---

---

 Братья роди­лись в Лифлянд­ской губернии на юге Эстонии в местечке Антсла на хуторе в семье много­дет­ного ремес­лен­ника – портного.
Мой дед Роберт Густа­вович Бебрис был ровес­ником прошлого века. Родился 10-го декабря (по новому стилю) 1899-го года. А брат его Иоганн Густа­вович Бебрис был на год старше – с 25-го апреля 1898-го года. Дед любил историю и говорил, что каждый должен знать свою страну, в которой родился и жил, неза­ви­симо от наци­о­наль­ности. Усажи­ваясь рядом с ним на мягком диване, я внима­тельно слушала!
– Название нашей маленькой страны Эстония – произошло от слова Aestii. И было впервые упомя­нуто римским лето­писцем Тацитом в начале нашей эры. Так германцы назы­вали народы, жившие на северо-востоке на берегах Балтий­ского моря. А первые посе­ления на этих землях возникли ещё раньше – в первом тыся­че­летии до нашей эры на берегу реки Пярну – неда­леко от сего­дняш­него Таллина, и на островах Сааремаа и Иру.

– Ты знаешь, что эстон­ский язык отно­сится к финно-угор­ской группе? – спра­шивал меня Дед. – Поэтому я и понимаю финский, норвеж­ский, венгер­ский, швед­ский, а русский само собой! – засме­ялся Дед. Русский язык появился у нас в начале XVIII века после победы России над Швецией в «Северной войне». И в 1721-ом году Эстония вошла в состав Россий­ской Империи и разби­лась на три губернии – Эстлянд­ская, Курлянд­ская и Лифляндская.

Но я расскажу тебе о нашем времени, боевом и счаст­ливом! Моло­дость чело­века – это лучшее время, даже если оно военное. Но это, порой, пони­маешь много позже. Наше время моло­дости совпало с Рево­лю­цией и с Граж­дан­ской войной. А когда было тяжело, мы пели, и стано­ви­лось легче, а от счастья пели ещё громче! – помню я слова моего деда.

Пел я с раннего детства, когда дрался с боль­шими маль­чиш­ками и приходил домой в разо­рванной рубахе и с синя­ками! И тогда, когда отец бил меня розгами за то, что я упустил в лес пару овец хозяина – мель­ника с сосед­него хутора, на кото­рого мы с братом Иоганном рабо­тали в летнюю пору. А после, в лесу нашли только овечьи шкуры, их задрали волки. И я не получил за работу столько же мешков муки – сколько пропало овец. И в ту зиму оставил семью без белого хлеба. Ели отруби и греч­невые лепёшки с тмином.

