Россия, Америка и Англия Маши Слоним

Иван Толстой: В англий­ской глуши, в двух с поло­виной часах езды от Лондона, мы бесе­дуем с журна­ли­стом, поли­то­логом, чело­веком, живущим в тиши и в гармонии с миро­зда­нием. Сегодня – беседа вторая: англий­ская бабушка (жена дедушки-мини­стра Максима Литви­нова), мать (худож­ница и пере­вод­чица), Анна Ахма­това, Иосиф Брод­ский, дружба с семьей Солже­ни­цыных, изда­тель­ство «Ардис» в Мичи­гане, случайное открытие прозаика Саши Соко­лова, работа на Би-би-си – и Back in the USSR.
Маша Слоним: Моя сестра Вера была замужем за Вале­рием Чалидзе, сорат­ником Саха­рова, они изда­вали первый журнал «Коми­тета по правам чело­века». А его пригла­сили в 1973 году читать лекции в Колум­бий­ский универ­ситет, он физик был. И мы все гово­рили: «Понятно, что они хотят от тебя изба­виться». Вера очень не хотела уезжать. И они себя обма­ны­вали, что мы вернемся. На трид­цать дней была виза. На четыр­на­дцатый день их пребы­вания в Нью-Йорке к ним пришли в гости­ницу люди из посоль­ства и зачи­тали им указ Верхов­ного Совета СССР о лишении его граж­дан­ства. А Вера, как жена декаб­риста, оста­лась с ним. И они пригла­сили меня как воссо­еди­нение семьи. К тому времени я нашла жену своему первому мужу, отцу Антона, и он уехал в Кали­форнию с ней. Поняла, что это вариант для него. Я пыта­лась Антона туда отпра­вить, чтобы он пови­дался с отцом – и через ОВИР, и одного, и без меня, и все вари­анты пред­ла­гала овировцам, а они гово­рили: «Нет, мы не можем позво­лить, чтобы вы разру­шили новую амери­кан­скую семью».
Иван Толстой: Гума­нисты! С двойным закрутом!
мама очень боялась, что меня арестуют, лишат роди­тель­ских прав
Маша Слоним: А к тому времени, там же круг сжима­ется, вначале ты на дальних подступах, на подхвате, кому-то собрать посылку, что-то пере­пе­ча­тать, а потом – глядь, вокруг тебя всех поаре­сто­вы­вали и ты оказы­ва­ешься почти в эпицентре. От тебя уже очень много зависит, если ты уже завязан, связан, у тебя поло­вина друзей сидит, надо соби­рать посылки. Поса­дили Супер­фина, я ездила и в Орел, и потом в Пермь. И оказы­ва­ешься на переднем плане, хотя совер­шенно не было у меня ника­кого желания быть на переднем плане, и мама очень хотела от меня изба­виться, вытолк­нуть меня, потому что очень боялась, что меня арестуют, лишат роди­тель­ских прав. Она пошла за анке­тами в ОВИР, чтобы я подала. А Валера с Верой пригла­сили меня на воссо­еди­нение семьи. А в это время детант – мир, дружба, жвачка, Никсон – Киссин­джер. И я была в списке Киссин­джера. Валера Чалидзе как-то меня протолкнул, у него были связи в Вашинг­тоне, и нам с Антоном дали визу буквально за дико­винный срок, за два месяца, на совет­ский паспорт, на ПМЖ. А там была такая ситу­ация, что амери­канцы, по каким-то законам, не давали насто­ящие имми­гра­ци­онные визы на терри­тории стран соцла­геря, они давали фиктивно для совет­ских, а насто­ящие имми­гра­ци­онные визы дава­лись в Риме, где все это оформ­ля­лось уже как следует.
Иван Толстой: Ах, вот почему третья волна из Вены попа­дала в Рим!
Маша Слоним: Да, те, кто в Америку, тот в Рим, а те, кто в Израиль, из Вены сразу туда.
Я курила ужасно сильно, а там нужно было еще в Москве сделать рентген легких, потому что с тубер­ку­лезом никого не брали, и на Вассер­мана, но это меня меньше волно­вало. А легкие меня волно­вали, потому что к тому времени у меня уже был хороший стаж. И вообще, глупо на этом засы­паться. И я попро­сила моего друга врача найти мне рентген чистый женщины 28 лет, на всякий случай. Он мне нашел, но говорит: «Я тебя умоляю как врач, на всякий случай пойди к врачу и сделай рентген». «Конечно, конечно!» Приез­жаем мы в Рим, а там все по новой – и рентген делают амери­канцы, и Вассер­мана берут амери­канцы, и никакой подставы нет. Очень все хорошо закон­чи­лось, но там мы проси­дели месяц или два. Прекрасно провели время. Я там с Люсей Торн позна­ко­ми­лась. Рим – первая загра­ница в жизни, денег мало, но мы гуляли пешком с Антоном. Потря­сающе было!
