---

Чёрное Солнце Когелет

III.

Музы­кальная структура

Изре­чения о смерти. Они прони­зы­вают поэму. Тема смерти варьи­ру­ется во всех ее частях. Она как бы запол­няет все простран­ство поэмы. Впервые явственно слышим ее в 2:14.

…Одна участь пости­гает их всех.

Мудрый умирает наравне с глупым, и забвение всех погре­бает. Сюда примы­кает и знаме­нитая эска­пада о животных. Человек смертен, и зверь смертен.

…участь сынов чело­ве­че­ских и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у чело­века преиму­ще­ства перед скотом… Еккл 3:19

Коли равны мы с ними перед лицом смерти, заклю­чает древний поэт, то чваниться ли нам перед ними в жизни? А уж тем паче людям-то друг перед другом…

И запевные строки:

Что пользы чело­веку от всех трудов его, кото­рыми трудится он под солнцам? Еккл 1:3

— о том же. О смерти, везде и вечно подсте­ре­га­ющей сынов Адамовых. И закан­чи­ва­ется поэма гран­ди­озной картиной «Смерть Человека».

Смерть в поэме не «кровавая», не отвра­ти­тельная — это «чистая» смерть (как «чистые» желания, мерою которым служит) — иначе бы и нельзя было поста­вить эту проблему в фило­софско-поэти­че­ском ключе.

 …чело­веку великое зло оттого, что он не знает, что будет; и как это будет — кто скажет ему? Еккл 8:6-7

Человек не властен над духом,  чтобы держать дух, и нет власти у него над днём смерти, и нет избав­ления в этой борьбе… Еккл 8:8

…голос глупого позна­ётся при множе­стве слов. Еккл 5:2

…начало слов из уст его — глупость, а конец речи из уст его — безумие. Еккл 10:13

Это изре­чение, испол­ненное горькой поэзии, сопри­ка­са­ется с размыш­ле­ниями Еккле­си­аста о проис­хож­дении миро­вого зла. Здесь заострим внимание на том, что тема смерти разво­ра­чи­ва­ется по законам музы­каль­ного искус­ства, а не словесного.

И это не случайно.

Великое произ­ве­дение в самой своей струк­туре отра­жает пред­став­ление творца его о Вселенной. Художник неосо­знанно стре­мится повто­рить Акт Творения: создать мир, насе­лить его суще­ствами, порож­дён­ными его волей и вооб­ра­же­нием. По великим произ­ве­де­ниям искус­ства и лите­ра­туры будущий иссле­до­ва­тель может судить о космо­го­ни­че­ских пред­став­ле­ниях эпохи. Данте выразил пред­став­ление об иерар­хи­че­ских сферах простран­ства. Бальзак — об иерархии соци­альных сфер.

Повто­рить Акт Творения нельзя, возвы­ситься до Творца невоз­можно, и подспудное пони­мание этого — одна из траги­че­ских коллизий искус­ства. Она оказы­вает скрытое воздей­ствие на худо­же­ственное произведение.

Худо­же­ственное твор­че­ство — это борьба Иакова с Богом. (Имеется в виду известный эпизод «Сон Иакова в Пенуэле»: И боролся Некто с ним до появ­ления зари.)

 Свёр­нутые небеса

«Еккле­сиаст» построен по законам музы­каль­ного искус­ства, но в его компо­зиции отра­зи­лось автор­ское восчув­ствие Олама. Потому он так сложен. Это Олам в мини­а­тюре. Модель свёр­ну­того пространства-времени.

У Исайи есть выражение:

И небеса свер­нутся, как свиток книжный. Быт 32:24

Пред­став­ление о «свёр­ты­ва­е­мости» миро­вого простран­ства — одна из кате­горий сознания древ­него еврея.

Псал­мо­певец возгла­шает о Всевышнем:

Скло­ня­ющий небеса, как полотнища.

Кстати, небеса по-еврейски — шамаим — во множе­ственном числе. «Небо» сказать нельзя. Правильный перевод, веро­ятно, будет: небеса свер­нутся, как свитки книжные.

Соломон произнёс при освя­щении Храма, обра­щаясь к Богу:

Небо и небо небес не вмещают Тебя.

Он имел в виду, конечно, не простран­ственные соот­но­шения, а духовную высоту.

Манера, способ чтения воздей­ствуют на воспри­ятие. Мы привыкли читать линейно. Сюжет — фигура простран­ственная. Не столь еще давно лите­ра­ту­ро­веды увле­ка­лись вычер­чи­ва­нием сюжетных графиков. Соеди­няли линиями точки на осях абсцисс и ординат.

Неко­торые древ­не­ев­рей­ские сочи­нения линейно чита­ются с боль­шими потерями.

Небеса можно развер­нуть. «Еккле­сиаст» можно развернуть.

И мы увидим в нем то, что прята­лось в подвёртке и складках.

Развёр­нутую поэму мы прочи­таем линейно, но тогда уже привычная манера чтения нас не обманет.

Мы услышим Пропо­ведь в Собрании. Поймём Обра­щение к Людям. Найдём развёр­нутое нрав­ственное учение.

И это учение жизне­мудрое, учение — о радости, как это ни пока­жется странным иному чита­телю, привык­шему связы­вать с Коге­летом пред­став­ление о мрачном, нелю­димом мудреце.

 Вера и спасение

Мы оста­вили Еккле­си­аста в поло­жении самом бедственном. Фило­соф­ский экспе­ри­мент закончен; в жизни не найдено ничего само­цен­ного; она стала немила. Что там! — мудрость, которой втайне гордился и годами копил, и та теперь в тягость…

…и меня постигнет та же участь, как и глупого: к чему же я сделался очень мудрым?  Еккл 2:15

Все суета — и самая мудрость… На этом конча­ется «сюжет» — и всегда обры­вался анализ. Когда мы развернём свиток, то убедимся, что такое чтение дотя­ги­вает едва ли до поло­вины содержания.

Но что сталось с героем? Нашёл ли он в себе силы воспря­нуть к жизни? Но где бы он мог их почерп­нуть, если все кругом прах и тлен? На каком клочке фило­соф­ской тверди удер­жался от падения в бездну?

Возне­на­видел я жизнь… Еккл 2:17

— что горше такой муки?

Противны стали мне дела, которые дела­ются под солнцем… Еккл 2:17

— впору руки на себя наложить.

