Валерий Старо­дубцев - бывший рижанин, соавтор сцена­риев к нескольким фильмам, снятым на Рижской кино­студии. Автор сцена­риев много­се­рийных худо­же­ственных фильмов. Много лет прора­ботал в Москве заве­ду­ющим лите­ра­турной частью театра «Совре­менник» (гл.режиссер Галина Волчек). После чего ушел в журна­ли­стику, издавал журнал о теат­ральном и кино искус­стве. Сейчас Валерий Старо­дубцев посто­янно прожи­вает в Германии, неда­леко от Берлина, в городе Виттенберге.

Четыре тетрадки рядо­вого Хижнякова

Не помню, когда и при каких обсто­я­тель­ствах мы с ним позна­ко­ми­лись. Наверно, в какой-то актер­ской компании. Он только что, к удив­лению многих, был принят в театр. За его спиной пожи­мали плечами: зачем? Что он может играть? Было ему уже далеко за сорок, и красавцем он не был. Невы­сокий, ростом даже ниже сред­него, с непро­пор­ци­о­нально малень­кими ручками, с густой шапкой седых волос. Но когда начинал гово­рить, к нему прислу­ши­ва­лись: низкий для такой комплекции грудной голос и смею­щиеся умные глаза. Недо­умения сразу же прекра­ти­лись, как только он начал репе­ти­ро­вать свою первую роль – Аздака в брех­тов­ском «Кавказ­ском меловом круге». А когда сыграл, тут уже и зако­ре­нелые скеп­тики вынуж­дены были признать: артист мило­стью божьей.
В тот летний вечер мы встре­ти­лись случайно около дома, в котором он жил. Оба были свободны: наши домо­чадцы были на даче. Он сказал: «Мне сало прислали. С Украины. Пред­лагаю проде­гу­сти­ро­вать». Намек я понял, мы зашли в магазин, отова­ри­лись напитком, без кото­рого сало есть глупо, и подня­лись к нему в квар­тиру. Кажется, это была комму­налка. Он привел меня в совсем маленькую комна­тушку, служившую ему каби­нетом. Принес элек­тро­плитку. На ней мы жарили сало, макали хлеб в растоп­ленный жир, заку­сы­вали поми­до­рами и зеленым луком, кажется, ничего вкуснее я никогда не ел. И потекла беседа…

Михаил Степа­нович Хижняков родился в деревне под Кали­ниным в 1923 году. После окон­чания школы поступил в теат­ральную студию при Кали­нин­ском драма­ти­че­ском театре, кажется, это был выездной филиал Школы-студии МХАТ, Со второго курса был призван в армию, прошел обучение в крат­ко­срочной школе десант­ников. Его первое же боевое задание – участие в Вязем­ской десантной операции – стало и последним. Это была одна из самых неудачных военно-десантных операций наших войск. Вместе с тыся­чами таких же крас­но­ар­мейцев попал в плен. За годы войны ему пришлось сменить с десяток конц­ла­герей для воен­но­пленных. Конец войны застал его на подземном заводе про произ­вод­ству фауст­па­тронов где-то на границе с Швейцарией.
«Знаешь, что помогло мне выжить? Сейчас покажу. – он вышел и вскоре вернулся с жестяной коробкой из-под кино­пленки. Открыл. – Эти тетрадки. Все годы плена я вел дневник. Теперь это самое дорогое, что у меня есть».
Вести военный дневник Хижня­кову и его това­рищам-студийцам сове­то­вали педа­гоги студии. Ведь актер должен быть наблю­да­тельным, в даль­нейшем это приго­дится в профессии. Никто из них тогда не знал, что крас­но­ар­мейцам будет стро­жайше запре­щено вести днев­ники, а их письма с фронта будут просмат­ри­ваться цензурой. Эти четыре тетрадки и набор каран­дашей он взял с собой, отправ­ляясь на фронт.
Михаил Степа­нович бережно пере­ли­стывал стра­ницы тетрадок и расска­зывал. Этот рассказ меня ошеломил. Такой войны я не знал. И хотя с той ночи прошло уже более полу­века, я помню его рассказ так, будто слышал его вчера.
При въезде в каждый лагерь для воен­но­пленных (их нельзя путать с лаге­рями уничто­жения) висел щит: «Между­на­родный Красный Крест через посла СССР в Сток­гольме А. Коллонтай обра­тился к совет­скому прави­тель­ству с пред­ло­же­нием оказы­вать гума­ни­тарную помощь пленным крас­но­ар­мейцам. Совет­ское прави­тель­ство в ответ сооб­щило: у нас нет пленных, а измен­никам Родины помо­гать не считаем нужным».