прямо под Римом поля с овеч­ками! Вот это больше всего меня тронуло вначале
Иван Толстой: А полет был Москва – Рим?
Маша Слоним: Да. Когда я увидела по дороге из аэро­порта «Фьюми­чино» поля с овеч­ками, я запла­кала! Как же так? Вот прямо под Римом поля с овеч­ками! Вот это больше всего меня тронуло вначале. Рим – первая загра­ница. Кроме Риги и Таллина, ничего не было заграничного.
Иван Толстой: Дальше не пойдём. Давайте сделаем шаг назад. Расска­жите о вашей маме.
Маша Слоним: Я напи­сала эссе про маму и готов­люсь напи­сать книгу. Меня просил Нико­ла­евич, потому что я для него, для «Сноба» писала это эссе. Мама была удиви­тельным чело­веком. Еще мне лет десять было, а может, меньше, но я всегда думала: как мне повезло родиться в Совет­ском Союзе, как мне повезло родиться в Москве, столице Совет­ского Союза, как мне повезло родиться в такой семье, как моя, и у такой мамы, как моя, потому что такого больше не бывает. Она удиви­тельный человек, о ней Чуков­ский заме­ча­тельно писал в днев­никах. В общем-то, она всю жизнь хотела быть худож­ником, но прихо­ди­лось ей зара­ба­ты­вать пере­во­дами, хотя она тоже это любила. Но стра­стью ее была живо­пись, она дружила с Фальком, с Татлиным, хотя он был гораздо старше. Она пози­ро­вала Татлину, у нее даже в деви­чьей комнате висело крыло какое-то, которое он ей сделал. Чуков­ский написал: «Ты, пожалуй, самый возвы­шенный человек, кото­рого я встречал в жизни». А при этом она какая-то призем­ленная, любящая, нежная и умная.

Татьяна Литви­нова

Иван Толстой: Что самое инте­ресное из того, что она пере­вела с английского?
Маша Слоним: Она пере­вела «Роксану» Дефо, «Векфильд­ского священ­ника», сборник рассказов Чивера, очень любила его. Джека Лондона рассказы. Они еще с бабушкой пере­во­дили русскую клас­сику на англий­ский для изда­тель­ства «Прогресс».
Иван Толстой: А что, помните?
Маша Слоним: Пушкина прозу, Досто­ев­ского рассказы, рассказы Чехова. Изда­тель­ство «Прогресс» довольно много этим зани­ма­лось. Тут уже бабушка была капи­таном, а мама – по русскому языку. Бабушка читала запоем уже потом русскую лите­ра­туру, она любила ее, поэзию особенно. Но на Солже­ни­цыне она слома­лась. Я помню, она сказала: «Я не понимаю этого». Тяжело ей было. Или возраст. У мамы было и чувство языка, и лите­ра­туры, и вкус, и благо­род­ство. Она была ужасно благо­родная и само­от­вер­женная. Един­ственное, что ее держало на плаву, – это мы, ответ­ствен­ность за нас. Но если бы она пошла в разнос, то дисси­дент­ству полно­стью отда­лась бы. Хотя она и так много делала. Особенно, когда мы с Верой уехали. Вера уехала в 1972-м с Чалидзе, потом я. Папа к тому времени умер, ее уже ничто не держало, и ей стало свободнее. Она много делала всякого, помо­гала маме Володи Буков­ского. Она ужасно трепетная, умная, нежная и талант­ливая безумно.

Татьяна Литви­нова

Иван Толстой: Она уехала в Англию когда? Да, надо сказать про бабушку, которая сперва уехала в Англию. Как бабушка отпро­си­лась в Англию?
Маша Слоним: Бабушка отпра­ви­лась в первый раз в 60-м году. Напи­сала трога­тельное письмо Хрущеву, что хочу пови­дать своих сестер. У нее три сестры было. У нас огромное коли­че­ство родствен­ников, я с ними, к сожа­лению, не поддер­живаю сейчас связь. И Хрущев ее отпу­стил. Это 1960 год. Она год здесь прожила, просто в счастье, и верну­лась, потому что мы все залож­ники были, ей было страшно. Конечно, она бы оста­лась. Она нас обожала: и внуков, и маму, и сына Мишу.
