ПРОЗЁВАННАЯ КЛАССИКА
Об Александре
Аронове
и его стихах
…Это было так не похоже на него, то шумного, то до загадочности тихого, но в любых обстоятельствах готового улыбнуться. «Саша, что случилось?» Оказалось, он только что из ЦДЛа (Дома литераторов, в просторечии «Гадюшника»), куда ходил, чтобы написать отчет с юбилея Сергея Михалкова. Идти не хотел, но оказалось, что в тот день больше некому. И, сидя в первом ряду партера, журналист Ал. Ар. честно конспектировал судьбоносную речь. «Чувствую, – изрек виновник торжества, – что настало время остановиться… оглянуться», – опустив глаза в репортерский блокнот, процитировал Саша.
Строка «Остановиться, оглянуться…» была визитной карточкой поэта Александра Аронова. Леонид Жуховицкий этой строчкой назвал, может быть, лучшую свою книгу – роман о жизни московских газетчиков. Саша там не назван, но узнаваемо мелькает. И стихи эти цитируются. К тому времени (шли 70-е) строка уже разошлась в тысячах газетных заголовков (разумеется, без указания на автора.) Впрочем, в тот раз унынья ему хватило разве что на время писания заметки. При желании историк отыщет ее в подшивках «Московского комсомольца».
Крылатая ароновская строка откликнулась и у другого поэта. Вот в «Письмах римскому другу»: «…Как сказал мне старый раб перед таверной, / Мы, оглядываясь, видим лишь руины…/ Взгляд, конечно, очень варварский, но верный…». (А. и Б. в начале 60-х были влюблены в одну женщину, и узнаваемый портрет «старого раба» Бродский удостоверил не только реминисценцией, но, как заметил году в 81-м московский психолог Володя Слуцкий, и двойной анаграммой: «стАРый РАб перед таверНОй… вАРвАРский НО Верный».
Комментарий к портрету. «Человек с лицом белого негра» – так описывают Аронова сослуживицы-мемуаристки. Потому-то строка «старый раб перед таверной» – весьма прозрачна ассоциативным своим рядом: раб – негр; таверна – прибежище выпивохи.
Саша, особенно вполпьяна, простодушием и открытостью напоминал и школьного сторожа Меффа Поттера из «Приключений Тома Сойера», и беглого негра Джима из «Приключений Гекльберри Финна». Того, что скрывался на острове, не зная, что уже получил вольную.
Вот и первую свою легальную книжку, которую он попросил составить Олега Хлебникова и меня, Аронов назвал «Островок безопасности». (М.: Советский писатель, 1987).
В юности он ездил в Питер возвращать ушедшую к Бродскому жену Нину, и, оглядываясь, видел руины собственной семьи. Что Бродский ему и напомнил этой своей обраткой.
Из письма Леонида Жуховицкого. 25 июля 2014:
«Году в 60-м прошлого века Саша Аронов принёс мне короткую, строк на двести, поэму. Кроме лирического героя там были два важных персонажа: поэт Семёнов (угадывался Бродский) и некая вдова (возможно, Ахматова). Поэма называлась «Пути сообщения». К тому времени мы с Сашкой плотно дружили уже лет пять. Он мне казался одаренным и своеобразным стихотворцем, но – не более того.
«Пути сообщения» меня поразили глубиной и трезвой мудростью. Позже нигде в печати я эту поэму не встречал.
Неужели – утеряна? Когда рыбаки теряют или, страшась рыбоохраны, топят сети, они на месте утраты ставят специальный знак, буек с флажком. Вот и я, как буек над утонувшей сетью, поставлю свой знак – приведу восемь запомнившихся строк:
Семёнов вдовой был когда-то расхвален,
Он был гениален и этим гордился.
Ему было важно, что он гениален.
А мне было важно, что вот я родился,
Что вот никого я не хуже на свете,
Что можно гордиться серьёзной женою,
Что будут, наверно, когда-нибудь дети,
Что дождика нет, и что Нина со мною.
Очень хочется верить, что когда-нибудь эта поэма отыщется. Ведь известно, что рукописи не горят. Может, и не теряются?
Еще несколько слов о Сашке. Летом все вокруг в зелени, всего полно, в том числе и стихотворцев. А к зиме листья облетают, лежат на земле, быстро превращаясь в слякоть, и среди жалких голых стволов видней становятся елки, сосны, да еще дубы, с мертвой, но прочной листвой. Аронов – поэт зимний. Тринадцать лет прошло, как умер, сколько имен опало! А Сашкина фигура все крупней и крупней.