И обра­тился я, чтобы внушить сердцу моему отречься от всего труда, которым я трудился под солнцем… Еккл 2:20

Вот какое отвра­щение испы­тывал к своим же большим делам, кото­рыми вчера еще похвалялся!

Как жить подле этого огня?.. — вопрошал Исайя. И верно — как?

«Еккле­сиаст» — мрачная книга. Бессмыс­ленно оспа­ри­вать это утвер­ждение. Иные считают ее самой мрачной во всей мировой лите­ра­туре. Гордый дух повержен, разве не страшно? Смысл жизни утрачен, как жить? Мы находим в поэме ноты ужаса­ю­щего отчаяния…

Просвет­ление души Еккле­си­аста нача­лось с осозна­нием страшной истины, которая могла бы убить его. Он разу­ве­рился в возмож­ности постичь окру­жа­ющую действи­тель­ность (в реаль­ности которой не сомне­вался, иначе пришлось бы отка­заться от признания Акта Творения и всей концепции Олама). Вот соот­вет­ству­ющие выписки — прошу чита­теля обра­тить внимание на крепость поэти­че­ских срав­нений, библей­скую грубость оборотов, которая придаёт им непре­хо­дящую свежесть.

Как ты не знаешь путей ветра и того, как обра­зу­ются кости во чреве бере­менной, так не можешь знать дело Бога, Который делает все. Еккл 11:5

(Кости во чреве — почти на грани недозволенного…)

Разум бессилен проник­нуть в суть явлений.

…человек не может постиг­нуть дел, которые дела­ются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в иссле­до­вании, он все-таки не постигнет этого; и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постиг­нуть этого. Еккл 8:17

Тут вроде бы предельная черта. Всевластна Смерть — и немощен Разум. Необъ­ятен Олам, а человек — это временной фотон.

Но… Олам создан (возродим в себе еккле­си­а­сти­че­ское восчув­ствие Вселенной) — Олам может быть снят. Вместо него сотворён иной Олам. Он будет подчи­няться иным законам. Зако­но­по­ло­же­ниям. Зако­но­со­че­та­ниям. В нем будет иная материя. Если она вообще пона­до­бится. И смерть будет подчи­няться иной реаль­ности. Если ей вообще будет дано реальное суще­ство­вание. Это фанта­сти­че­ский мир, но он соот­вет­ствовал космо­го­ни­че­ским пред­став­ле­ниям древ­него Востока. Напо­минаю о вселен­ском ощущении дива, ужаса и восторга.

Коге­лета спасает вера. Он пони­мает трагич­ность судьбы чело­века, зало­женную в самом его бытии. Но в бытии этом есть тайна, и из мрака брезжит надежда. Он так создан, этот мир!

Смотри на действо­вание Божие: ибо кто может выпря­мить то, что Он сделал кривым? Еккл 7:13

Смотри, восчув­ствуй. Отверзи востор­женные очи души…

Содер­жа­щиеся в неко­торых работах утвер­ждения о том, что Еккле­сиаст сомне­ва­ется в суще­ство­вании Бога, не могут быть воспри­няты всерьёз. Тому проти­во­речат психо­логия древ­него еврея и прямые выска­зы­вания героя поэмы. Как гово­рится, имеющий очи да видит. Только вот у умного глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме…Еккл 2:14

 О дружбе

…И он поднял массивную голову, тряхнул гривой, когда-то пышной, теперь посе­ревшей от мелкой проседи, и глаза его, потуск­нелые было, забле­стели, а в углах их натя­ну­лись ленивые, сухие, знакомые всем морщинки. Внезапно уста­но­ви­лась тишина. Слышно было, как потрес­ки­вает масло в светиль­никах. Слуга подал ему другой кубок с вином. Головы повер­ну­лись, все ждали слова царя…

О чем могло бы быть это слово? О чем молвить возрож­да­ю­ще­муся после болезни духу?

О дружбе.

Еккле­сиаст одинок. Одинок, потому что — царь и нет утеши­теля у него, потому что погружен в себя и потому что — философ. Одинок в нрав­ственных иска­ниях, экспе­ри­мент ставит на себе и даже на пир явля­ется, чтобы испы­тать веселие.

И, наверное, поэтому из груди его выры­ва­ются такие горячие, испол­ненные боли и скрытой зависти, проник­но­венные слова о благо­рас­по­ло­жении сердец, о дружествовании.

Они хорошо известны чита­телю. Давно уж и «во всех языцех» стали «прит­чами». Просто напомню их.

Двоим лучше, нежели одному… упадёт один, то другой поднимет това­рища своего. Еккл 4:9

Но горе одному, когда упадёт, а другого нет, который поднял бы его. Еккл 4:10

Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?  Еккл 4:11

Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томле­нием духа. Еккл 4:6

И если станет преодо­ле­вать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скру­ченная, нескоро порвётся. Еккл 4:12

Срав­нения (у этого царя!) просто­на­родны, обще­по­нятны: ссученная нить… прижатые, чтобы согреться, тела… И потому так доходчивы.

Подняв­шись после высокой своей болезни, стряхнув душевное оцепе­нение, Еккле­сиаст теперь спешит к людям, ему есть что сказать им, и становится

ПРОПОВЕДУЮЩИМ В СОБРАНИИ КОГЕЛЕТОМ

Поло­жи­тельный идеал

Еккле­сиаст разво­ра­чи­вает перед слуша­те­лями гармо­ничный идеал чело­ве­че­ского счастья (диву даёшься, как раньше не заме­чали этого!). Его слово ответ­ственно; говорит мудрец, загля­нувший за некие пределы, куда глаз обык­но­вен­ного чело­века — а к нему и обра­щена пропо­ведь — не дотя­ги­вает. Еккле­сиаст раскры­вает народный идеал, идеал крестьян­ской жизни, выражая его в звучных, торже­ственных строфах. Как жить чело­веку в немногие дни жизни его?

Трудиться и делать добро. И с избытком даже:

…отпускай хлеб твой по водам. Еккл 11:1

Кто им покор­мится, кого облас­кает твой подарок? Течению предо­ставь добро­ден­ствие твоё.