Иван Толстой: 40 лет она не была – с 1920-го по 1960-й?
Маша Слоним: Да. Я не знаю, может, и были какие-то поездки, они же с дедушкой довольно много путе­ше­ство­вали. Но, нет, когда они в Америке были, они в Англию не заез­жали, но, по-моему, они заез­жали, когда он ездил по Европе. Она год прожила счаст­ливо – по письмам, по всему – она вдруг оказа­лась у себя. Ей же было одиноко там, в Союзе. Если бы не мы, то это все-таки было совер­шенно враж­дебное окру­жение. Не то что враж­дебное, а тяжелое. Я расскажу историю, как она чуть не села, как ее чуть не аресто­вали. В 1936 году она увле­ка­лась Basic English. Это довольно четкая и жесткая система англий­ского – как изучать или учить англий­ский с огра­ни­ченным набором средств. Все правильно, но у тебя огра­ни­ченные слова и конструкции. Это как конструктор: ты всегда мог грамотно изъяс­ниться на англий­ском, но это не было богатым лите­ра­турным языком. Но это очень хороший метод для обучения. И ей пред­ло­жили препо­да­вать этот Basic English в Екате­рин­бурге. Ей надо было уехать из Москвы, потому что у дедушки был роман. Будучи мудрой женщиной, она решила устра­ниться и пере­ждать. Об аресте тогда никто не думал, хотя все это могло случиться в любой момент – англи­чанка, жена замнар­кома или наркома.
Она уехала и стала там препо­да­вать. С кем-то даже дружила. Она всегда выис­ки­вала людей, с кем можно было по-английски пого­во­рить, книж­ками обме­няться, обсу­дить что-то. И вот там был амери­кан­ский инженер или архи­тектор с русской женой. Тогда пригла­шали иностранных специ­а­ли­стов. Он там что-то строил. По фамилии Грин­берг. И она в какой-то момент, это уже 1936 год, решила пере­дать через него между­на­родной прессе письмо с преду­пре­жде­нием, что если они узнают, что с ней что-то случи­лось, что она типа умерла или погибла – не верьте, потому что я люблю жизнь, я люблю своих детей, я люблю своих собак, я люблю Сент-Джеймс-парк, лебедей, которые там живут. Этот Грин­берг, под влия­нием жены, наверное, быст­ренько это письмо передал не иностранным журна­ли­стам, а в УКГБ Сверд­лов­ской области вместе с доносом, что у нас бывает госпожа Литви­нова, ведет анти­со­вет­ские разго­воры о том, что аресто­вы­вают лучших. У меня есть гэбэшный перевод этого письма на русский, и его доноса тоже. Бабушка ничего не знает, но явно чувствует, что что-то нави­сает, судя по письму.
И потом они возвра­ща­ется оттуда назад в Москву. Сталин получил письмо и донос – жена наркома ведет анти­пра­ви­тель­ственные, анти­со­вет­ские разго­воры с амери­канцем в Сверд­ловске! И якобы, тут мы уже не знаем (пере­воды из архива у меня есть), а тут уже разговор, который мне пере­да­вала мама, что встре­чает Сталин дедушку в кори­дорах, пока­зы­вает оригинал письма и говорит: «Что будем делать с этим?» Дедушка прогля­ды­вает это письмо и говорит: «Разо­рвем». И Сталин будто бы его рвет. В общем, оригинал не сохра­нился в архивах, сохра­нился безумный гэбэшный перевод. Я пыта­лась какие-то вещи восста­но­вить, пере­вести назад, но это невоз­можно. Конец письма просто убойный по идио­тизму и абсурд­ности, я даже не могу понять, что там было напи­сано. И несколько страниц доносов.
Иван Толстой: Амери­канец на англи­чанку в Сверд­ловске пишет донос в НКВД!
Маша Слоним: Так бабушку не аресто­вали, а ведь могли бы, так было просто, особенно с такими уликами.
Иван Толстой: Итак, в 1960 году она съез­дила на год.
Маша Слоним: Верну­лась с какими-то протря­са­ю­щими подар­ками. Мне – брюки клет­чатые. Шотланд­ская клетка темно зеле­ного цвета. Я в них на лошади ездила, обожала их, протерла до дыр, делала заплатки. А Вере – розовые джинсы. В Веру просто бросали камни на улице, а ей было 12–13 лет.