Не мое дело раздавать титулы. Но наедине с собой все чаще думаю, что мой друг Сашка почти великий, а то и просто великий поэт.
Почему не решаюсь произнести это вслух, чего Сашке не хватило для всеобщего признания?
Мне кажется, великий поэт – это талант плюс судьба. Талант у Сашки был выдающийся. А вот судьбы не хватило. Не был гоним, не сидел, из страны не изгонялся, не рвал воздух на митингах, не клеймил конкурентов, даже в пьяных скандалах замечен не был, хотя выпить очень даже любил. Стихи писал великие, а биография рядовая! Журналист молодежной газеты… Странно и немного обидно, что масштаб поэта первыми разглядели не коллеги по жанру, не критики, даже не друзья, а редактор «Московского комсомольца» Паша Гусев.
Сразу после смерти Аронова у входа в редакцию самой популярной газеты России повесили мемориальную доску. А мрамор материал прочный, и сто лет продержится. Вот и получил мой друг Сашка свой билет в вечность. Дай Бог, чтобы ему не было слишком холодно в этом одиноком пустом пространстве!
Конец цитаты из письма Жуховицкого.
…Готовя эту книжку, совершенно случайно в стихотворении Сергея Городецкого «Петроградские виденья» (1912 год) я наткнусь на строку «Остановился. Оглянулся». Это про Гоголя: «…С Морской, всю шею в шарф укутав, / Пугливо Гоголь выходил. / Остановился. Оглянулся. / Вдохнул прохладную струю / И тяжким взором вверх метнулся, / Как бы предчувствуя зарю».
Случайная встреча на Невском Гоголя и Пушкина. Но при таком уровне версификации кому это интересно?
«…всю шею в шарф укутав». Как будто можно укутать в шарф часть шеи.
Аронов, конечно, не знал этих стихов Городецкого. Иначе бы обязательно рассказал. Это Евтерпа, раздосадованная результатом первой попытки, через полвека решила ее повторить.
С петербургским стихотворцем не вышло, попробовала с московским. И на сей раз шепнула в то ухо, которое способно было и расслышать, и правильно продолжить: «Остановиться, оглянуться / Внезапно, вдруг, на вираже…»
В 94-м Валентин Берестов посвятил нашему герою такие «стихи с цитатой»:
Остановиться, оглянуться
Призвал Аронов наш народ,
Что в вихре войн и революций
Всё время двигался вперед.
Остановились. Оглянулись.
Перепугались. Отшатнулись.
И бодро двинулись назад
С орлом двуглавым на штандарте,
С другой границею на карте.
А всё Аронов виноват!
А ведь начальство понимало,
Когда поэтов зажимало,
Что стихотворная строка
Сильнее лозунгов ЦК.
Недоглядело. Не поймало.
Сочло, видать, за дурака.
Истинный лирик, он мог бы (редкий случай!) стать и замечательным прозаиком. Недаром Андрей Вознесенский вспоминал, что по юности Аронов «был похож на кудрявого лицеиста». В этом сравнении, может быть, сверкает капля неизжитой даже собственным успехом, прозрачной, как слеза, зависть.
Декларируя отказ от соперничества (с другим соревнуйся!), Аронов посвятил Вознесенскому стихотворение «Антитолкучка» (середина 70-х):
Что продаешь? Отсутствие ноги?
Так поживее! Циник и пролаза,
Соперник твой, – уже стоит без глаза,
И без голов сбегаются враги.
Да, выдался у нас базарный день!
Тут, видно, все: раб притащил свободу,
Кукушка – материнскую заботу,
Столица – тишину, пустыня – тень.
А вот и я в сторонке достаю
И предлагаю вашему вниманью
Нехитрые товары: пониманье,
Ее любовь, веселую семью…
Ну что ж, добавим молодость мою.
О том же (но и другом, более важном) в стихах 83-го:
Бухгалтер Гораций
Слог долгий, слог краткий считает в строке.
Спокойный характер
Его понуждает сидеть в холодке.
Там, кажется, Бавий
В республике римлян ведущий поэт?
Юпитер избави,
Чтоб он устремился за Бавием вслед.