Дружбы держаться. Жену любить, которую любишь… и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои…Еккл 9:9

Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдёшь, нет ни работы, ни размыш­ления, ни знания, ни мудрости. Еккл 9:10

Горе смерти еще и в том, что она лишает чело­века насла­ждения работой! Там нет работы, и не придётся размыш­лять, и не нужны знания и мудрость. Трудиться даро­вано чело­веку лишь в земной жизни. Вот и работай, пока по силам руке твоей…

Умягчай характер. Осте­ре­гайся гневаться.

Не будь духом твоим поспешен на гнев, потому что гнев гнез­дится в сердце глупых. Еккл 7:9

Быть может, пости­жение мудрости с того и начи­на­ется, чтобы научиться сдер­жи­вать свой гнев, разо­рить гнездо его в своём сердце…

Обещал — исполни.

Лучше тебе не обещать, нежели обещать и не испол­нить. Еккл 5:4

Как известно, это изре­чение стало как бы священной запо­ведью у иудеев. У многих народов, куда проникла Библия, оно стало пословицей.

Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томле­нием духа. Еккл 4:6

Это мудрое настав­ление тоже вместе с Библией широко распро­стра­ни­лось, пере­де­лы­ва­лось в пословицы.

Юноша! Юности своей не стыдись, не торопи годы.

Весе­лись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твоё радости во дни юности твоей… Еккл 11:9

Моля­щийся!

Будь готов более к слушанию, нежели к жерт­во­при­но­шению. Еккл 4:17

Внут­ренняя сосре­до­то­чен­ность более угодна, нежели внешняя щедрость.

Не греши! Но уж коли случи­лось, не преда­вайся отча­янию, что было бы еще большим грехом.

Нет чело­века правед­ного на земле, который делал бы добро и не грешил бы. Еккл 7:20

Во дни благо­по­лучия поль­зуйся благом, а во дни несча­стья размышляй: то и другое соделал Бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против Него. Еккл 7:14

И эта строфа при обще­до­ступной понят­ности не так проста, в ней скрыты неви­димые смыс­ловые пласты.

Еккле­сиаст пропо­ве­дует трудо­любие, мило­сердие, непри­тя­за­тель­ность в жизни, кротость. Снова и снова возвра­ща­ется он к этому.

Сладок сон трудя­ще­гося, мало ли, много ли он съест; но пресы­щение бога­того не даёт ему уснуть. Еккл 5:11

Не лишено любо­пыт­ства, что Еккле­сиаст пропо­ве­дует незло­би­вость к вышестоящим.

Если гнев началь­ника вспыхнет на тебя, то не оставляй места твоего, потому что кротость покры­вает и большие проступки. Еккл 10:4

Главное же:

Утром сей семя твоё, и вечером не давай отдыха руке твоей… Еккл 11:6

Как видим, Пропо­ве­ду­ю­щему любы крепко на земле стоящие мужчины и женщины, рабо­та­ющие, верные в браке и дружбе, весёлые и совсем не склонные к аске­тизму и подав­лению здоровых наклон­но­стей натуры.

Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце. Еккл 11: 7

Последняя сентенция откры­вает неожи­данную сторону в нрав­ственном учении Коге­лета. Насла­ждаться солнцем, радо­ваться свету — вот уж суета! Верно? Лучик блеснул на гребне волны и пропал… В нем бытий­ности никакой, его не ухва­тишь ни руками, ни памятью… Но нет! Не такая уж и суета… Надо радо­ваться жизни. И любой даже мелочи ее, какая в немногие-то дни наши доста­ётся нам.

Нет… ничего лучшего, как весе­литься и делать доброе в жизни своей. Еккл 3:12

Веселие тут постав­лено рядом с дела­нием добра и прирав­нено к благо­тво­ри­тель­ности; если вдуматься, так оно и есть. Радость — благо по отно­шению к себе и к другим.

И если какой человек ест и пьёт, и видит доброе во всяком труде своём, то это дар Божий. Еккл 3:13

Ода к радости

Благое распо­ло­жение к труду и плодам его и к так назы­ва­емым малым радо­стям жизни призна­ется настолько важным, что Когелет торо­пится повто­рить это и внушить слушателям:

Есть и пить и насла­ждаться добром во всех трудах своих… Еккл 5:17

Кому это удаётся, кто постиг искус­ство радо­ваться труду, благам жизни — то это дар Божий — награда чело­веку свыше. И мелан­хо­ли­чески добав­ляет вполне в своём еккле­си­а­сти­че­ском духе:

Недолго будут у него в памяти дни жизни его…  Еккл 5:19

Вообще же песнь радости, призывы к ней проры­ва­ются сквозь трагизм, окуты­ва­ющий поэму; забыв об этом, невольно исказим ее содер­жание. В ней человек осознал трагизм своего поло­жения в мире — и пора­зился этому. Опять же хочу подчерк­нуть, человек не племени, не народа или сооб­ще­ства народов, человек в мире! Человек в мире людей.

Тем муже­ственнее звучит ода к радости!

И похвалил я веселье; потому что нет лучшего для чело­века под солнцем, как есть, пить и весе­литься: это сопро­вож­дает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем. Еккл 8:15

Не безза­ботно, а созна­тельно стре­миться к радости — долг и доля наши! И если какой человек не умеет радо­ваться и не желает постиг­нуть это умение, он вызы­вает у Еккле­си­аста презрение и жалость. Вот приме­ча­тельное высказывание:

 Если бы какой человек родил сто детей и прожил многие годы, и еще умно­жи­лись дни жизни его, но душа его не насла­жда­лась бы добром… то я сказал бы: выкидыш счаст­ливее его…Еккл 6:3

Срав­нение далеко не «интел­ли­гентное», прямо скажем, но не коробит вкуса и запо­ми­на­ется. Жалобщик, нытик — выкидыш счаст­ливее его!

Потому что он напрасно пришёл и отошёл во тьму, и его имя покрыто мраком. Еккл 6:4

Он даже не видал и не знал солнца… Еккл 6:5

Солнышку ни разу не улыб­нулся! Бедняга…

В древней еврей­ской лите­ра­туре сходные мотивы находим лишь в неко­торых псалмах (которым также припи­сы­ва­ется большая древ­ность). Нелишне напом­нить, что отно­шение к «веселью» в иных рели­ги­озных системах далеко не поощ­ри­тельное. Как бы заглянув в запре­дельные дали, Когелет запо­ведал: радуйся, чело­вече. Это твоя доля. He зазорно это. Радости и горести пере­ме­ша­лись во временном потоке жизни. Не избег­нуть одних, зачем же прене­бре­гать другими?…

То и другое соделал Бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против Него. Еккл 7:14

…ешь с весе­льем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твоё, когда Бог благо­волит к делам твоим. Еккл 9:7

Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оску­де­вает елей на голове твоей. Еккл 9:8

Какая доброта лучится из глубины веков!..