Иван Толстой: За цвет?
Маша Слоним: За цвет, за джинсы. А я в этих брюках ходила. И фрукты! Привезла спелый киви, пока­зала, как его едят: разре­зала и ложечкой, как яйцо. Для нас это было откро­ве­нием. А я мечтала (тогда было хиппи-движение) и думала: вот бы мне с ней поехать туда в это время! Но это было исклю­чено. И потом она жила этими воспо­ми­на­ниями. Конечно, она с сест­рами пови­да­лась, а в 1972 году она Бреж­неву напи­сала тоже очень трога­тельное письмо, типа отпу­стите меня умирать на родину. И он ее выпустил.
в 1972 году она Бреж­неву напи­сала тоже очень трога­тельное письмо, типа отпу­стите меня умирать на родину. И он ее выпустил
Иван Толстой: И сколько она прожила?
Маша Слоним: До 1978-го. Я прие­хала и с ней жила в Брай­тоне. Она прие­хала без всего, какие-то книжки привезла, у нее какой-то чемо­данчик был, наверное, без денег факти­чески. Наверное, что-то ей поме­няли. Тогда же меняли доллар за 90 копеек. Литвинов был здесь изве­стен еще по войне, все-таки он выступал в Лиге Наций, опре­де­ление агрес­сора, что мир неделим, – это его форму­ли­ровки. И во время войны его послали, чтобы он давил на Рузвельта, чтобы тот открыл второй фронт. Так что он довольно известной здесь лично­стью был. И когда прие­хала бабушка, ее стали пригла­шать на Би-би-си, им инте­ресно было послу­шать ее речь, которая была не испор­чена, сохра­ни­лась прак­ти­чески с начала века. И узнал про это комму­нист Маршалл, он был богат, у него был дом в Брай­тоне на набе­режной, и он ей дал бесплатно квар­тиру в полное поль­зо­вание. Она жила там до смерти. Хорошо ей там было, потому что она оказа­лась опять в своей среде. Вокруг какие-то люди были, поклон­ники ее любили, потом мы уже стали появляться.
Я прие­хала в 1974 году, провела две недели с ней. Это она меня заста­вила подать на Би-би-си, она очень хотела, чтобы я здесь жила, но, поскольку у меня было направ­ление в Америку на ПМЖ, я не могла здесь заце­питься и жить. Она подру­жи­лась с Анато­лием Макси­мо­вичем Гольд­бергом, и он ей дал, по-моему, анкеты для меня, устроил собе­се­до­вание, я сдала тест и улетела в Америку, а через девять месяцев прислали контракт – и я оказа­лась здесь. Бабушка была очень довольна, я к ней ездила регу­лярно, мы чудно прово­дили время.
Иван Толстой: И еще я не спросил вас о вашем муже, об отце Антона.
Маша Слоним: Гриша Фрейдин тоже этой из той компании, с Маяковки. Такой был мальчик умный, блестящий, кото­рого никак не брали в универ­ситет, он прова­лился пару раз, крутился с поэтами. Мои роди­тели позна­ко­ми­лись с ним, до того как я позна­ко­ми­лась. Гришка кибер­не­тикой хотел зани­маться, матлинг­ви­стикой, но что-то не полу­ча­лось, прова­ли­вался. То ли потому что еврей, то ли нерв­ничал. Валили его. Когда я с ним позна­ко­ми­лась, папа опять насто­ро­жился. Как-то совер­шенно не то имелось в виду, не для того они позна­ко­ми­лись с этой моло­дежью, чтобы я с ними гуляла. А к тому времени Гришу бросила девушка. Мы в моло­дости думаем, что мы боги, и что если не я, то он просто наложит руки на себя. Поэтому я поняла, что мне придется его спасать. Вот так полу­чи­лось. Родился Антон. Потом довольно быстро мы разбе­жа­лись, но оста­ва­лись друзьями. Слишком молодые были, когда поже­ни­лись, мне только двадцать испол­ни­лось, когда Антон родился, и Гришка ужасно грустил, когда мы разошлись.