У принцепса дела
По горло, триумфы грохочут, трубя,
Подумай и смело
Реши, что назначишь ты трусом себя.
Так необычайно
Лишь снизу и видится каждый секрет.
И больше не тайна –
В республике римлян республики нет.
За гордый отказ от ритуального заигрывания с эпохой эпоха по-бабьи, мелко мстила. Не соблюдаешь ритуалов? Не чтишь идолов? Ну и вали из моей поэтической песочницы.
В 70-е он считал себя атеистом. Но помилуйте, какая песочница, и при чем тут плоская эта дура со всеми «лучшими ее представителями», если ты живешь делом, начатым пять тысячелетий назад твоим предком-первосвященником, старшим братом пророка Моисея? Отсвет его иудейского имени ты сохранил в звуке русской своей фамилии (у евреев фамилий как категории нет). Аронов – потомок Аарона. Того самого, говорившего на горе за косноязыкого младшего брата. Твое вечное, пятитысячелетнее дело – поиск Слова. («Когда мы уточним язык, / И камень назовем, как надо, / Он сам расскажет, как возник…»)
И потому Древний Египет столь же естественно входит в пейзаж стихов, как и картинки Чистопрудного бульвара:
Когда раздвинешь город наш,
Другой откроется пейзаж –
Я в месяц раз произвожу такую сверку –
Ни стен, ни кровель листовых,
Ни мостовых, ни постовых,
Жара вокруг, песок внизу, и небо сверху…
Истово верующий в слово, он почему-то считал себя неверующим. И говорил, что на месте Господа он брал бы в рай сначала атеистов. Им ведь хуже, чем тем, кто обрел веру.
Гений – современник потомков, а не современников. Но опасно опережать эпоху на два шага. На полшага – другое дело. А так, как бы ты ни тянул руку со своими авторскими дарами, вместо читательской ладони встретишь пустоту необжитого пространства. И пустоту непонимающих глаз.
В газете авторская Ал-Аровская колонка называлась «Поговорим». Из широкого эстрадного круга «Лужников» этот парень решительно выпадал. У современников были другие приоритеты, а потому и другие кумиры.
До прозы он не опускался. До уровня прозы он пытался поднять газетный текст, самый крохотный, набранный когда «св. петитом», а когда и вовсе микроскопической нонпарелью.
И если ему напоминали про «законы газетного жанра», отмахивался: «Газета – это лист бумаги. Что напишешь, то и будет газета».
Летом 1998 г. журнал «Playboy» (русская версия) опубликовал некий литературный анекдот, начинавшийся так:
«Московский двор. Осень. Мальчик вышел погулять и похвастаться перед дворовыми ребятами новеньким мячиком.
Он играет с ним, но никто к нему не подходит…» Ну и т. д.
Действующие в этой версии писатели беспардонно перепутаны: Хемингуэй поставлен на место Ремарка, а вместо Хемингуэя возник ниоткуда Сартр.
Знаю, потому что услышал эту, еще не инверсированную московскую байку в Литературном институте, курсе на третьем (на дворе середина 70-х). И в тот же день в коридоре «МК» с восторгом пересказал Аронову. Тот стал придираться и вносить какую-то правку, и я спросил, а почему он знает, как правильно? И услышал: «Так это мой старый рассказ…»
Перескажу, как запомнилось:
Закончилась война. Мальчику из хорошей московской семьи на день рождения подарили футбольный мяч. Это было в январе, а в апреле мальчик разбил мячом окно дворницкой. И сейчас, чавкая грязными сапогами, за ним бежит по бульвару дворник дядя Дюша.
– Что я здесь делаю и зачем мне надо было бить это дурацкое стекло? – думает мальчик, – читал бы лучше в папином кабинете «Трех товарищей»!..
…А в это время в Швейцарии, на берегу озера Лаго-Маджоре, в открытом кафе маленького городка Локарно нежится на солнышке писатель Эрих Мария Ремарк. Он покуривает «житан» и совсем не смотрит на обнаженных купальщиц.