И, наконец, свод нрав­ствен­ного учения, ярчайшие стра­ницы проповеди:

Слово о страдании

Невольно от мудрого ждём мы речи о горе­ва­ниях наших скорее, нежели чем о радо­стях. Тема стра­дания ключевая в любом нрав­ственном учении. Будда размыш­ления о стра­да­ниях кладёт в основу своего учения. Жизнь полна стра­даний, говорит Просвет­лённый, однако можно осознать их причины и найти путь к их устра­нению (так назы­ва­емые четыре благо­родные истины).

Сето­вание лучше смеха, потому что при печали лица сердце дела­ется лучше. Еккл 7:3

Тут исток его правды: очищение души, возвы­шение помыслов. Еккле­сиаст открыл очисти­тельную силу стра­дания. Он поведал о том в немногих могучих и ёмких афоризмах. По всей веро­ят­ности, чита­тель вспомнит сейчас Досто­ев­ского, который с глубо­чайшим проник­но­ве­нием в психо­логию героев раскрыл идею об очисти­тельной силе стра­дания. Блажен весе­ля­щийся, да не ему дано открыть путь к сердцу ближ­него. Сытый взор осека­ется; довольное сердце молчит. Человек в своём стрем­лении к очищению, к возвы­шению души испы­ты­вает даже потреб­ность в стра­дании. Поэты всегда это чувство­вали живее других. Лермонтов гнева­ется, требует от судьбы: «Я жить хочу! Хочу печали// Любви и счастию назло;// Они мой ум избаловали// И слишком сгла­дили чело». И — Тютчев: «О Господи, дай жгучего страданья// И мерт­вен­ность души моей рассей». Стра­дание разби­вает оцепе­не­лость душевную. Не страдая, чужого горя не постиг­нешь. Твор­че­ство несёт с собой стра­дание, оно пред­ше­ствует вдохновению.

Стра­дания чело­века много­об­разны: утраты, разлуки, одино­че­ство, недуги; боль физи­че­ская и душевная; рефлексия тоже болез­ненна, а чело­веку без этого не обой­тись. Стра­да­нием окра­шены даже радости.

В знаме­нитой сцене «Видение в Гаваоне», в которой описы­ва­ются страхи и сомнения Соло­мона перед восше­ствием на престол, он просит Всевыш­него дать ему «сердце разумное», чтобы править народом «великим сим». Еккле­сиаст делает различие между мудро­стью проро­че­ской и народной, но в данном случае это не важно. Сердце разумное! Стра­дания очищают его: при печали лица сердце дела­ется лучше. Снис­хо­ди­тельнее. Добрее. Отзыв­чивее на печаль ближнего.

Не страдая, можно ли постиг­нуть мудрость? Как бы ни сомне­вался Еккле­сиаст в ценности ее перед ликом Смерти — все же нет для него суще­ства выше, чем  «человек мудрый». И вот он говорит:

Сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых —  в доме веселья. Еккл 7:4

Вид стра­да­ю­щего чело­века, кото­рого спешишь ты утешить в его муках, умяг­чает и твоё сердце: сердце дела­ется лучше. По Еккле­си­асту, испол­нение глав­нейшей библей­ской запо­веди «Возлюби ближ­него своего, как самого себя» затруд­ни­тельно для чело­века, обере­га­ю­щего себя от вида стра­даний, от сочув­ствия чужому горю.

Еккле­сиаст разви­вает настав­ление о мудром в доме плача: еще, дескать, прон­зи­тельнее для сердца твоего поспе­шить в дом, где опла­ки­вают покой­ника. Содрог­нешься, и твой конец такой же будет, и облег­чишь душу от суеты.

 Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира; ибо таков конец всякого чело­века, и живой приложит это к своему сердцу. Еккл 7:2

Жить, осознавая и посто­янно помня, что дни твои сосчи­таны, смерть неиз­бежна и даже память о тебе исчезнет, — нельзя. Стра­дания как бы заме­няют эту память. Осве­жённое ими воспри­ятие действи­тель­ности помо­гает по-иному взгля­нуть на жизнь, обога­щённое нрав­ственное чувство — простить обиды, удер­жать себя от зла. И на многое, что забо­тило и тяго­тило, легко махнуть рукой: суета!

Если приоб­щиться радости необ­хо­димо иной раз волевым усилием, что и реко­мен­дует Еккле­сиаст, то стра­дания врыва­ются в нашу жизнь без спроса. Наро­читое устрем­ление к боли и горести противно Коге­лету; он сторонник простоты жизнен­ного пове­дения, без ухищ­рений и прихотей. Но и прятаться от стра­даний, если это только вообще возможно, — не следует. Нетрудно заме­тить, что такой взгляд весьма далёк от буддий­ского. Человек не может избег­нуть стра­даний. Тяготы и невзгоды, выпа­да­ющие на его долю, должен он превоз­мочь, не ожесточая, а очищая сердце.

Две эти стороны пропо­веди Еккле­си­аста — о радости и о стра­дании — не проти­во­стоят, а допол­няют друг друга. Конечно, не надо забы­вать, что это поэма, а не трактат. Выра­зи­тель­ность и глубина изре­чений помо­гают восста­но­вить нрав­ственное учение в его многообразии.

 Компо­зиция

Как построена поэма компо­зи­ци­онно? Начи­на­ется она мощным аккордом, в котором звучат две напря­женно и грозно окра­шенные темы; в даль­нейшем им пред­стоит свое­об­разно развиться. Брен­ность сущего — и Олам (восчув­ствие Вселенной чело­ве­че­ской душой). Беско­неч­ность движения, повто­ря­е­мость явлений и событий в природе.

Первая же фраза «Суета сует!» — страшное и почти боже­ственно вели­че­ственное клеймо, которым метит Когелет всякий чело­ве­че­ский помысел. И перейдёт это слово во все языки мира.