Ко мне приез­жали к тому времени какие-то аспи­ранты, с кем-то позна­ко­мишься, а потом твой адрес дают в Москве. Прие­хала Вики, а Гришка где-то пьян­ствовал, и я вдруг понимаю, что это она, которая для Гришки просто необ­хо­дима. И я ему звоню: «Гриша, возвра­щайся, я тебя позна­комлю с твоей судьбой». Он в Ленин­град поехал с какой-то фран­цу­женкой. Он вернулся, они позна­ко­ми­лись, и он уехал довольно быстро: они поже­ни­лись, и его отпу­стили. Я помню, мама моя угова­ри­вала его роди­телей дать ему разре­шение, тогда еще надо было, чтобы роди­тели давали разре­шение, они как бы ижди­венцы были, что не претен­дуют на то, чтобы он оста­вался. Он экстерном, за два года, закончил Беркли. Сейчас он на пенсию ушел, но продол­жает писать, препо­да­вать в Стэн­форде, он специ­а­лист по Бабелю, Мандельштаму.
Иван Толстой: Первые два часа интервью с ним я записал в Стэн­форде, но с тех пор прошло шест­на­дцать лет.
Маша Слоним: Так вы не знаете глав­ного. Он со студен­тами танцует хип-хоп! У меня есть фото­графии, где он с нашей внучкой танцует хип-хоп. Ему врачи сказали, что если он не поху­деет, у него будет диабет, и он стал узна­вать, как бы ему поху­деть весело, и узнал, что студенты танцуют хип-хоп. Мы дружим. Когда у меня был обыск в москов­ской в квар­тире… У меня уже хорошо друзья все почи­стили, пока я была в Прибал­тике, потому что аресто­вали Гарика Супер­фина, а у меня он время от времени жил, и наши имена были связаны, и все поняли, что у меня обыск будет. Друзья почи­стили все, но оста­вили какие-то письма личные. И когда нашли от Гриши письма: «Машка, милая…», «Дорогая Машка…» – они очень удив­ля­лись. И утвер­ждали, что у нас был фиктивный развод: «Почему у вас такие отно­шения?» – «Потому что мы друзья». Им трудно это понять.
«Почему у вас такие отно­шения?» – «Потому что мы друзья». Им трудно это понять
Иван Толстой: Пере­да­вайте привет. Интервью так и не расшиф­ро­вано, не пущено никуда, потому что мы расста­лись на том, что мы должны продол­жить. Мне нужно было улетать, ему уходить, и он мне сказал: «Я обычно об этом всем не расска­зываю, а тут меня заце­пило и даже понра­ви­лось. Мы с вами продолжим». И на этом мы пока закон­чили. Но мне снова нужно в Стэн­форд, так что мы продолжим.
Хорошо, мы пере­ехали через границу, у нас 1974 год, октябрь. Как скла­ды­ва­лась ваша жизнь в эмиграции пона­чалу, до того как вы посту­пили на Би-би-си? Сколько вы в Нью-Йорке пробыли?
Маша Слоним: В Нью-Йорке я не так долго пробыла, потому что в Нью-Йорке я вообще не знала, что я делаю.
Иван Толстой: А что вы делали?
Маша Слоним: Я прие­хала, мать-одиночка, Гришка был в Кали­форнии, он нам присылал деньги какие-то, но что мне дальше делать – никаких планов не было. Были друзья и знакомые, была чудесная совер­шенно Хана Кайзер, мама Боба Кайзера, шефа бюро «Вашингтон Пост». Очень теплая семья.
Иван Толстой: По-моему, его Буков­ский упоминает.
Маша Слоним: Он писал книги. Она ужасно милая, домашняя такая, семейная, и она все пыта­лась меня выдать замуж, все хотела пристроить меня куда-нибудь. Вначале – продавцом в ювелирный магазин. Я говорю: «Слушай, Хана, ну посмотри на мои руки, на мои ногти, какой ювелирный магазин?» – «Тогда в изда­тель­ство – туда приходят богатые писа­тели». – «Нет, Хана, не получится».
Тогда меня повезли в Вашингтон, это уже другие друзья, Джеф Шефтер такой был в Москве, шеф бюро «Тайм Мэгазин», знако­миться. Там был помощник Киссин­джера, и я должна была выйти за этого помощ­ника Киссин­джера. Молодой парень такой был, в общем, не мой тип совсем. И я не очень флир­то­вала с ними, это был такой обед званый, а он такой выскочка, способный еврей­ский мальчик был. Я поняла: нет, это не мое. А может, он тоже понял, что это не его. И вот возвра­щаюсь в Нью-Йорк, нам дали пожить в какой-то квар­тире в Гринвич-Вилладж, и встречаю я Иосифа. До этого, по-моему, мы с ним встре­ча­лись в Нью-Йорке. Он говорит: «Старуха, ты что соби­ра­ешься делать?» – «Понятия не имею. Просто не знаю». – «Так, старуха, ты в маразме», – сказал он и купил нам с Антоном билет в Детройт к Профферам.