Пел громко со слезами, когда отец застрелил мою собаку Дика, которая забо­лела бешен­ством и носи­лась по лесным дорогам, кусая всех, кто попа­дался на её пути.
И тогда, когда пошёл с шести лет в церковно-приход­скую школу. И за непо­слу­шание меня били линейкой по рукам и ставили в угол на горох. Тогда, всхли­пывая, я до крови раско­вырял себе нос. Размазал кровь и слёзы по лицу, и повер­нулся к классу… После от моего вида, от ужаса мог «петь» наш преста­релый учитель Карл. Класс замер в ожидании! Урок прервали. Взвол­но­ванный учитель словес­ности подбежал ко мне, вытер бело­снежным кружевным носовым платком моё окро­вав­ленное лицо; взял меня на руки и отнёс в свой кабинет; положил на корич­невый кожаный диван; угощал сладо­стями и поил клюк­венным морсом. А после отвёз меня на своей пролётке домой. На удив­ление мамы и сестёр, которые выбе­жали нам навстречу, думая, что в наши края заехал солидный господин из города.
Как же после этого можно было не петь! Учитель изви­нялся перед мамой и передо мной! Это был самый лучший день в моей школьной жизни!
Пел от счастья, когда отец подарил мне свою мандо­лину! Она висела на гвозде в нашей с Иоганном комнате. Но моё брен­чание его раздра­жало, и брат выгонял меня в амбар, где я играл и орал во всё горло! И наша корова Молли, и розовые поро­сята, куры и утки слушали меня с удовольствием.
И почему Иоганн никогда не пел? – удив­лялся я. Видно, ему было и так легко! И учился он хорошо, и был любим­чиком у роди­телей. Отец не жалел денег на его обучение. На осенней ярмарке купил ему воро­ного жеребца и справил мундир с сереб­ря­ными пуго­ви­цами с изоб­ра­же­нием двугла­вого орла, кото­рого он тщательно до блеска начищал.
В 1916 году Иоганн окончил Гатчин­скую школу прапор­щиков, и после присяги был отправлен на фронт в Ригу. За участие в сраже­ниях с немцами был произ­ведён в подпо­ру­чики. С Первой Мировой войны вернулся домой уже в звании поручика.
– Дедушка, а нам в школе о Первой Мировой войне расска­зы­вали очень мало!
– Да, вы много чего ещё не прохо­дили. И будете ли, вообще, прохо­дить?! У вас в школе история начи­на­ется с Октябрь­ской рево­люции, – засме­ялся дед. – Разве вам расска­зы­вают о героях царской армии?
– А что были ещё революции?
– Да, была и февраль­ская, в которой мы прини­мали активное участие. И были свиде­те­лями даль­нейших событий. Помню, в феврале 1917 года наш губер­натор Лифляндии барон Рейтерн набирал из местных в караул, в команду Импе­ра­тор­ского Желез­но­до­рож­ного Полка для охраны железной дороги, по которой должен был просле­до­вать из Царского Села в Могилёв поезд Николая II.

Мне было тогда семна­дцать. После окон­чания желез­но­до­рож­ного училища я работал с четыр­на­дцати лет на желез­но­до­рожной станции и был тоже в числе избранных в караул. В руках я держал ружьё, и весь день гордо стоял на посту в цепи охраны Его Величества!
Это было последнее путе­ше­ствие Импе­ра­тора Николая II, перед отре­че­нием его от трона.
Воца­ри­лось безза­коние и безвла­стие. Все тогда стояли перед выбором: куда и за кого идти! Иоганн, расска­зывал мне, что ещё в окопах он прислу­ши­вался к агитации боль­ше­виков, мень­ше­виков и других! Даже немцы после газовых атак, ещё и к чему-то призы­вали! Они раски­ды­вали свои листовки с дири­жаблей. Мы их бочками назы­вали. И с аэро­планов Taube, удиви­тельно похожих на птиц. Нам тогда было инте­ресно послу­шать, что может быть дальше. И вернув­шись после октября 1917-го года в Эстонию, я встал на сторону боль­ше­виков. Сначала был агита­тором в местном гарни­зоне, участ­вовал в орга­ни­зации местных советов, а после стал секре­тарём партийной ячейки в городе Антсла, и прибывал в ней, так долго, как долго суще­ство­вала Совет­ская власть. Через пять месяцев в марте 1918-го года, после немецкой окку­пации Эстонии, спасаясь, Иоганн перешёл в Совет­скую Россию. И в Петро­граде вступил в Пятую Крас­но­гвар­дей­скую армию. Я пошёл вслед за старшим братом. Что было бы с нашей мамой, если бы я тогда пошёл воевать против брата! А были и такие семьи, где воевали друг против друга! Граж­дан­ская война – это самое страшное, что может быть! Вспомни Шоло­хова «Тихий Дон».
Мы вместе под Красным знаменем осво­бож­дали Петро­град, Нарву, Псков от Юденича, и Гатчину от казаков гене­рала Крас­нова. Помню, как после осво­бож­дения Гатчин­ской губернии на двор­цовом плацу отме­чали первый Первомай, и был парад частей нашего гарни­зона. Цвели вишни, яблони, сирень. Мы гуляли с мест­ными барыш­нями: танце­вали, цело­ва­лись, мило­ва­лись… Мне было тогда восем­на­дцать, а Иоганну девят­на­дцать. Только и гуляй! В 1919-ом, наши дороги с братом разо­шлись по разным фронтам Граж­дан­ской войны: Он уста­нав­ливал Совет­скую власть в Восточной Сибири, на Дальнем Востоке и в Средней Азии.

