Л. Толстого. Он говорил о нрав­ственном очищении под знаком подго­товки себя к смерти; к сожа­лению, эти мысли были вскоре преданы забвению на его родине.

Однако Платон в отличие от Коге­лета (и Толстого, который «Еккле­си­аста» внима­тельно читал и имя царя Соло­мона много­кратно упоми­нает в своих сочи­не­ниях) уповает на «истин­ного фило­софа» и нрав­ственное очищение пред­по­ла­гает связанным с заня­тиями фило­со­фией. Это посту­ли­рует элитар­ность, отбор, недо­ступ­ность для боль­шин­ства людей, для «толпы» важней­шего для чело­века акта нрав­ствен­ного очищения и подго­товки пере­хода в небытие. Платон и не скры­вает этого. Толпе,— поучает Сократ, — не понятно и не ясно, в каком смысле «заслу­жи­вают смерти» истинные фило­софы и какой именно смерти. Так что будем лучше обра­щаться друг к другу, а толпу оставим в покое. Платон не понимал, какой глубокой внут­ренней прора­ботке подвер­гает себя человек, приоб­щаясь к рели­ги­оз­ному образу жизни. Философ как психи­че­ский тип ему близок, веру­ющий — непонятен.

Но что такое умирание (по Платону)?

…Отре­шение души от тела… А «быть мёртвым»— это значит, что тело, отре­шённое от души, стало само по себе и что душа, отре­шённая от тела,— тоже… Фед. 64d

Это слишком напо­ми­нает клас­си­че­скую форму­ли­ровку «Еккле­си­аста»:

И возвра­тится прах в землю… а дух возвра­тится к Богу… Еккл 12:7

По разным берегам Среди­зем­ного моря разные мысли­тели, скорее всего и не слышавшие друг о друге, откры­вают одну и ту же истину.

В творении Коге­лета она оста­ётся в пределах рели­ги­озной мысли; для Платона же стано­вится отправной точкой рассуж­дений, быть может, увле­ка­тель­нейших в мировой фило­софии, о бессмертии души. Не все в этих рассуж­де­ниях специ­а­листы признают безупречным с логи­че­ской точки зрения, а многое тоже относят к сфере рели­ги­озной догматики.

В каче­стве повода для размыш­лений укажу напо­следок на принцип парности, свой­ственный природе воспри­ятия, подме­ченный и в «Еккле­си­асте», и в «Федоне», и на мысль, прове­дённую Платоном хоть и глухо, но разли­чимо, об огра­ни­ченном коли­че­стве душ, «возвра­ща­ю­щихся» в наш мир. Странным образом это корри­ги­ру­ется с новей­шими идеями ноосферы о посто­ян­стве объёма косной материи, «захва­чен­ного» жизнью.

Виды зла и прояв­ления мудрости

По мысли Еккле­си­аста, и Зло, и Мудрость порож­де­нием своим обязаны одному: страху смерти, угнез­див­ше­муся в сердце чело­века, да только по вылете из гнез­довья пути их резко разо­шлись. Зло углуб­ляет страх смерти, Мудрость осво­бож­дает от него. Когелет, конечно, не огра­ни­чи­ва­ется общим поло­же­нием, и текст поэмы пестрит описа­ниями или свое­об­раз­ными упоми­на­ниями разных видов зла — и прояв­лений мудрости.

 Неве­же­ство… на… высоте (Еккл 10:6)— вот одно из зол. Торже­ству­ющее невежество.

Раб  на коне, а князь в лаптях. Видел я рабов на конях, а князей, ходящих, подобно рабам, пешком. Еккл 10:7

К слову сказать, и этот афоризм стал народной посло­вицей. Сверг­нуть князя, чтобы занять его место в «седле», — не обре­тение свободы, а то же рабство.