Иван Толстой: Это сколько времени после приезда в Нью-Йорк?
Маша Слоним: Несколько месяцев.
Иван Толстой: 1975 год.
Маша Слоним: Я уже подала на Би-би-си, сдала тесты и как бы в ожидании каком-то. Но ожидание-таки продли­лось девять месяцев. А Эллендея Проффер мне потом расска­зы­вала, и она это тоже в книжке пишет своей, что их он не спросил, хотят ли они меня с ребенком, просто купил билеты и проводил. Мы прибыли туда. Я ничего не умею, даже печа­тать не научи­лась с этим самиз­датом, потому что у меня всегда Наташа Горба­нев­ская печа­тала. Эллендея говорит: «И что с тобой делать?» Антона, понятно, отправ­ляем в школу. Он англий­ского не знал, кроме пары слов, так как две недели в Брай­тоне мы с ним провели, и бабушка отпра­вила его в школу там на две недели, немножко он там подхватил. Антон – в школу с маль­чи­ками. У них там маль­чики были, такой огромный дом, бывший Country Club. Один этаж дети зани­мали, другой – взрослые, у меня светелка была такая, мансарда чудесная, отдельная квар­тира, а в полу­под­вале была наша типо­графия. Эллендея усадила меня за композер, заклеила все клавиши, дала книжку «Упраж­нения для пальцев», за три дня я научи­лась вслепую печа­тать десятью паль­цами и села набирать.

Слева направо: Иосиф Брод­ский, Эллендея Проффер, Маша Слоним, Василий Аксенов. Энн Арбор, 1975

Иван Толстой: Что вы первое набрали?
Маша Слоним: «Хранить вечно» Копе­лева. Это позор всей моей жизни, но я разде­лила этот позор с Бродским.
Иван Толстой: С офицером на обложке?
Маша Слоним: Да. Я одно­вре­менно ее редак­ти­ро­вала, потому что он был очень много­словен, скучно и долго описывал каждого персо­нажа, и я пере­дала на правах родствен­ника через кого-то (потому что Паша был женат на его дочке Майе Копе­левой, она же в ссылку за ним поехала, у них дочка Ларка роди­лась), что я буду править. «Правь, правь, хорошо». Редактор-то, конечно, хорошо, но корректор тоже должен быть. Я в первый раз наби­рала, я держала коррек­туру, и потом Иосиф делал коррек­туру после меня. Сколько же ляпов, сколько же опечаток – стыдно смот­реть на эту книжку. Но это была моя первая работа. Они мне платили даже, не бесплатно было. Они чудесно жили, они прелестные – и Карл, и Эллендея. Прекрасно было.
Иван Толстой: Сколько вы прожили там?
Маша Слоним: Вот пока я не полу­чила пригла­шение – девять месяцев. И уже почув­ство­вала, что могу жить вечно там. У меня был роман с Эллен­де­иным братом Биллом, прелестный был, моложе меня, и вообще, я почув­ство­вала, что Америка действи­тельно такая, в ней легко раство­риться, ничего не стоит. Все было хорошо, а потом думаю: да, так скла­ды­ва­ется судьба, теперь поедем в Англию. Антоша пошел в школу, я начала рабо­тать на Би-би-си. В первый раз я начала рабо­тать всерьез. У Проф­феров совер­шенно другой график был, это была не служба.
Иван Толстой: Сколько еще одно­вре­менно с вами в те месяцы было в «Ардисе»?
Маша Слоним: Никого из мне запом­нив­шихся. Иосиф приезжал.
Иван Толстой: Лосева еще не было?
Маша Слоним: Нет. Но я открыла Сашу Соко­лова. Потому что пришла по почте руко­пись, какой-то дико слепой экзем­пляр, из Испании, кажется, и Эллендея говорит: «Маша, почитай, потому что мы не можем». И я стала им вслух читать «Школу для дураков», начала ее наби­рать. Кто этот Саша Соколов был – никто не знал, загадка. По-моему, даже без обрат­ного адреса была руко­пись. Я начала наби­рать, а тут приходит пригла­шение на Би-би-си – и я, недо­на­брав, полетела.
Иван Толстой: У него же обратный адрес вообще указан на первом издании – «Живет в Венском лесу».
Маша Слоним: А на конверте вообще очень странно было, я помню.
Иван Толстой: А кому пришло в голову послать это Набокову?
Маша Слоним: Карлу.