А я воевал на юге в Бесса­рабии и на Дону против добро­воль­че­ской армии Дени­кина, и гонялся по степям за батькой Махно. Помню, прята­лись мы в мазанке от артоб­стрела. Были молодые бесша­башные! Пили мутную горилку, играли в карты и ждали приказа – когда и куда бежать…
Свистели и рвались снаряды! Мы считали: Перелёт! Недолёт! И спорили, в скольких метрах рвануло!
И вдруг, после дикого свиста громых­нуло, совсем рядом! Ну, всё! – подумал я… Когда пыль и гарь рассе­я­лись, увидели, что полхаты нет. А в той части, напротив, где сидели наши това­рищи, разво­ро­ченная земля, стены нет, поло­манные деревья фрук­то­вого сада, пова­ленный плетень, разбитые горшки и летящая солома крыши. Как же было нам после этого не петь! Опять повезло! И не знаешь, где и когда больше везло!
Да, моя милая девочка, – обняв меня, продолжал дед, – без песни, я бы не дожил до этого дня! Сидим мы сейчас на нашей дачке под яблонькой. Бабушка в доме печёт пирожки с капу­стой, пахнет души­стым нава­ри­стым бульоном. Да уже и гости скоро должны подойти! Устроим пир на весь мир!
–Деда, а что было дальше? – прервала я его.
– Я свиде­тель тех дней и событий. Всё проис­хо­дило на моих глазах! Везение это большое дело!
Повезло мне и тогда, когда наш латыш­ский стрел­ковый полк стоял под Псковом.
Я был уже коман­диром неболь­шого отряда и меня с депешей на авто­мо­биле отпра­вили в соседнюю часть. Авто­мо­биль был гордо­стью нашего полка – трофейный герман­ский «Presto», не металл, а броня! Гово­рили, что это авто­мо­биль – самого Дени­кина! Вот этот авто­мо­биль нас тогда и выручил.
Дорога вела через поля и сёла. Жители прово­жали нас с удив­ле­нием и со страхом, глядя на нашу брони­ро­ванную телегу без лошадей!
– Дяденьки, прока­тите! – кричали босо­ногие маль­чишки нам в след. За куку­рузным полем мы оста­но­ви­лись. Я достал планшет и сверился с картой. Дорога раздва­и­ва­лась – одна вела лесом, а другая – понизу оврага по неболь­шому мосту через ручей.
Доне­сение мы доста­вили вовремя и к вечеру собра­лись обратно. Мой води­тель, что-то безза­ботно насви­стывал, а я думал о баньке и о греч­невой каше с салом.
Темнело. Я задремал. Вдруг машина резко затор­мо­зила. Поперёк дороги лежали пова­ленные деревья.
– Ну вот, рано радо­ва­лись! Попали! – вымолвил я. Бандиты, кулаки, видно, высле­дили, когда мы туда ехали! Или им местные сооб­щили!? Теперь ждут где-нибудь в кустах…
– Быстро разво­ра­чивай машину – приказал я, – и поедем по другой дороге – через мост. В темноте леса замель­кали силуэты людей. Разда­лись выстрелы. Пули защёл­кали по металлу машины!
– Гони, – заорал я, приги­баясь и заряжая винтовку.
За пово­ротом в овраге должен был быть спаси­тельный мост. Но, подъ­ехав ближе, обна­ру­жили, что и он был разо­бран. Из леса к нам не спеша, прибли­жа­лась воору­жённая группа людей.
– Ну, друг, – не разду­мывая, скоман­довал я, – Терять нам нечего! Ручей неши­рокий! Давай задний ход, пусть думают, что мы к ним… сдаваться. А сами разго­нимся и попро­буем пере­ле­теть по мосту пару метров через ручей! Видишь, они же только сере­дину моста разо­брали, выта­щили пару досок. Вон, под ивой валя­ются! Видно торо­пи­лись? Я бросил винтовку на сиденье, медленно встал, повер­нулся к ним лицом и поднял руки… Наш «Presto» медленно пополз им навстречу…
– Попа­лись, крас­но­пёрые?! Не стре­лять! Берём живых! – орал, тряся наганом невы­со­кого роста, коре­на­стый в белой папахе, в меховой чёрной безру­кавке поверх зелёной атласной длинной рубахи.
Она прикры­вала, когда-то синие галифе с крас­ными лампа­сами. И в грязных стоп­танных сапогах.
Окру­жала его такая же пёстрая толпа: в ватниках, обмо­танных кожа­ными ремнями; кто-то был в пальто, или в мундире без знаков отличия. На ногах были лапти или ботинки с портянками.
Среди толпы выде­лялся один высокий в фуражке с седыми усами и бакен­бар­дами, в распах­нутой шинели без погон и в хромовых начи­щенных сапогах. На кителе висел полевой бинокль. Одной рукой он нервно оття­гивал ремень портупеи, другая лежала на открытой кобуре с револьвером.
– Ваше Благо­родие, что прика­жите с ними делать? – сплюнув, обра­тился к нему коре­на­стый, в белой папахе.
– Да, делайте что хотите! – помор­щился тот, – мне нужен только автомобиль!
В нескольких метрах от них мы резко затормозили.
– Давай, гони! – крикнул я, и упал на дно машины, вцепив­шись в спинку сиденья. Авто­мо­биль со скре­жетом на полной скорости рванулся вниз! И в клубах придо­рожной пыли пере­летел на другую сторону ручья. Вслед разда­ва­лись выстрелы. Но мы были уже далеко…
Опом­ни­лись уже только у своих – с разби­тыми голо­вами и окро­вав­лен­ными лицами, с ушибами, но живые! От удара о землю мы чуть не выле­тели из машины. Удер­жали метал­ли­че­ские обручи кузова – кабины над головой. Но мы оста­лись на своих ногах, а герман­ский авто­мо­биль – на своих колёсах, только без глуши­теля и выхлопной трубы. С петель сорвало дверцу, и выле­тели стёкла. Но он и так был на ходу! В это сложно было пове­рить, что мы тогда ушли! Опять повезло! Главное – не теряться! Особенно тогда, когда уже и терять нечего!
Можно приклю­чен­че­ский фильм сделать, чего только не было!
Один из подвигов Иоганна описан в газете «Звезда Приир­тышья», в номере, посвя­щённом пяти­де­сятой годов­щине Великой Октябрь­ской соци­а­ли­сти­че­ской рево­люции! Помню наизусть!
«В 1919-ом году командир 228-го Карель­ского полка, 26-ой Злато­устов­ской дивизии, пятой Красной Армии Иоганн Бебрис провёл операцию по захвату оружейных и продо­воль­ственных складов армии Колчака. Совершил пятна­дца­ти­ки­ло­мет­ровый бросок в тыл врага – Ураль­ского корпуса белых и, в резуль­тате молние­нос­ного напа­дения, спра­вился с задачей. На ста пяти­де­сяти подводах, которые дали местные жители, Иоганн вывез всё, и надолго обес­печил дивизию всем необ­хо­димым. За этот подвиг Иоганн был награждён Орденом Крас­ного Знамени. И вместе с ним были награж­дены и бойцы четвертой роты Карель­ского полка пятой армии».
Они осво­бож­дали Омск, Семи­па­ла­тинск, Павлодар, Иркутск, Крас­но­ярск, города Восточной Сибири от армии Колчака, от банд Попе­ляева и барона Унгера.
Иоганн расска­зывал, что у них служил – и Ярослав Гашек – чех, из бывших пленных, пере­шедший на сторону боль­ше­виков, автор книги «Бравый солдат Швейк». Он заве­довал интер­на­ци­о­нальной секцией полит­от­дела пятой армии. И много писал юморесок о Граж­дан­ской войне. Не знаю, что он там увидел весё­лого?! Может, в штабе и было весело, и сытно, не знаю! Говорят, и фильм вышел по его произ­ве­де­ниям «Большая дорога». Надо будет посмотреть!
А сколько было ещё неве­ро­ятных историй!