В этих лагерях крас­но­ар­мейцы нахо­ди­лись в самых тяжелых усло­виях. Оборванных, всегда голодных, с крово­то­ча­щими ногами в стоп­танных сапогах, их посы­лали на самые тяжелые работы. Даже крепкие парни не выдер­жи­вали. Когда в лагерях стали появ­ляться эмис­сары РОА (несколько раз приезжал и сам генерал Власов), и агити­ро­вали всту­пать в Русскую Осво­бо­ди­тельную Армию, многими это было воспри­нято как пере­мена участи, чуть ли не осво­бож­дение. Но Хижняков на уговоры не поддался. Почему? Не понра­ви­лись ему ни Власов, ни его эмис­сары. Было в них что-то скользкое, непри­ятное. Он не анали­зи­ровал, поло­жился на свой внут­ренний голос, и сказал твердое нет. Его отпра­вили на работы в каме­но­ломню. Вот тут дошло до желания свести счеты с жизнью. Терпеть больше не было сил. Он задумал пове­ситься. Присмотрел балку в сортире, но не было веревки.
«К тому времени, – расска­зывал Хижняков, – у меня уже было чем обме­няться – первая тетрадь. Все, что можно было прочесть, цени­лось очень высоко. Я даже выменял свою вторую тетрадку на насто­ящую книгу. Это была «Капи­тан­ская дочка». Я прочел ее раз сто, и в конце концов выучил наизусть. Я и сейчас ее помню. И знаешь, через полтора года эта вторая тетрадь вновь ко мне верну­лась уже совсем в другом лагере. А тогда я искал веревку, и нашел у одного парня. Обме­ня­лись. Пошел в сортир, сделал петлю, и, закрепив конец, пере­кинул веревку через балку. Пере­кре­стился, мысленно попро­щался с родными, и прыгнул. И тут же оказался с головой в говне. Веревка была гнилая, и не выдер­жала веса моего тела. Я стал тонуть. И в этот момент во мне взыг­рало возму­щение: утонуть в говне – а вот фиг вам! Не дожде­тесь! Еле выкарабкался…»
Удиви­тельно, но вспо­миная этот драма­ти­че­ский эпизод, он зали­висто смеялся, и я, хотя и почув­ствовал холодок ужаса от его рассказа, тоже не мог удер­жаться от смеха.
«Нас много раз делили, пере­та­со­вы­вали, пере­бра­сы­вали из одного лагеря в другой, с одной работы на другую. Но голо­дали мы везде. Осенью 44-го я оказался в между­на­родном лагере, где кроме нас, совет­ских, были пленные из армий анти­гит­ле­ров­ской коалиции. Там нас поде­лили на сектора. Сосе­дями слева были пленные индусы. Да, не удив­ляйся, они служили в канад­ской авиации. Условия у нас были разные. Как гово­риться, два мира – два Шапиро. Наш участок: оборванцы, грязь, особенно после дождей, рыхлая земля, налипшая на обувь, и голод. А у соседей – все иначе. Во-первых, они не рабо­тали, за них платило канад­ское прави­тель­ство. И участок у них ухоженный, выложен знаме­нитым дерном кэнэ­диен грин – шелковая зеленая травка. Лежат эти индусы на травке, у них и хлеб, и тушенка, компоты разные, и сига­реты. Их сторожит охранник, немецкий солдат, полу­чавший в то время всего две сига­реты в сутки. Но взять у пленных – это исклю­чено. Тут же попадет под суд. Ну и мы, через колючую прово­локу смотрим на эту жизнь в плену своими голод­ными глазами, и пони­маем, что так должен выгля­деть рай. Они нам ничего не давали. Мы долго не могли понять почему, потом дога­да­лись: мы безбож­ники. А они моли­лись регу­лярно, и подолгу. Тогда и нам пришло в голову, что надо проде­мон­стри­ро­вать индусам свою рели­ги­оз­ность. Стали искать тех, кто знает молитвы – никого не нашли. И тут я придумал. Построил своих ребят, вышел перед ними и нараспев произнес: Я памятник себе воздвиг неру­ко­творный… Повто­ряйте! И все стали за мной повто­рять: Я памятник себе… Я: К нему не зарастет народная тропа… Ребята: К нему не зарастет… И так часа два, а то и больше. После этой «молитвы», индусы пере­ки­ды­вали нам пару батонов и банки тушенки.
Пушкин мне всегда помогал. Я эти стихи читал при поступ­лении в студию. Теперь он меня и здесь выручил».
В самом конце войны он работал на заводе, произ­во­дившем фауст­па­троны. Завод был подземный, бригада между­на­родная. За время плена осво­ился, научился пони­мать иностранную речь. Жили в лагерных бараках. Однажды просну­лись – нет охраны. Охрана разбе­жа­лась, не стала ждать, когда приедут союзные войска. Сначала пленные преис­пол­ни­лись энту­зи­азмом: свобода! Выбе­жали за ворота. Кругом – лес, куда идти никто не знает. Постояли, побро­дили, и… верну­лись назад, в лагерь. Две недели прожили, дожи­даясь осво­бож­дения. Наконец, прие­хали амери­канцы. Сказали: соби­рай­тесь, эваку­и­ру­емся, лагерь закрываем.