Он думает:
– Что делаю в этой курортной дыре я, единственный, кто знает цену настоящей мужской дружбы? Впрочем, если б я мог писать, как мой друг Хэм, я бы совсем иначе рассказал и о судьбах потерянного поколения…
…А в это время Эрнест Хемингуэй, прячась под навесом из сахарного тростника от ненасытного кубинского солнца, раскуривает очередную темнокожую сигару. И думает:
– Конечно, это я изобразил мужество и достоинство человека, сочетая истинный трагизм с подлинной романтикой. Но мои герои – какие-то слишком сильные, и я начинаю опасаться, что у них картонные чувства. Во всем мире есть один человек, способный меня понять. Это какой-то русский по фамилии Платонов, чью короткую новеллу мне пересказали вчера… Да, нам было бы о чем поговорить, окажись я сейчас в его холодной Москве…
…А в это время в Москве Андрей Платонов, чавкая сапогами, бежит по Тверскому бульвару, прижимая к фартуку грязный кожаный мяч. И думает: «Ну, паршивец, попадись!..»
Свидетельство Павла Гутионтова: «Я этот рассказ, конечно, тоже слышал. Аронов часто к нему возвращался и по-разному рассказывал». Это подтвердил и Леонид Жуховицкий: «Именно так Саша мне и рассказывал».
И пусть Андрей Платонов никогда не работал дворником при Литинституте. (После войны он получал капитанскую пенсию.) Просто он жил в том дворе, и студенты Литинститута частенько видели, как он сгребает снег дворницкой лопатой. Или метет дорожки. Им и в голову не могло придти, что этим можно заниматься просто так, по душевной необходимости.
Аронов мёл тщету московских бульваров, как Платонов литинститутский двор. Разве что фартука не было, а вместо опавшей листвы – листы читательских писем да реплики собственных заметок, опадавшие в той Москве 60-х отнюдь не в пустоту. Он тогда был заведующим школьным отделом, и подаренная им Платонову фраза «Ну, паршивец, попадись!..» выстрадана и опытом его школьного учительства (сразу после пединститута), и тремя десятками лет его работы в «МК». Писать в стол было неинтересно. И он писал в столбик. Даже не писал – пел:
…Служа в газете для пропитанья,
Я потихоньку вживаюсь в роль,
И забывается эта тайна –
То, что когда-то я был король.
Быть журналистом ничуть не скучно,
Свободы много в такой судьбе.
Но по ночам ты лежишь беззвучно
И улыбаешься сам себе.
Во второй половине 60-х «МК» оставался реликтом «оттепели», не то чтобы оппозиционным, но фрондирующим изданием. Так было, пока в марте 67-го не сняли с работы Алексея Ивановича Флеровского, его редактора. Но и после, при Удальцове, Аверине, и Гущине, ситуация существенно не поменялась. Газета, будучи совершенно советской, была какой-то не по-советски человеческой. И главным человеком (ее неформальным лидером) были не главные ее редакторы, а Саша.
Наверное, успей Александр Гинзбург опубликовать диссидентские стихи Аронова в «Синтаксисе», судьба поэта сложилась бы иначе. И лучшее, что ему светило – жаркое солнце ближневосточной эмиграции.
Но для этого поэта разрыв с родной речью ничего доброго не сулил. Он не Бродский, на английский он бы не перешел.
На страничке «Сверстника» о комсомоле не писали. А потому эта шарашка оказалась альтернативной свободой. Она давала и впечатления, и – в сугубо ограниченном, дозированном количестве! – воздух для поэтического дыхания.
Она же и пыталась выхолостить душу, подменить лирику газетчиной.
Мандельштам, когда-то служивший в том же «МК» (газета тогда носила другое имя), однажды признался, что для поэта в газетной работе самое трудное – «ежедневное общение с газетными людьми». Аронов честно пытался стать человеком газеты. И за это платила его лирика.
Нередко газета накладывала свой отпечаток и на то, что поначалу казалось вполне пристойными стихами. Подчас стихи начинались как стихи. И как стихи держались строк шесть:
Не в стаде ль своем искали отцы
Слова для добра и зла?
И бога сделали из овцы,
А дьявола из козла.
А стадо входило в маленький лес…
Бежали к морям поля…
Но эпоха, вкупе с газетной лирикой начала космической эры, задушила проклюнувшийся шедевр:
И через пространства пустых небес
Летела, кружась, земля.
И это при по-королевски проброшенной замечательной строке «Бежали к морям поля…»
Из десятков (или сотен?) стихотворных ароновских подписей к снимкам лишь несколько стали полноценными лирическими артефактами.
…Шолом-Алейхем заметил: «Талант, как деньги: или есть, или нет». Аронов поправил: «Талант, как деньги: то есть, то нет».