Не из книг, а из нашей жизни! В любую войну есть ещё один общий враг – это смер­тельные болезни – холера, сыпной тиф! Было со мной и такое!
В степях Беса­рабии жарким сухим июлем 20-го года, я опять с конту­зией попал в госпи­таль. Вернее в барак, где лежали вместе и раненые, и холерные больные. Разде­ляла поме­щение только серая в пятнах простыня. Кружек не было, И сестры мило­сердия поили всех из одной… Кругом лежали окро­вав­ленные тела, стонущие от ран и болей… Стоял жуткий смрад. Роились чёрные мухи, облепляя кровавые бинты ещё живых и тела, накрытые гряз­ными земли­стыми простынями.
Приходя в сознание, хоте­лось только пить… И вскоре меня пере­несли в ту часть амбара, куда уже не захо­дили со спаси­тельной кружкой воды.
Я об этом тебе уже расска­зывал! Такое не забы­ва­ется! Тогда, меня без сознания, бросили вместе с трупами из холер­ного барака в общую яму, и второпях присы­пали землёй. Спасло то, что я лежал сверху и то, что не успели зако­пать. Тогда в 19-ом году шли крово­про­литные бои. Отсту­пали, насту­пали… и было уже не до могил. И как я вылез из-под тел с того света, дополз, теряя сознание, до ближай­шего пали­сад­ника. И лежал, не помню как долго, в кустах чёрной сморо­дины, и ел, ел, ел только живи­тельные ягоды! Благо­даря сморо­дине выжил!
С тех пор это моя самая любимая ягода!
Надо нам сегодня обяза­тельно сморо­дину в саду собрать, а то осып­лется! И вечером полить кусты! – обняв меня, улыб­нулся дед.
А сколько раз меня спасали мои лошади! Выно­сили из боя.
В холодном и дожд­ливом ноябре 20-го наша дивизия латыш­ских стрелков состав­ляла ударную группу Красной армии, которая штур­мо­вала Перекоп.
При пере­ходе через Сиваш меня ранило, и я упал с лошади в чёрную жижу ила, пере­ме­шан­ного с кровью. Шери преданно стояла рядом. На поле боя, рыжую с белой гривой кобылу было видно изда­лека. И комиссар, как мне расска­зали, заметил её, и приказал привести. Так меня и обна­ру­жили. Гнилое это было место! Столько там Вран­гель наших положил. Выжили единицы!
И дальше продол­жали выжи­вать, каза­лось бы, уже и в мирное время.
Как же я «пел» в 38-ом, выл в камере Бутырки.
– А почему? – пере­спро­сила я.
– Если бы я знал, может, и не выл. История рассудит. Полтора года в камере корчился на бетонном полу от болей, холода, пыток и от неспра­вед­ли­вости. И опять повезло! Кто-то замолвил за меня слово! Выпу­стили! Но вышел уже инвалидом.
После этого, ты знаешь, в 1940-ом я устро­ился худож­ником в артель. И писал порт­реты вождей – борцов за спра­вед­ли­вость, за которую мы воевали, сидели в лагерях, верили и поги­бали! Порт­реты отправ­ляли на фронт, в парт­комы, в райкомы, на предприятия.
…Вот так в НАШЕ ВРЕМЯ строили мы новое обще­ство – соци­а­лизм, а теперь идём к комму­низму! Может и дойдём! А порт­реты вождей, которые я пишу, нам помогут! – тяжело подняв­шись с дивана, сказал дедушка. А про Отече­ственную войну, столько уже напи­сано и расска­зано, и сколько фильмов! Только у каждого был свой фронт! Боевой и трудовой. Боро­лись и выживали!
– Да, что я тебе, моя внучка, всё это расска­зываю. Ты ещё слишком мала! Правда, может быть, что-нибудь оста­нется в твоей светлой головке, и расска­жешь потом своим детям!?