Суета сует, сказал Еккле­сиаст, суета сует, — всё суета! Еккл 1:2

Однако это итог его духовных поисков. Он поме­щает его вначале, не поза­бо­тив­шись провести чита­теля по лаби­ринту своих исканий. Как это не похоже на правила, кото­рыми руко­вод­ству­ется привычная нам лите­ра­тура! И следом: восходит солнце… заходит солнце… — без всякого пере­хода  (да их и не будет, надо привы­кать) — начи­нает звучать испо­ве­дальная тема «чистого желания». И тема забвения, которой впослед­ствии тоже пред­стоит набрать силу, и прослу­ши­ваться начи­нает едва еще изда­лека доно­ся­щаяся, но душу сдав­ли­ва­ющая тема Смерти. К концу первой главы напря­жение спадает; звучит печальная мелодия.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не оста­нется памяти у тех, которые будут после. Еккл 1:11

Вторая глава. Поверка «чистого желания». Экспе­ри­мент над собою. Деление на главы, разу­ме­ется, условное, о границах кое-где можно бы и поспо­рить. В част­ности, при пере­ходе к третьей главе, где вновь возни­кает тема Олама и даётся гран­ди­озная фреска «Времена».

Этот фраг­мент тяго­теет ко второй главе, где раскры­ва­ется драма чело­ве­че­ской мысли и где вместе с автором мы пере­жи­ваем крушение надежды достиг­нуть духов­ного образа суще­ство­вания. И тут же, как бы нена­долго отстра­нив­шись от этих пере­жи­ваний, поэт набра­сы­вает косми­че­скую фреску: вот фон, на котором разыг­ры­ва­ется драма идей! Человек — частица времён, свиде­тель и работник; он вовлечён в это вечное движение, но и отдалён от него созна­нием, и возвышен, и потому горестный возглас его «Суета!» носит не призем­лённый, а вселен­ский характер.

Всё соделал Он прекрасным в своё время, и вложил мир в сердце их… Еккл 3:11

Олам «хорош вельми», хотя и недо­ступно разуму постиг­нуть его от начала до конца… в чем тоже, быть может, заключён Умысел, потому что мир, лишённый тайны, не был бы уже столь прекрасен. Весе­лись, чело­вече! Ешь с весе­лием хлеб свой!

Познал я, что нет для них ничего лучшего, как весе­литься и делать доброе в жизни своей. Еккл 3:12

Это изре­чение стоит сразу после Олама — как пони­мать такое сосед­ство? Вселенная — и итоговое изре­чение о счастье, которое потом, варьи­руясь, будет повто­ряться, но повторы в этом произ­ве­дении имеют своё маги­че­ское значение, о чем чуть ниже. Громада мира не разда­вила чело­века. Все суета, но жизнь — нет. Музыка звучит жизне­утвер­ждающе… вдруг характер ее резко меня­ется: в поэму ворва­лась тема насилия, несправедливости.

И обра­тился я и увидел всякие угне­тения, какие дела­ются под солнцем: и вот слезы угне­тённых, а утеши­теля у них нет; и в руке угне­та­ющих их — сила, а утеши­теля у них нет. Еккл 4:1

Повтор утеши­теля у них нет, поэти­чески безупречный, подчёр­ки­вает скорбь и безна­дёж­ность, владе­ющие Коге­летом. Тут почти отча­яние… а следом выры­ва­ется стон:

 И ублажил я мёртвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе. Еккл 4:2

…а блаженнее их обоих тот, кто еще  не суще­ствовал, кто не видал злых дел, какие дела­ются под солнцем. Еккл 4:3

Лучше бы и не родиться чело­веку, белого света не видеть… Синко­пи­ро­ванно-резкая пере­мена настро­ения (после «Весе­лись, чело­вече!»). Пере­мена, столк­но­вение проти­во­по­ложных тем, без которых поэзия и музыка мертвы, проти­во­по­лож­ности, без которых и самая жизнь не ставится.

И неза­метно, испод­воль возникнув, все увереннее, подни­ма­ется тема мудрости; ведь строфы в четвертой главе, посвя­щённые дружбе, — тоже о ней: как достойно прожить немногие дни жизни своей… С пятой главы эта важнейшая тема полу­чает полное развитие. Меня­ется и музы­кальный темп; это уже другая часть симфонии: аллегро.

По объёму вторая часть самая большая и зани­мает семь глав (включая один­на­дцатую). Образ рассказ­чика суще­ственно меня­ется. Теперь это не мяту­щийся иска­тель истины, испы­ты­ва­ющий веселье и глупость, не чура­ю­щийся удоволь­ствий жизни, а познавший мудрость учитель. Боль и горести людские глубоко его трогают, он и сам не защищён от стра­даний. Но ему откры­лось место чело­века на земле, пред­на­зна­чение его. Вторая часть и есть Пропо­ведь в Собрании.

В ней ставятся проблемы зла, спра­вед­ли­вости, госу­дар­ствен­ного устройства.

Маги­че­ские повторы

Испо­ве­дальные мотивы и завет о веселии (Ешь с весе­лием…) неод­но­кратно повто­ря­ются. Почему? Это легко объяс­нить, если рассмат­ри­вать компо­зицию как подчи­ня­ю­щуюся законам музы­кальной струк­туры. Но они имеют и свой сугубый смысл — маги­че­ский. Придавая важное значение какому-либо настав­лению, автор повто­ряет его в самых неожи­данных местах, притом варьируя лексику. Этим он доби­ва­ется того, что настав­ление закреп­ля­ется в памяти. В каче­стве примера вспомним запо­ведь о веселии. Она повто­ря­ется несколько раз. Ешь, человек, с весе­лием хлеб свой и пей в радости сердца вино своё!

Наконец, третья часть симфонии — «Смерть Человека».

Скорбная музыка; сильный прон­зи­тельно-печальный и зату­ха­ющий аккорд… Звучит все тише, тише… вдруг доходит до нашего сознания, из какой дали веков донес­лась к нам эта музыка, расска­зывая о стра­стях, иска­ниях, трагедии и успо­ко­ении Человека…

Образы и темы поэмы — не воче­ло­ве­ченные изоб­ра­жения, а вылив­шиеся в звуках чувства. Маги­чески акцен­ти­ро­ванные повторы глав­нейших нази­даний лишь подтвер­ждают перво­на­чально суще­ство­вавший у автора музы­кальный замысел.

Магия неот­де­лима от ритма.