И он же, Аронов, говорил: «Поэтом нельзя быть. Поэтом можно бывать».
Он утверждал, что у поэзии есть только две настоящие задачи: побороть смерть и вернуть разлюбившую женщину. А однажды прибавил: «Странная это профессия… чтобы дописать стишок, к утру надо помереть. А потом встать и идти на службу».
До «МК» он работал матлингвистом в Центральном экономико-математическом институте АН СССР. В интернете удалось разыскать ответ Аронова на вопрос анкеты (начало 90-х, сборник к тридцатилетнему юбилею института). «Что в ЦЭМИ было, по вашему мнению, наихудшим?» Аронов, как всегда, честен: «Работа, в которой ничего не понимал».
Ушедший в газетный народ этот король королем и оставался. Но почему-то это никого не оскорбляло.
«…Неуроненное Ароновым / Журналистики русской перо» – написал Евтушенко на стене его крохотного кабинетика. Верно написал, но, увы, не про главное Сашино дело. По-честному, надо было бы «…поэзии русской перо». Да, видимо, не легло в размер.
За что же этого, казалось бы, классового чужака любили газетчики от редактора до машинисток? За то, что был хорошим журналистом? Ну да, очень хорошим и очень честным. Только вряд ли дело в этом. В чем?.. А в том, что был по-детски открыт. И с любым, как ребенок, – на равных.
Он предлагал дружбу как норму общения, норму общежития (среди многих известных мне поэтов так жил только Берестов). Дружбу и полцарства впридачу. И уж твое дело отвергать или принимать то и другое.
Он был подлинным эгоцентриком, но без единой капли эгоизма. Свой лирический эгоцентризм он распространял на ближних и дальних, всех, кого он с легкостью включал в орбиту своих переживаний и сопереживаний. Это было воистину по-королевски.
Но если с тобой на равных сам король (пусть и не коронованный официозом), поневоле задумаешься, может, ты и впрямь сам чего-то стóишь?
Его и держали за успешного, постоянно печатавшегося газетчика. И потому слава его была и впрямь какой-то уж слишком сокровенной. Общение на его уровне общения предложить ему могли лишь немногие. А жажда-то жгла…
Уже в 70-х он, не слишком пьяный, шел по фойе домжура. А с улицы входил Высоцкий. Они едва не столкнулись.
– Ой, Володя…
– Я вас не знаю!!
– Извините.
Когда Саша рассказал мне об этом своем конфузе, оба мы не знали, что это же самое произошло (или произойдет?) с самим Владимиром Семеновичем. В Париже, на улице, он рванется навстречу знаменитому французскому барду, своему кумиру. И получил аналогичный отлуп. Попал ли Аронов под обиженную «обратку», или это сама судьба так наказала ВВ за надменность, теперь уже не установить. Шанс на знакомство и цеховое общение был упущен. А второго фортуна не дала.
В один из приездов Ахматовой в Москву он бегал по ее просьбе в магазин:
– Саша, не могли бы вы сходить за вином?
– За каким, Анна Андреевна?
– Саша, вино – это водка.
В тот же день двадцати-с-чем-то-летний Аронов набрался смелости и спросил Ахматову, правда ли, что Цветаева относилась к ней с трепетом? И услыхал:
– Это поначалу. Потом она выметала меня изо всех углов…
И правой рукой – взмахом из стороны в сторону – Аронов повторял жест Ахматовой.
Аронов тогда водки не пил. И робел не только перед Ахматовой, но и перед девушками. Он говорил: «Целоваться я начал поздно. На третьем десятке. Зато это мне так понравилось…» Веселая московская компания. Литературное объединение «Магистраль». Все молоды. Все – гении, или около того.
Правозащитник Павел Литвинов (тот, что в том же 68-м вышел на Красную площадь, протестуя против оккупации Чехословакии) запомнил очень смешную эпиграмму и, когда я под рубрикой «Прозёванная классика» выложил в фейсбуке стихи Аронова про Николая I, бросил в комменты: «Сева Некрасов писал: «Очень много у Аронова Маяковским уворовано».
Что ж, Маяковский для Аронова – конечно, учитель. Но Аронов даже по юности – не подражатель Маяковского. Он, может быть, единственный стóящий поздний его ученик. Но были и другие учителя. Разбирая ароновские рабочие тетрадки, я обнаружил нигде не напечатанное (даже и на пишущей машинке!) его стихотворение начала 80-х, его поэтическое кредо:
Корова пасется на пышном лугу.