Немало зла проис­те­кает из худого прило­жения богат­ства и власти. Об этом выше гово­ри­лось, напомню притчу (Еккл 6:2) о богаче, кото­рому не дано поль­зо­ваться накоп­ленным (добром ли, знаниями, моральным авто­ри­тетом), а поль­зу­ется — как можно понять — некто, втёр­шийся в доверие к хозяину, сковавший его волю. Случай, как гово­рится, типи­че­ский. Вообще полезно бы заду­маться, почему именно эти, а не другие случаи выби­рает  Когелет, когда возвещает:

…видел я еще зло, какое творится под солнцем… Еккл 6:1

В десятой главе находим настав­ление, обра­щённое к царю:

Горе тебе, земля, когда царь твой отрок, и когда князья твои едят рано! Благо тебе, земля, когда царь у тебя из благо­род­ного рода, и князья твои едят вовремя, для подкреп­ления, а не для пресы­щения! Еккл 10:16-17

Гиги­е­ни­че­ские реко­мен­дации, под кото­рыми подпи­сался бы и совре­менный диетолог. Не наедаться споза­ранку: совсем не такой уж безобидный совет, когда тебе пред­стоит работа, да еще если тебе дано решать судьбы людей.

Благо… когда князья … едят вовремя, для подкреп­ления, а не для пресы­щения. Еккл 10:19

Пиры устра­и­ва­ются для удоволь­ствия… — преду­пре­ждает старец. Еккл 10:19

Поэма напол­нена восхва­ле­ниями мудрости.

Кто — как мудрый, и кто пони­мает значение вещей? Еккл 8:1

Человек врож­дённо обре­менён тяже­стью перво­род­ного греха, но предо­ставлен ему и выбор, и по силам осво­бо­диться от гнёта: тогда смерть его станет апофе­озом и торже­ством жизни, как у праотцев наших Авраама, Исаака и Иакова. В этом подлинный опти­мизм воззрений Коге­лета. У чело­века, постиг­шего мудрость, суро­вость лица его изме­ня­ется. Еще бы — человек очистился от скверны страха. У того, кто мудрости не познал, душа спёрта забо­тами и беспо­кой­ствами и лицо сурово; но потом всту­пает он на путь мудрости — и лицо его изме­ня­ется.

В пости­жении мудрости, конечно, нет предела. Чваниться мудро­стью — только свою глупость выка­зы­вать. Когелет даже считает такое хвастов­ство опасным:

…не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя? Еккл 7:16

Люди озлоб­ля­ются на того, кто кичится учёно­стью и слова в простоте не вымолвит… Между прочим, — возможно, это кому-нибудь пока­жется наивным — среди качеств, присущих мудрому чело­веку, Когелет не последнее место отводит осмот­ри­тель­ности, осто­рож­ности в действиях и высказываниях.

Хорошо, если ты будешь держаться одного и не отни­мать руки от другого… Еккл 7:18

Мудрость делает мудрого сильнее десяти власти­телей… Еккл 7:19

Себя самого Когелет считает далеко не достигшим мудрости…

…мудрость далека от меня. Далеко то, что было, и глубоко-глубоко: кто постигнет его? Еккл 7:23-24

Все это так верно. И ушед­шего не постиг­нуть, и глубины не изме­рить. Мудрость не конечная истина, знание которой и не дано чело­веку, а, как бы сказать, опре­де­ленный образ прожи­вания жизни.

Однако на пути пости­жения ее выпа­дали Коге­лету минуты высшего прозрения.

…Тогда я увидел все дела Божии... (Еккл 8:17) — в восторге вспо­минал он.

А каково же заклю­чение, которое он для себя вывел из увиден­ного, пред­став­шего перед его внут­ренним взором в минуты прозрения? Оно поучительно:

…и нашёл, что человек не может постиг­нуть дел, которые дела­ются под солнцем. Еккл 8:17

Таковы уж слож­ность, много­об­разие, причуд­ли­вость и немыс­лимая цель­ность явлений Олама, открыв­шихся Коге­лету, что он застывал в радостном изум­лении, смешанном с печалью: сего постиг­нуть невмочь чело­ве­че­скому разуму…

И на этом закан­чи­ва­ется чтение развёр­ну­того свитка «Когелет».

*  *  *

Пере­ли­сты­ваем последнюю стра­ницу поэмы. Дочи­ты­ваем короткую двена­дцатую главу. В ней-то и содер­жится упомя­нутая в самом начале великая, скорбная лири­че­ская, торже­ственная музы­кальная фреска

Иллю­страции Эрнста Неизвестного

---

---