Монтажные стыки

В поэме исполь­зован ориги­нальный приём, без помощи кото­рого, веро­ятно, невоз­можно было бы на небольшой площади уложить столь богатое содер­жание. Я говорю о монтаже. Принято считать, что лите­ра­тура заим­ство­вала его у кино, да и там он изоб­ретён срав­ни­тельно недавно. Стык разно­родных изоб­ра­зи­тельных планов придаёт всему фраг­менту как бы допол­ни­тельный эсте­ти­че­ский смысл, иной раз заранее непред­ска­зу­емый. Однако, как нетрудно убедиться, автору поэмы знаком этот приём. Следу­ющий отрывок убедит нас в этом: он построен на монтажных стыках — резких, жёстких и непри­крытых. Еккле­сиаст чаще прибе­гает к такого рода сопря­же­ниям, нежели к плавным пере­ходам. Как и любой другой отрывок из поэмы, он важен и в содер­жа­тельном отно­шении, и высокопоэтичен.

Если ты увидишь в какой области притес­нение бедному и нару­шение суда и правды, то не удив­ляйся этому: потому что над высоким наблю­дает высший, а над ними еще высший; Еккл 5:7

…превос­ход­ство же страны в целом есть царь, забо­тя­щийся о стране. Еккл 5:8

Кто любит серебро, тот не насы­тится серебром, и кто любит богат­ство, тому нет пользы от того. И это — суета! Еккл 5:9

Умно­жа­ется имуще­ство, умно­жа­ются и потреб­ля­ющие его; и какое благо для владе­ю­щего им: разве только смот­реть своими глазами? Еккл 5:10

Сладок сон трудя­ще­гося, мало ли, много ли он съест; но пресы­щение бога­того не даёт ему уснуть. Еккл 5:11

Есть мучи­тельный недуг, который видел я под солнцем: богат­ство, сбере­га­емое владе­телем его во вред ему. Еккл 5:12

И гибнет богат­ство это от несчастных случаев: родил он сына, и ничего нет в руках у него. Еккл 5:13

Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришёл, и ничего не возьмёт от труда своего, что мог бы он понести в руке своей. Еккл 5:14

И это тяжкий недуг: каким пришёл он, таким и отходит. Какая же польза ему, что он трудился на ветер? Еккл 5:15

А он во все дни свои ел впотьмах, в большом раздра­жении, в огор­чении и досаде. Еккл 5:16

Рассмотрим отрывок. Он содержит:

1) Сентенцию о возмездии притес­ни­телю, нару­ши­телю суда и правды. Однако нака­зание не следует непо­сред­ственно после преступ­ления. Сказано не удив­ляйся и над высоким наблю­дает высший. Как видим, строфа непроста по смыслу и требует осмысления.

2) Вот отличный пример жёст­кого монтажа! — следует никак с преды­дущим отрывком не связанное (или очень уж отда­лённо связанное) утвер­ждение о благе, каким явля­ется для страны забот­ливый царь.

3) Еще один пример жёст­кого монтажа! О вреде среб­ро­любия: никакой связи с преды­дущей строфой!

4) В развитие сказан­ного: чем богаче, тем больше приживал.

5) Сладок сон уста­лого труже­ника, а празд­но­любец и богач не знают покоя. Чудесное изре­чение, ставшее народной мудро­стью во всех языках земли.

6) Мучи­тельный недуг — скупость. Даже честно нажитое богат­ство лишает душев­ного покоя. (А уж коли обманным путём или, того хуже, преступным, не жди от него счастья.)

Однако честно нажитое добро, употреб­лённое для благих дел, обре­тает привле­ка­тель­ность. В той же главе Еккле­сиаст говорит:

 И если какому чело­веку Бог дал богат­ство и имуще­ство и дал ему власть поль­зо­ваться от них и брать свою долю и насла­ждаться от трудов своих, то это дар Божий. Еккл 5:18

Строфа эта имеет продол­жение, очень харак­терное для Екклесиаста:

Недолго будут у него в памяти дни жизни его; поэтому Бог и возна­граж­дает его радо­стью сердца его. Еккл 5:19

7) Нагим пришёл, нагим и поки­нешь сей мир. Еще одно чудесное изре­чение, ставшее народным — всемирно народным. Прихо­ди­лось слышать его множе­ство раз и в бытовой речи, и в романах встре­чать, пере­ве­дённых с разных языков: наверно, не все употреб­ля­ющие его знают, что оно восходит к афоризмам Когелета.

Резкие стыки тема­ти­чески далёких друг от друга фраг­ментов придают допол­ни­тельный эсте­ти­че­ский эффект всей картине.

Афоризмы Еккле­зи­аста

Однако приём монтажа не сработал бы или не дал столь блестящих резуль­татов, если бы грубо сваренные смыс­ловые листы не были испол­нены, как сказано в поэме, «изящных изре­чений». О них сам Еккле­сиаст говорит: Слова мудрых — как иглы и как вбитые гвозди.. Они рассы­паны по тексту, попа­да­ются в выше­при­ве­денных отрывках. Выпишу еще несколько. Афори­стика Еккле­си­аста — тема обширная и непо­чатая. Влияние ее на склад народной мудрости, афори­сти­че­ское мышление, выра­жа­емое в посло­вицах, пого­ворках, лако­ничных поуче­ниях тех народов, куда пришла Библия, — очень велико. Это дар Коге­лета чело­ве­че­ству. Итак, афоризмы Еккле­си­аста. (Неко­торые из них даны в вольном пере­воде, стре­мя­щемся подчерк­нуть сжатость и выпук­лость выра­жений оригинала.)

Не рой яму другому, сам в неё  угодишь. Еккл 10:8

Посло­вица, ставшая народной «во языцех» — едва ли не всех, на каких говорят люди. На Востоке распро­стра­нение получил ее вариант, приве­дённый в той же строфе:

…кто разру­шает ограду, того ужалит змей. Еккл 10:8

Жив человек, жива и надежда. Псу живому лучше, чем мёрт­вому льву. Еккл 9:4

Горба­того не выпря­мишь. (Русская посло­вица

«Горба­того могила исправит»

— аналог.) В той же строфе читаем:

…чего нет, того нельзя считать. Еккл 1:15

Не будь духом твоим поспешен на гнев. Еккл 7:9

Не торо­пись языком твоим. Еккл 5:1

(Держи язык за зубами, — говорят русские.)