А я-то что сделать смогу?
А мимо несется стремительный конь.
Но ты меня с этим не тронь.
Вот если корова верхом на коне –
Тогда она скачет ко мне.
Виктор Шкловский в опоязовской своей молодости придумал понятие художественного остранения (так, с одним «н»). Он полагал, что новизна прозаических (да и поэтических) текстов определяется тем начальным, остранёным взглядом творца, который становится и причиной, и основой высказывания. Но то, что для большинства стало приемом, для Аронова было естественной обыденностью его необычного зрения.
Его лирика столь ярка и красочна, что терпеливо ждет своего иллюстратора. Как жаль, что книжки его не издавались, и его стихов не видел тот же Завен Аршакуни, гениально проиллюстрировавший «Буксирчик», единственное детское стихотворение Бродского.
Сказочник и экспрессионист, он при всей своей открытости оставался для современников землей незнаемой.
Даже умный Генрих Сапгир в конце жизни посетовал, мол, по молодости от Аронова многого ждали, но он не пожелал присоединиться к Лианозовской поэтической школе и в результате надежд не оправдал.
Что-то похожее, разумеется, не поминая ни школы, ни направления, об Аронове говорил мне в 70-х Межиров. Но это ошибка зрения. Не Аронов не оправдал надежд. Их не оправдала эпоха. И когда это стало ясно, читатели с эпохой выплеснули и поэта. Просто перестали его слышать и понимать того, кто вне самодеятельных школ и групп пошел собственной горной, лирической тропой.
А, казалось бы, всё начиналось так захватывающе… Поэт Дмитрий Сухарев вспоминает о второй половине 50-х: «Формально «Магистраль», которой командовал Григорий Михайлович Левин, считалась всего лишь кружком Центрального дома культуры железнодорожников. Фактически это был главный столичный литературный клуб. Где бы запел свои песни Булат, если бы не было «Магистрали»? В ней начиналась жизнь стихотворных сборников, обретали вес имена. То и дело «Магистраль» подвергали гонениям, запрещали, разгоняли, но клуб был неистребим, и в ногу с ним крепчала московская поэзия. Было замечательно видеть все это, участвовать в этом».
Здесь занимались поэты разных поколений: кроме Окуджавы еще и Владимир Львов (тоже фронтовик), Елена Аксельрод, Эльмира Котляр, Владимир Леонович… Сюда заходили и читали здесь стихи Павел Антокольский, Семён Кирсанов, Наум Коржавин, Валентин Берестов, Белла Ахмадулина, Евгений Винокуров, Олег Чухонцев, Борис Чичибабин и Евгений Евтушенко…
Виктор Шендерович пишет: «Именно от Аронова я услышал бродское «На смерть Жукова». До сих пор в ушах – его голосом».
Вот и я узнал эти стихи из ароновских уст. Врезался в память комментарий, мол, «в смерть уезжает пламенный Жуков» – почему пламенный? Потому что крематорий.
Он мог прожить день, не съев бутерброда в редакционном буфете, но испытывал мучительный голод, если в день не проглатывал нового «стишка». И носился с каждым стихотворением, в котором находил хоть одну живую строчку. И приводил в пример Высоцкого, начало его баллады о конькобежце на короткие дистанции (1966): «Десять тысяч – и всего один забег остался.…», говоря, что энтропия первой строфы («Я, говорит, болен. Бюллетеню. Нету сил…», равно как и оборот «Бескудников Олег» (фамилия перед именем) рассказывают о герое буквально всё.
Или вот он окликает меня в редакционном коридоре (это уже на Пресне). Не «Привет!», не «Как дела?», а «Слышал уже кружковский шедевр?.. «Левша сковал гвоздочки для подковок…»?.. И от первой строки переходит сразу к концовке: «На нашу жизнь посмотришь с высоты – / Какая ювелирная работа!..»
Он так вкусно выговаривает последние три слова, что сразу веришь: стихи и впрямь гениальные.
Поэт до мозга костей, и стихи, и окружающий мир он воспринимал не только в звуковом их трехмерии, но в том четвертом измерении, о котором говорил Мандельштам.
Потому-то его парадоксы столь неожиданны и столь естественны. И абсолютно неподделываемы. (Хотя многие и пытались.) Они авторские, ароновские.
