Александр Бирштейн
…Я ОДИНОК,
КАК ПОСЛЕДНИЙ
ГЛАЗ…
У Маяковского была совесть!
В его автобиографии «Я сам» удивила и обрадовала запись:
«Послан за керосином. 5 рублей. В колониальной дали сдачи 14 рублей 50 копеек; 10 рублей – чистый заработок. Совестился. Обошел два раза магазин. …».
Кстати, 10 рублей – это вся месячная пенсия за отца, умершего в 1906 году от заражения крови…
Квартиранты – студенты. Отсюда и увлечение марксизмом.
«…Нет произведение искусства, которым бы я увлекся более, чем «Предисловие» Маркса. …».
И еще цитата.
«…Давид ((Бурлюк. А.Б.) остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: «… Да вы же ж гениальный поэт!». … В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом».
Одесситы редко ошибаются. Не ошибся и Бурлюк.
Знаете, если внимательно, любуясь и радуясь, читать раннего Маяковского, то неизбежны открытия невиданной мощи и красоты. Не верите? Открываю первое же стихотворение из полного собрания. И…
«…а черным ладоням сбежавшихся окон
Раздали горящие желтые карты…».
Ежели кто не понял, то так Маяковский показал, как в вечерних московских окнах вспыхивает свет. И от этого они приобретают цвет и форму…
Вообще, образный строй Маяковского действительно гениален. Ни у кого более не встречал я столько потрясающих по точности и красоте образов, как у него.
«…В ушах оглохших пароходов
Горели серьги якорей…»
Ну, и уже хрестоматийное.
«…А вы
Ноктюрн сыграть
Могли бы
На флейте водосточных труб?».
Больше хрестоматийного не будет. Потому что, и так хватает роскоши!
«…туман, с кровожадным лицом каннибала
жевал невкусных людей…».
Потому что, какая хрестоматийность может быть в поэте, осознавшем, что пробиться суждено только эпатажем. Ну, не нашел он пути другого! Да и окружение… Бурлюк, Крученых…
Отсюда, наверное:
«Я люблю смотреть, как умирают дети. …»
Жуткая строка. Верно? Но эпатажная до ужаса. Что и надо.
Что и надо? Но почему же Маяковский начинает оправдываться, говорить об одиночестве и безысходности?
«…Я одинок, как последний глаз
У идущего к слепым человека».
Я думаю, что эти строки – ключ к настоящему Маяковскому. Потому что он чаще всего и почти всегда… притворялся! Потому что, вопреки многим своим строкам, числил чернь именно чернью. И знал наперед кровавое будущее.
«…А из ночи, кроваво очерченной чернью,
Багровой крови лилась и лилась струя».
Большинство людей, писавших о Маяковском, говорили о нем, как о задиристом, громогласном, наглом победителе.
А Катаев, кажется, один Катаев увидел в Маяковском несчастного, одинокого, постоянно страдающего простудой человека. И, при этом, бесцеремонного и бестактного. Правда, сдаётся мне, Катаев отнюдь не симпатизировал Маяковскому.
Так кому верить?
Я склонен верить Катаеву, который и не врал-то никогда. Просто, его правда была настолько шокирующей, что ее принимали за вымысел.
Кстати. Одним из самых «техничных» поэтов я считал Кирсанова. А сегодня обратил внимание на эти строки:
«Листочки.
После строчек лис –
точки».
Каково! И это опять-таки Маяковский!
Ох…
Как трудно писать о нем. О поэте, который знал, знал, что будет «заневолен». Что связан будет «веревками грязных дорог». И не уйти. Потому что… некуда. Потому что, звезда зажжена. И это нужно, пока, но, прежде всего, самой звезде. А еще… Еще надо, ну, просто необходимо:
«…нежность
из памяти
вырвать с корнями,
головы скрутить орущим нервам…».
Попытался… Удалось?
«Вот – я,
весь
боль и ушиб.
Вам завещаю я сад фруктовый
моей великой души»
Боль и ушиб… М-да-аа… Не удалось. А тут еще и любовь «тяжкая, как гиря». Трудно… И пошла, покатилась банальщина.
«…. Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем…».
Да-а, угораздило его. Распущенная дама и он. Любит, любит ведь. А она… Думаю, она никогда его не любила. Увлечена была какое-то время? Да! Понимала, что при ней состоит великий поэт? Да! И не отпускала его. Всеми силами. И своими, и той организации, в которой они с мужем служили.
Ой, предвижу обиды и высказывания типа, что ничегошеньки я не смыслю ни в поэзии, ни в любви. Думаете, спорить стану? Ничуть. Каждый сам себе адиёт. И я тоже.
Только, влюбившись, Маяковский стал писать вычурней и хуже. Спешил?
А тут еще и революция. Жестокая, кровавая. Нет, не праздник. Ох, не праздник. Но и страшно, и радостно. Только…
Только нет времени разбираться!
«…Сегодня пересматривается миров основа.
Сегодня
до последней пуговицы в одежде
жизнь переделаем снова».
Ага. Разогнался! И пошли агитки…
А, вот забавное. Мне нравится. Хотя… И это не стихи!
«…Горланит
по этой Америке самой
стоязыкий
народ оголтец.
Уж если
Одесса – Одесса-мама,
то Нью-Йорк –
Одесса-отец».
А ведь написано почти сто лет назад. Предвидел… Все предвидел…
А Маяковский пишет и пишет то, что надобно. Власти! И, кажется, считает это большой поэзией. Такой себе гений на кремлевской зарплате.
«…Окна разинув,
стоят магазины…».
Здорово!
И еще лучше:
«…Бьем грошом!
Очень хорошо!…».
Бьют грошом, давят налогом нэпмана, человека, поверившего власти, бросившего все свои сбережения, таланты, время и умение на то, чтоб вывести страну из страшной ямы, куда она попала благодаря большевикам. Страна накормлена, промышленность запущена. «Мавр сделал свое дело…». И теперь мавра уничтожают. А Маяковский радуется.
А я листаю, листаю том, другой, третий и все думаю:
– Неужели Маяковский закончился в 1917 году? Не может быть! Ведь будут еще куски из «Облака в штанах». Где «в терновом венке революций грядет…» нет, не Бог, а шестнадцатый год. Смотри-ка, всего на пару месяцев ошибся. И что по душе: не «в алом венчике из роз», а именно «в терновом венке…».
Ой, и еще:
«на небе, красный, как марсельеза,
Вздрагивал, околевая, закат…».
Ведь напишет же он потом, в самом конце:
«Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю разломавши
так рвут загадав и пускают по маю
венчики встречных ромашек…».
Но это действительно будет в самом конце трагедии.