Во время Отече­ственной войны твою бабушку – мою любимую жену Вареньку, было не узнать. А было-то ей в то время всего за трид­цать с небольшим! Как тень ходила, дома двое маленьких детей, ответ­ственная работа, главным инже­нером в «почтовом ящике», да и соседи в нашем гене­раль­ском доме были ещё те! Не знали, что от кого ждать!
Каждую ночь в наш двор в центре Москвы за кем-то приезжал чёрный воронок, выво­дили, а кого-то уже и выно­сили на носилках, накрытых простынёй. Мы были уже ко всему готовы. В углу кори­дора стояли собранные чемо­даны. Считай, спали на них!
В то время мы уже пели всей семьёй, и чаще про себя. Надо было жить дальше!
– А что стало с дедом Иоганном? – напом­нила я моему деду.
– Иоганн заслу­жи­вает отдельных страниц истории. Можно напи­сать роман о его жизни и боевом пути!
В 1922-ом за ликви­дацию контр­ре­во­лю­ци­онных банд в Восточной Сибири – был награждён имен­ными золо­тыми часами Наркомвоенмора.
Позже, уже в трид­цатых годах после окон­чания в 1926-ом году военной Академии им. Фрунзе был назначен началь­ником штаба горно-стрел­ковой дивизии Средне-Азиат­ского воен­ного округа в звании комбрига. Уста­нав­ли­вали в Средней Азии совет­скую власть. Боро­лись с басма­чами моджахедами.
Много инте­рес­ного расска­зывал. Сразу и не вспомнишь.
С тех пор у меня его подарок висит – вот этот верблюжий ковёр с кистями.