Так невозможно сымитировать и берестовские – совсем иные! – вербальные парадоксы, и цветовые парадоксы питерского живописца Завена Аршакуни (недаром при знакомстве все трое так вцепились друг в друга, что было не оторвать).
Подражатели неплохо умеют синтезировать форму. Но как синтезируешь вложенную в творение душу? На том, бедняги, и горят. («Тьфу на вас, если вы не понимаете, что это Рембрант!»)
В моем альбоме сохранилось вписанное ароновской рукой в 70-х его стихотворение «Пушкинская площадь». Посвящено оно Булату Окуджаве:
Мы были заняты в одном спектакле.
Встречались здесь. Болтали дотемна.
…А всё-таки, вы знаете, она –
Ещё и площадь Пущина, не так ли?
Вроде бы всё просто. А поди-ка, повтори…
От «Магистрали» у Аронова остались в дар судьбы два друга, два замечательных поэта: Юрий Смирнов и Вадим Черняк.
С Вадимом он потом много лет проработал в «МК».
Пять стихотворений Аронова (в том числе знаменитая «Веселенькая история») были опубликованы Александром Гинзбургом в самиздатовском поэтическом альманахе «Синтаксис» (№ 1, декабрь 1959). Мне Аронов говорил, что он отдавал Гинзбургу и «Русскую вариацию», и, если память мне не изменяет, антисталинское (а по сути антисоветское) стихотворение «Среди бела дня…» (Возможно, под осторожным заголовком «1956-й».) И что они тоже были напечатаны в одном из выпусков журнала, видимо, в четвертом, работу над которым прервал арест Гинзбурга. Однако пока подтвердить это не удается: до нас дошли лишь первые три выпуска.
Еще одно ставшее знаменитым его стихотворение «Гетто. 1943 год» появилось только в огоньковской книжечке в 1989-м. Елена Аксельрод сообщает, что написано оно в конце 70-х. Это ошибка. Помню, как в начале 70-х на совещании молодых писателей Римма Казакова смутила многих заявлением, что она бы печатала «Гетто», и «О чем ты там польская плачешь еврейка…» на первой полосе «Правды». Конечно, «будь она редактором этой газеты».
Помимо «Синтаксиса» были и другие самопальные публикации. «Со стихами Аронова впервые встретился в самиздатовском мгушном сборнике в самом начале 60-х и сразу запомнил автора» – пишет мой друг по ФБ, москвич Николай Рязанский.
Вот и поэт Николай Глазков (это он в 40-х придумал слово «самсебяиздат», которое читающий народ быстро упростил до «самиздата») в 70-х частенько навещал Сашу в «МК». И даже посвятил ему акростих. Он опубликован в «Туннеле», в ароновской книжке, которую автор уже не увидел.
В 1975-м в редакцию (еще на Чистые пруды) пришел со стихами экскаваторщик Смирнов-Фролов. Что-то из его опусов Аронов отобрал для публикации. Уходя, молодой поэт счел нужным отметить, что у него не псевдоним, а фамилия. И он под ней печатался даже в многотиражке. «Да нам-то что? – печально вздохнул Аронов, – будь вы хоть Рабинович Таврический…» Прошло немного времени (осень того же года) и Смирнов-Фролов попал на одно из подмосковных совещаний молодых литераторов. Экскаваторщик оказался с семинаре у Владимира Солоухина, который отнесся к его стихам куда строже, чем Аронов: «Завязывайте вы с этим баловством, профессия ведь у вас хорошая». Вечером пьяненький экскаваторщик, чистая душа, рыдал на плече у Аронова (приехавшего в Софрино не как руководитель семинара, а как газетчик): «Что же это делается, Саша?.. Заедают жиды русского человека!..» (Не байка, я оказался очевидцем обеих этих бесед.)
В жизни не видел поэта, который был бы так ласков и бережен к графоманам.
Как муж один не знает ни о чем,
Поэт не может знать, что он бездарен.
За вашу дружбу он вам благодарен –
Не ухмыляйтесь за его плечом.
Пусть в самом деле он и слаб, и мал –
Всё это вас не делает весомей:
Он дурачок, и нищий, и веселый,
Он – это я, а вами б я не стал.