«Я уезжал последним. Опять долго искал веревку, хотел пере­вя­зать свои растре­панные тетрадки. В амери­кан­ских студе­бек­керах лавки распо­ла­га­ются вдоль бортов, а не поперек, как в наших грузо­виках. Я залез в кузов, сел, рядом на край лавки положил связанные тетрадки. А надо тебе сказать, что в амери­кан­ской армии все шоферы – негры, а все негры – лихачи. Наш шофер как газанул – тут же мои тетра­дочки – бряк, и выва­ли­лись из кузова. Я стал кричать, бросился к кабине, стучал по крыше – ничего не помогло. Машина на бешеной скорости летела по дороге. Как же я горевал! Это же надо! Четыре года хранил, берег, и в последний день такая неле­пость! Проехали кило­метров шесть­десят, и вдруг машина оста­но­ви­лась. Дорогу пере­се­кала колонна техники. Стали ждать. А колонна все идет и идет, какая-то беско­нечная. И я решил: это знак. Слез с машины, и пошел в обратную сторону. Через пару кило­метров меня догнал легковой авто­мо­биль. Сидевший рядом с шофером капитан спросил: куда? Я ответил. Садись, подвезем. Так я опять оказался в своем лагере. Охранник сразу же выдал мне мои драго­ценные тетрадки. Но идти теперь уже было некуда. Капитан сказал: оста­вайся, будешь у нас пере­вод­чиком. Полгода я прожил с этой амери­кан­ской бригадой, которая должна была развер­нуть полевой госпи­таль. Нашли поме­щение, полу­чили необ­хо­димое обору­до­вание, продо­воль­ствие и меди­ка­менты, набрали штат из местных жителей. Не было только раненых. У амери­канцев я, наконец, отъелся. У них было все. Не было только выпивки. Мы нагру­жали багажник разными продук­тами и я ездил выме­ни­вать их на шнапс. С капи­таном мы подру­жи­лись, и однажды он пред­ложил: давай махнем в Рим! Ты был в Риме? Я не был. И капитан мой тоже не был. Но, оказы­ва­ется, всю жизнь мечтал. И тут меня осенило: да меня же расстре­ляют! Нет, сказал я капи­тану, я в Рим с тобой не поеду. Я хочу к нашим. Капитан удивился, но отго­ва­ри­вать не стал. Мы в последний раз загру­зили багажник блоками сигарет, окоро­ками, тушенкой и другими консер­вами, и поехали на совет­ский пере­сыльный пункт. Доехали, оста­но­ви­лись у шлаг­баума. Из будки вышел наш солдатик. Поло­вина шинели у него была обго­релая. Ну, что, – сказал капитан, – может, пере­ду­маешь? Я отри­ца­тельно покачал головой.
Ну, а потом – полгода проверок, допросов, выяс­нения личности. Мне повезло: я всего лишь солдат, не офицер, не комму­нист. Домой я приехал летом 46-го. Дверь открыла мама. Увидела, и упала в обморок. Думала, что меня уже нет на свете. А потом сбежа­лись со всей округи соседи, устроили пир. А ночью за мной пришли…»
P.S. Я решил напи­сать про свой ночной разговор с Миха­илом Степа­но­вичем Хижня­ковым, потому что меня очень инте­ре­сует судьба его днев­ников. Потом мы еще не раз с ним встре­ча­лись, но такого разго­вора уже не было. Как артист, он быстро набирал силу. После Аздака сыграл роль Сократа в пьесе Э. Радзин­ского «Беседы с Сократом», репе­ти­ровал роль короля Лира в пьесе Шекс­пира. Меня уже не было в Риге, но по слухам я знаю, что нака­нуне премьеры Хижняков попал а авто­ка­та­строфу, долго восста­нав­ли­вался, но в театр русской драмы больше не вернулся. Он принял пред­ло­жение Ленин­град­ского театра им. Пушкина (ныне Алек­сандрин­ского) играть роль Сократа вместо ушед­шего из театра Ю.В. Толу­беева, и пере­ехал в Ленин­град. Немного снимался в кино.
Михаил Степа­нович Хижняков умер в 1992 году в Израиле. Не знаю причин, по которым он там оказался. Вряд ли это был переезд на новое место житель­ства (осно­вания для этого были у его жены Марты), скорее всего он уехал лечиться. Ничего не известно мне и о судьбе его жены и сына. Если среди тех, кто прочтет этот текст, найдутся люди, обла­да­ющие какими-либо сведе­ниями о М.С. Хижня­кове, его семье и о судьбе его тетрадок, я буду им очень признателен.