Что было, то и будет; и что дела­лось, то и будет делаться. Еккл 1:9

Вариант в 3:15:

Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было…

Правда, здесь следует вели­ко­лепное добавление:

И Бог воззовёт прошедшее.

Стало расхожей истиной, и в обыденной речи то и дело слышишь:

Нет ничего нового под солнцем. Еккл 1:9

Лучше видеть глазами, нежели бродить душою. Еккл 6:9

(Русская посло­вица-аналог «лучше раз увидеть, чем сто раз услышать».)

Нет чело­века правед­ного на земле, который делал бы добро и не грешил бы. Еккл 7:20

(Близка по смыслу русская посло­вица «На каждого мудреца довольно простоты».)

Лучше слушать обли­чения от мудрого, нежели слушать песни глупых. Еккл 7:5

Кто пере­дви­гает камни, тот может надса­дить себя, и кто колет дрова, тот может подверг­нуться опас­ности от них. Еккл 10:9

(«Без труда не вытя­нешь и рыбку из пруда». Но можно понять и по-другому. У армян есть посло­вица: «Не тащи камень, какой тебе не под силу», а русские говорят: «Не по себе дерево не руби» (или: «Не по себе ношу не волоки, надорвёшься»).

Кто наблю­дает ветер, тому не сеять; кто смотрит на облака, тому не жать. Еккл 11:4

(«Не жди у моря погоды»)

…все произошло из праха и все возвра­тится в прах. Еккл 3:20

Одна из главных поэтико-миро­воз­зрен­че­ских уста­новок Еккле­си­аста. Все прах…

С неза­па­мятных времён стал притчей во языцех ниже­сле­ду­ющий афоризм:

Всему своё время, и время всякой вещи под небом… Еккл 3:1

И вся эта восхи­ти­тельная своей арха­ич­но­стью череда времён:

…время любить, и время нена­ви­деть… время войне, и время миру… Еккл 3:8

Мёртвая муха испортит чашу благо­воний. Еккл 10:1

(«Ложка дёгтя испортит бочку мёда».)

Еккле­сиаст углуб­ляет это сравнение:

Так и малая глупость из уст умного чело­века может уронить его честь. Еккл 10:1

Близость пословиц разных народов, разде­лённых временем и языками, — свиде­тель­ство един­ства чело­ве­че­ского рода.

Дни его  — скорби, и труды — беспо­кой­ство. Еккл 2:23

(Тоже часто цитируется.)

Доброе имя лучше дорогой масти. Еккл 7:1

Человек в беду попа­дает, как рыба в невод и птица в силки. Еккл 9:12

(Не ведаешь, где и ждёт беда…)

Спокойное слово мудрого властнее, чем крик власте­лина. Еккл 9:17

И чем бы закон­чить этот неполный список афоризмов? Пожалуй, вот этим:

Слова из уст мудрого — благо­дать, а уста глупого его же самого и погубят. Еккл 10:12

Это уж точно.

Ну и под самый занавес пусть прозвучит несравненная

СУЕТА СУЕТ.

Афоризмы древней Руси

Мудрые поучения, издревле любимые на Руси, — стоит обра­титься к ним особо — насы­щены обра­зами и оборо­тами, почерп­ну­тыми из Священ­ного Писания. Выпишем те из них, что имеют непо­сред­ственное каса­тель­ство к «Еккле­си­асту». Они взяты из сбор­ников: «Пчела», «Менандр», «Изре­чения Исихия и Варнавы», «Поучения Влади­мира Моно­маха» и заме­ча­тель­ного в своём роде «Слова Даниила Заточ­ника». Разу­ме­ется, они далеко не исчер­пы­вают темы; важно пока­зать, сколь раннее и светлое влияние оказала на склад русской народной духов­ности библей­ская поэзия.

Копа­ющий яму под ближним своим — упадёт в неё

(по-старо­сла­вянски: Копаян яму под ближним своим впадеться в ню. Сжатость и энергия древней речи осве­жают воспри­ятие). Выше уже гово­ри­лось, что этот афоризм распро­странён едва ли не во всех «языцех», и это понятно. В сущности, он являет собой пара­фраз глубо­чай­шего библей­ского поучения: «Не делай другому того, что ты не хотел бы, чтобы делали тебе».

Лучше малое имуще­ство, добытое правдой, нежели многое богат­ство — без правды.

(В «Пчеле» находим аналог: «Лучше пища с зельем, с любовью и благо­датью, нежели пред­ложен телец со враждою». — Лучше зеленью (овощами) угоститься в доме друга, нежели теля­тиной в доме врага.)

Не так огонь жжёт тело, как душу разлука с другом.

Не покидай старого друга, ведь новый не будет похож на него.

 (Афоризмы о дружбе, рассы­панные по всем сбор­никам, имеют аналоги в «Еккле­си­асте».)

Муж обли­ча­ющий лучше льстящего.

Кто хочет другими управ­лять, пусть сначала научится владеть собою.

(Иже хощет над инем княжити, да учится первие сам собою в ладети.)

Кроткое слово укро­щает гнев.

Не радуйся, видя других в беде.

Пчела на звон летит, а мудрый на полезные речи спешит.

Мзда глаза слепит судьям (Подарки портят сердце — в «Еккле­си­асте».)

Имя и слава дороже чело­веку, чем красивое лицо. (Доброе имя лучше дорогой масти, — настав­ляет Екклесиаст.)

Хорошая смерть чело­веку лучше дурной жизни.

Чьи одежды светлы, того и речь честна

Притчею говорят книги: не оста­лось камня на камне.

(Тут прямая связь усмат­ри­ва­ется с Еккле­си­а­стовым соби­ра­нием и разбра­сы­ва­нием камней.)

Пшеница пере­мо­лотая чистый хлеб даёт, а человек в печали обре­тает ум зрелый.

К этому еккле­си­а­сти­че­скому мотиву о пользе стра­дания Даниил Заточник даёт суще­ственное дополнение:

Как слово пропа­дает, когда его часто плавят, так и человек, когда много бедствует. Никто ведь не может ни пригорш­нями соль есть, ни в горе разумным быть; всякий человек хитрит и мудрит о чужой беде, а о своей не может смыслить!

Даниил Заточник прибе­гает и к прямому повтору настав­лений из «Еккле­си­аста»:

Очи мудрых желают блага, а глупого — пира в доме. Лучше слушать спор умных, нежели совет глупых.