Исключением, пожалуй, были лишь авторы «датской поэзии» (то есть те, кто приносил стихи к датам). «Как стихи?» – не раз спрашивал я после таких графских визитов. И слышал в ответ: «Как рифма ботинки–полуботинки». В контексте того популярного стишка, из которого эта рифма была извлечена («Папе сделали ботинки…»), ответ можно было считать матерным.
А своим стихам он цену знал.
Вот две сценки из новых коридоров «МК» (уже на Пресне):
1 марта 1980. Аронов сидит в пустом коридоре на подоконнике (он так часто делал, отсутствие окна в кабинете его тяготило). Когда я появляюсь в створе, он произносит:
«Иди сюда, я стишок написал». Я лезу в сумку за блокнотом и ручкой, хотя прежде никогда так не делал. Мол, давай сразу и запишу.
– Не, так запомнишь.
У меня неплохая память на стихи, но заявление старшего друга слишком категорично. Спрашиваю, почему он в этом уверен? Машет рукой:
– А ты послушай…
Читает «Любимая, молю влюбленный…»
Дочитывает до конца и просит меня повторить.
Я повторяю. Он: – Ну вот, я же говорил…
…А вот в том же коридоре, на том же месте, только пятью годами раньше. Лето 75-го.
Аронов чем-то мучительно озабочен. На лице застывшая гримаса глубокого размышления.
– Саша, ты чего?
– Я сказку хочу написать. Что-то среднее между «Графом Нулиным» и «Золотым петушком»…
У меня глаза лезут на лоб. Но с расспросами не пристаю. У нас это не в обычае. А то еще разболтает и родит раньше времени. А мне потом отвечай.
Назавтра. Тот же скупой интерьер. Тот же Саша. Только сияющий, как самовар.
– Написал?
– Написал.
– Как назвал?
– «Царевна и змей».
Однажды он сказал: «Ученик – это звание пожизненное».
Я пришел к нему в «МК» в восьмом классе. В моем Тушине на углу Новопоселковой и Лодочной стоял на железных ножках стенд «Московского комсомольца», и я читал его, когда шел из школы. В газете была подростковая страничка «Сверстник». 12 сентября 1968-го на ней появилось стихотворение неизвестного мне автора. Было в нем что-то такое, что в промежутке между осенним дождиком и газетным листом сжало сердце.
И до сих пор сжимает, когда бормочу:
Прямо в осень идут кусты,
Все заметней листвой горя.
Заколочены и пусты
Пионерские лагеря…
Потом я узнаю, что стихи написаны 21 августа 1968-го:
В 80-е свои рифмованные реплики к снимкам он подписывал прозрачным псевдонимом «Ал. Ар.», и в день его пятидесятилетия, когда о Сашиной книжке можно было только мечтать, в его слепом газетном кабинетике я сочинил единственный в моей стихотворной практике «датский опус». Залитый (надо думать, портвейном) листок из моего блокнота Татьяна Константиновна Суханова обнаружила в одной из дюжины сохранившихся в семье ароновских тетрадок:
«А Л-АР-чик просто открывался!»
Ну, да, конечно, прав поэт.
Гляди, и ключ не затерялся.
И это за полсотни лет!
…И мне он просто открывался:
Одно, другое, третье дно…
Порой со счёта я сбивался:
Ещё одно, ещё одно!..
Ну, говорю, хватил ты лишку!
И как тебе не надоест?
Когда-нибудь открою книжку
Твою, сказав: «Обычный текст».
…Я не знал, что он хотел так назвать последнюю свою книжку. Да отговорили издательские умники.
«Автор одной поэмы, нескольких баллад и мелких пиес числом до семисот». Так написали бы о нем в XIX веке.
В том самом, в котором еще существовала поэтическая критика и были критерии (кстати, не только количественные) для оценки масштаба явления.
Александр Аронов нечасто датировал свои стихи. Даты, поставленные в угловых скобках, предположительны. Они определены или по положению в его рабочих блокнотах и «ежедневниках» (увы, до нас не дошли его тетради 50-х и 60-х), либо по воспоминаниям близких поэта.
Андрей Чернов
30 июля 2014
Это сокращенный вариант моего послесловия к сетииздатовской книжке Аронова «Обычный текст». Книжка есть в сети на странице электронной библиотеки ImWerden PS от 18 мая 2026 г. Ищу свидетельства тех, кто помнит, что Аронов вслух читал «Среди бела дня / Мне могилу выроют…» до первой публикации в огоньковской книжке 1989 г.