Иван Толстой: То есть, по суще­ству, не прочти вы, не окажись вы в тот момент, русская лите­ра­тура могла бы…
Маша Слоним: Может быть, они попро­сили бы Иосифа. Но Иосиф же очень был ревнивый к чужим талантам. Так что, может быть, он и не сказал бы, что это гени­ально. А я ни на что не претен­до­вала, мне просто пока­за­лось, что это так свежо и так потрясающе.
Иван Толстой: Особенно первая книга.
Маша Слоним: Да. Так что я горжусь этим.
Иван Толстой: А еще кого-нибудь вы заме­тили, открыли в «Ардисе» или поре­ко­мен­до­вали сами кого-нибудь, пред­ло­жили Профферам?
Маша Слоним: Нет, я не знала никого.
Иван Толстой: А какая книжка прохо­дила у них изда­тель­ский процесс, когда вы у них были в эти месяцы?
Маша Слоним: Журнал «Глагол», три номера вышло, Брод­ский – «Часть речи» и «Конец прекрасной эпохи».
Иван Толстой: Книжка вышла в 1977-м, а почему он пять лет раскачивался?
Маша Слоним: Не знаю. В общем, это было чудесное время. Я поняла, что я стала наго­нять ту моло­дость, которой у меня не было. Западную, амери­кан­скую. Все мои друзья, мне было 28, а им было по 20, и я подхва­тила то, чего была лишена. Един­ственное, что они все курили травку, а совер­шенно это было не мое, я не умела, мне каза­лось, что это такое: прихо­дишь на вече­ринки – и каждый в своем коконе. Я стала виски прино­сить с собой. Зачем мне травка? Я тоже хотела участ­во­вать. Вот это было немножко странно. Я дружила с сестрой Эллендеи Лиз, она погибла потом, пила очень сильно. Мы весело с ней в Детройт ездили.
Иван Толстой: А как вы позна­ко­ми­лись с Бродским?
Маша Слоним: Папа делал портрет Анны Андре­евны Ахма­товой, она к нам прихо­дила в гости читать стихи свои свежие. Она сидела у него в мастер­ской, пози­ро­вала, один раз чуть не запер­лась в уборной, у нас был плохой замочек, мы очень волно­ва­лись. По-моему, она читала «Полночные стихи». А у нас была такса, и он, когда видел, что какие-то важные гости, он садился на папину кровать, на диван садился и начинал громко требо­вать внимания. И, чтобы это дело предот­вра­тить, поса­дили меня с сахар­ницей. И он только открывал рот, я вкла­ды­вала в открытую пасть кусочки сахара. Поэтому я ничего не помню из стихов совсем. Но потом, это расска­зывал уже Иосиф, что прие­хала она в Ленин­град и сказала: «Иосиф, поез­жайте к Литви­новым, там есть дочка Маша, и жени­тесь на ней или влюби­тесь в нее». Он приехал не для этого, а просто к роди­телям моим, они очень подру­жи­лись. Папа очень любил поэзию, знал «Евгения Онегина» наизусть, от начала до конца, чем нас смущал, мы не могли это выучить. Он «Мертвые души» мог от начала до конца цити­ро­вать. И мы подружились.
Иван Толстой: Какой это был год?
Маша Слоним: Антону было года три. 1969-й, наверное.
Иван Толстой: И он свои стихи читал и привозил? У вас были уже стихи того времени на руках?
Маша Слоним: Да, конечно, стихи были, сборники.
Иван Толстой: А его первую книжку вы тогда уже видели – вашинг­тон­скую, серенькую, сталь­ного цвета?
Маша Слоним: По-моему, видела.
Иван Толстой: «Стихо­тво­рения и поэмы», которая без его спроса была издана.
Маша Слоним: Да, по-моему, мама тоже прино­сила из посоль­ства. Но могу ошибаться. Тамиздат, то, что выхо­дило инте­рес­ного, у нас появлялось.
Иван Толстой: А с Солже­ни­цыным вы позна­ко­ми­лись еще в Москве?
Маша Слоним: Да, потому что Наташа была подругой моего близ­кого друга Вадима Бори­сова, который «Из-под глыб» Солже­ни­цына делал. Мы позна­ко­ми­лись с ней, и я к ним пару раз прихо­дила еще до высылки. Он выходил из каби­нета и садился с нами за стол, вот такое знаком­ство было. А потом, когда он уже в Цюрихе был, они хотели, чтобы я заехала в Цюрих. Я была свежая, таких мало было еще, кто выезжал, и им очень хоте­лось услы­шать, что проис­ходит и, вообще, что там, как. И они меня пригла­сили в Цюрих из Рима, мы с Антоном три дня с ними были, я что-то расска­зы­вала, он приходил из каби­нета, сидел с нами за столом. Очень привет­ливо. Антон общался с детьми. А там была при них бонна из старой эмиграции, второй, а может, даже первой, а потом она им сказала, что Антон научил детей ругаться матом.