В 1931-ом году был пере­ведён в Москву, препо­да­вать в Академии им. Фрунзе. В 1934-ом году – назначен началь­ником штаба горно-стрел­ковой дивизии в г. Ашхабад. А в 1936-ом – уже был зачислен слуша­телем Высшей Военной Академии Генштаба, и через год – началь­ником первого курса этой Академии.
А впереди нас ждала долгая дорога – длиною в жизнь!
Только жизнь Иоганна оборва­лась рано. Посмотри наш альбом с фото­гра­фиями и папку с доку­мен­тами, которые я храню. Вот один из них:
«В августе 1938 года в резуль­тате клеветы Бебрис И. Г. был репрес­си­рован, и умер в заклю­чении в 1944-ом году в возрасте сорока пяти лет. В 1956-ом году был посмертно реаби­ли­ти­рован».
Это архив истории нашей семьи! Фото­графии тех лет, статьи в газетах о нашем боевом пути, письма, свиде­тель­ства и доку­менты. Семейная реликвия. Бере­гите её!

Мой брат Бебрис Иоганн Густа­вович был одним из четы­рёхсот репрес­си­ро­ванных комбригов Красной Армии. Память о нём оста­лась в книгах, в газетах, в архивах в Москве и в музее Эстон­ской Боевой Славы в Таллине. И в названии улицы в ЭССР, улицы героя Граж­дан­ской войны Иоганна Бебрис.
История – она такая, как две стороны одной медали! Одна сторона матовая, другая блестящая! И у каждого она своя!
– Посмотри, – обра­тился дед ко мне, – вон там, в серванте, в коро­бочке лежат мои медали и Орден Красной Звезды. Это наглядная история! Можно потрогать!
А сейчас, только и пой! Мир и покой! Ну, какую споём?! – повер­нулся он ко мне, – я люблю Зыкину! Какой голос!
«Течёт река Волга… А мне уж…!» – пропел он и с иронией пере­спросил, – А сколько лет?
– Деда, а почему к нам дядя Витя с семьёй не приезжают?
– Кто? Виктор?! На этот вопрос мне сложно отве­тить. Давай лучше попоём! Не хочу я о нём гово­рить… Разо­шлись мы с ним во взглядах. Не пони­мает он меня и осуж­дает, что не так я жил, и не за то боролся! Обидно! У нас с ним разная Правда! А две Правды в одном доме не ужива­ются! Видно, и она у каждого своя!
Вот так, моя милая внучка, вырас­тешь, узнаешь!

А ХХ век был нашим временем!

---