Длинная речь не хороша, хороша длинная пово­лока.(Пово­лока — шёлковая ткань)

Пере­кли­ка­ется с заметой Когелета:

..состав­лять много книг — конца не будет, и много читать — утоми­тельно для тела. Еккл 2:12

«Выслу­шаем сущность всего, — призы­вает Еккле­сиаст, — бойся Бога и запо­веди Его соблюдай, потому что в этом все для чело­века». Еккл 2:13

Сентенция эта пред­став­ля­ется столь важной Влади­миру Моно­маху, что он повто­ряет ее дважды в своих «Поуче­ниях»: Страх имейте Божий в сердце своём… А вот вам и основа всему: страх Божий имейте превыше всего.

Темные места

В «Еккле­си­асте» есть два фраг­мента, не подда­ю­щиеся досто­вер­ному толко­ванию. Два «темных места», влия­ющих на колорит всей поэмы. В четвертой главе читаем:

Лучше бедный, но умный юноша, нежели старый, но нера­зумный царь, который не умеет прини­мать советы; Еккл 4:13

ибо тот из темницы выйдет на царство, хотя родился в царстве своём бедным. Еккл 4:14

Видел я всех живущих, которые ходят под солнцем, с этим другим юношею, который займёт место того. Еккл 4:15

Не было числа всему народу, который был перед ним, хотя позд­нейшие не пора­ду­ются им. И это — суета и томление духа! Еккл 4:16

По-види­мому, здесь конча­ется «тёмное место» и следу­ющая строфа не имеет к нему отно­шения. Но, может быть, она как раз и венчает этот фраг­мент. Приведу ее хотя бы как пример жёст­кого монтажа, когда стыку­ются два разно­родных отрывка:

Наблюдай за ногою твоею, когда идёшь в дом божий, и будь готов более к слушанию, нежели к жерт­во­при­но­шению; ибо они не думают, что худо делают. Еккл 4:17

Изре­чение о бедном юноше и царе — закон­ченный афоризм; его уместно было бы привести в преды­дущем разделе. Далее следует нечто, трудное для пони­мания. В судьбе юноши из темницы, встав­шего на царство, угады­ва­ется судьба Давида, отца Соло­мона. Кой-кого из друзей скиталь­че­ской юности отца он еще мог застать, но не всех… которые… с этим другим юношею! Непо­нятно. Не было числа им, но участь их неза­видна. Намёк на сподвиж­ников Давида, погибших в междо­усобной борьбе? Возможно. Потому и глухи так намёки: боялся обидеть вете­ранов, дожи­ва­ющих свой век (которым как-никак тоже обязан своим царство­ва­нием)? Возможно. Опять же, возвра­щаясь к старому, скажу, что признание автор­ства Соло­мона позво­ляет как-то расшиф­ро­вать этот фраг­мент, разгля­деть силуэты реальной истории. Гипо­те­ти­че­ский автор IV века до н.э. не предо­став­ляет такой возможности.

Сред­не­ве­ковые коммен­та­торы толкуют эту притчу свое­об­разно-мета­фо­ри­чески. Старый глупый царь — это злое начало в чело­веке, а бедный юноша — добрый помысел. Прене­бре­га­емый всеми юноша — духовная сила и чистота — должен одолеть старого нера­зум­ного царя, то есть плот­скую прихоть и чувственность.

Следует сказать, что, готовя отдельное издание «Еккле­си­аста», мы как бы выры­ваем его из контекста Библии, из того необъ­ят­ного мира, где поэма суще­ствует, зани­мает своё место и с которым тыся­чами нитей связана. Для коммен­та­торов мета­фо­ри­че­ское истол­ко­вание ― один из способов сквоз­ного чтения Библии ― логи­чески необ­хо­димо и оправдано.

Поучение внимать слову в доме молений — тоже афоризм. В целом фраг­мент можно трак­то­вать как тёмное проро­че­ство: некий юноша, бедный, но умный, собрал молодцев и двинул на царя, преклон­ного годами и, веро­ятно, строп­ти­вого харак­тером и к старости поте­ряв­шего способ­ность трезво оцени­вать поли­ти­че­скую обста­новку (не внимал советам). Когда свергнут был царь, чаемого счастья побе­ди­тели не обрели. И потомки не пора­ду­ются им.

Напомню, что в Библии немало «темных» стихов. Они произ­водят необъ­яс­нимо сильное впечат­ление, несмотря на неяс­ность, а порой и невня­тицу, в них заклю­чённую (или же благо­даря ей). Поэты всех веков умели ценить их, чувство­вали красоту и жар этих путаных виршей, обла­да­ющих все же внут­ренней цель­но­стью и пусть не логи­че­ской, но худо­же­ственной связ­но­стью. Пушкин писал о «восточной бессмыс­лице, имеющей своё поэти­че­ское досто­ин­ство». Бессмыс­ли­цами поль­зо­вался Шекспир. Абстрактные «прого­воры» — те же бессмыс­лицы — встре­ча­ются в драма­тургии Чехова. Известна роль «зауми» в поэти­че­ской школе Хлебникова.

В девятой главе находим такую «притчу о неблагодарности»:

Вот еще какую мудрость видел я под солнцем, и она пока­за­лась мне важною: Еккл 9:13

город небольшой, и людей в нем немного; к нему подступил великий царь и обложил его и произвёл против него большие осадные работы; Еккл 9:14

но в нем нашёлся мудрый бедняк, и он спас своею мудро­стью этот город; и однако же никто не вспо­минал об этом бедном чело­веке. Еккл 9:15

И сказал я: мудрость лучше силы, и однако же мудрость бедняка прене­бре­га­ется, и слов его не слушают. Еккл 9:16

Кроется ли за этими словами допод­линный эпизод истории? Направлен ли скрытый здесь намёк к каким-то конкретным людям? Ничего сказать нельзя. Обратим внимание на то, что город спасли не оборо­ни­тельные соору­жения, не «сила», а — мудрость. Мудрость лучше силы. Весьма непо­хоже на мораль неко­торых совре­менных госу­дар­ственных деятелей, пола­га­ю­щихся только на силу! Города не вель­можи убере­гают, а бедняки, не сила спасает, а мудрость.

Иллю­страции Эрнста Неизвестного

---

---