Иван Толстой: Вот кто научил детей Солже­ни­цына ругаться матом! Какое у вас оставил впечат­ление Солже­ницын застольный?
Вот кто научил детей Солже­ни­цына ругаться матом!
Маша Слоним: Он очень сосре­до­точен в себе был всегда, мне каза­лось, но при этом открытый. Видно было, что он впиты­вает, было ощущение, что он тебя в каком-то смысле исполь­зует, я для него была источ­ником, ему важно было услы­шать из первых уст что-то такое, и дальше интерес закан­чи­вался. Такое было ощущение. Но мы мало обща­лись, потому что он работал все время. С Наташей было очень тепло, и с мамой ее.
Иван Толстой: Из Швей­царии вы поехали в Брайтон к бабушке?
Маша Слоним: Хорошее, в первый раз в жизни загра­ничное, турне у нас полу­чи­лось: Рим, Цюрих, Брайтон.
Иван Толстой: И у вас не было проблем с визами?
Маша Слоним: Мне дали визу в Италию, в Англию меня бабушка пригла­сила, это очень быстро дела­лось, она была англи­чанка. И Солже­ни­цыны – у меня штамп стоял в паспорте Visita la famiglia Solgenicyn, постав­ленная в Риме швей­цар­ская виза. Так что они мне, наверное, прислали пригла­шение. А дальше уже я почему пере­жи­вала? Чтобы попасть в Англию, жить там, нужна была рабочая виза, и рабочую визу мне Би-би-си делало девять месяцев, потому что, конечно, у них в первый раз кто-то с совет­ским паспортом. Все были мигранты, кто там работал, поэтому Home Office проверял меня очень сильно на всякие шпион­ские связи. А потом я уже приле­тела сюда рабо­тать, и довольно скоро у меня закон­чился паспорт, а хоте­лось куда-то съез­дить, и я пошла а МИД и поспро­сила дать мне какой-то доку­мент, и мне чудесный там работник сказал: «А почему вы не можете продлить?» – «Потому что я работаю на Би-би-си, мне никто не продлит совет­ский паспорт». Тогда пойдите и полу­чите у них справку, что они отка­зы­ва­ются. Я говорю: «Вот эта фамилия вам ничего не говорит – Солже­ницын? Вот у меня штамп стоит, что я была в гостях у Солже­ни­цына». Потом другой нашелся, он все понял, я полу­чила вначале какую-то просто корочку, удосто­ве­рение личности, а потом нансе­нов­ский голубой паспорт, по Женев­ской конвенции, беженский.

Маша Слоним у микро­фона Би-Би-Си

Иван Толстой: А британ­ской подданной вы стали?
Маша Слоним: Да, потом уже. Я не рвалась в это граж­дан­ство, меня все устра­и­вало, визы я быстро полу­чала во всякие Парижи, Франции и прочее с этим бежен­ским, но головная боль была запол­нять анкеты. А когда Горбачев приехал и встре­тился с Тэтчер, я поняла, что могут открыть границу для меня тоже, и тут я подала, потому что в моем доку­менте было напи­сано: «Действи­телен для всех стран, кроме СССР». И я поняла, что хочу съез­дить, если все будет так, как мне кажется. И я была права. Я в 1987 году уже с англий­ским паспортом в первый раз поехала в Москву. Это был октябрь, золотая осень, очень странно было, потому что, с одной стороны, красиво, деревья, а с другой стороны, такая Москва серая, темная, а уже глаз привык к совер­шенно другому – витрины, огни. Но все равно – друзья и прочее. Три ночи не спала, три дня гуляла.
Иван Толстой: И на этом мы закан­чи­ваем вторую беседу с журна­ли­стом и поли­то­логом Машей Слоним, запи­санную в ее доме в далеком, пасто­ральном углу Англии. После долгих и бурных лет, прожитых в новой России, Маша пере­бра­лась в Англию. Верну­лась в Англию, можно сказать. В ее семейном контексте это понятное слово.

Поверх барьеров с Иваном Толстым
14 июля 2019