Рыжий Оська. Не Бродский.

Этот рассказ я напи­сала два года назад для Димы Савиц­кого. И он ему даже, скажем скромно, понра­вился. Потом я про него забыла. Не про Диму. Про рассказ. И даже забыла, где он у меня в архиве болта­ется. А сегодня решила сочи­нить его заново.
Рыжий Оська Марлин­ский был моим хорошим другом. Или прия­телем. Как вот дефи­ни­ро­вать значение этих слов? Скорее прия­телем. И еще он не был в меня влюблён. Что по тем временам было плюсом. Оська был длинный, тощий и бледный, как все рыжие. И еще весь в веснушках. Где я его подце­пила или он меня, за большой давно­стью лет совер­шенно не помню. А так как мы с ним с конца шести­де­сятых не обща­лись, то не знаю, жив ли он. Уехал или остался. Ничего не знаю.
Оська был един­ственный из моего маль­чи­ко­вого окру­жения, кто учился в техни­куме. Он учился в Поли­гра­фи­че­ском техни­куме, работал столяром в музее Суво­рова и летом ездил в геоло­ги­че­ские экспе­диции. Он мог беско­нечно читать стихи. Знал Гуми­лёва и Ахма­тову. И не только их. И вот приносит мне Оська листочки папи­росной бумаги с напе­ча­тан­ными на них стихами. Только почи­тать. Я прочла и обал­дела. Год это был одна тышша девятьсот шесть­десят пятый. 1965.
Это,- сказал Оська,- новый поэт Иосиф Бродский.
Я пере­пе­ча­тала их на машинке Эрика. Той самой, что берёт четыре копии. И запом­нила навсегда. И стихи и имя. Если бы я была не ленива и любо­пытна, то могла бы и с автором позна­ко­миться. Были такая возмож­ность. Но это поняла через деся­ти­летия. А тогда просто запом­нила навсегда.
С Оськой мы как-то глупо раздру­жи­лись. Была у меня подруга Ирочка. Ирочка была меня на десять лет старше и, как я о ней писала уже, дама свободных нравов. Не лёгкого пове­дения, а свободных нравов. Сегодня я бы сказала, что она была пред­вест­ницей сексу­альной рево­люции. Мне она доста­лась от моей мамы. Она была подругой мами­ного прия­теля, который ее бросил. Она прихо­дила к маме плакаться в жилетку и стала меня опекать. Я, в свою очередь, плака­лась ей в жилетку о своей несчастной безот­ветной любви в десятом классе.
Папа Ирочки, полковник в отставке, был дирек­тором теат­ральных касс Ленин­града. И к тому же страшный анти­семит. А Ирочкин муж, с которым они разо­шлись, был евреем. И все ее друзья и поклон­ники принад­ле­жали к этому прокля­тому племени. Но папа не отка­зывал в контра­марках, и Ирочка водила меня во все театры, на все самые известные в Ленин­граде спек­такли, в филар­монию в дирек­тор­скую ложу и даже на концерты приезжих знаме­ни­то­стей на Зимний стадион. Так я попала на Джеймса Ласта.
А еще мы с Ирочкой любили болтаться по пирож­ковым. Мы с ней знали все пирож­ковые в центре Ленин­града. Помню, что мы с ней ходили на Моховую специ­ально есть пирожки с черникой. Или в Минутку есть беляши.
Ирочка была инже­нером, рабо­тала в каком-то КБ, детей и мужа у неё не было. Были друзья, с кото­рыми она меня позна­ко­мила. Все старше и все мне каза­лись смер­тельно скуч­ными. Они пили водку и играли в преферанс.
А вот мои друзья ей скуш­ными не каза­лись. Она их всех, особенно маль­чиков, очень любила. К тому же, Ирочка как и Оська, могла наизусть читать стихи часами. На этом они с Оськой и подружились.
Она подру­жи­лась с моим любимым другом Серёжей Тарта­ков­ским и со всей его компа­нией из архи­тек­тур­ного инсти­тута. Эти ребята тоже были меня старше и ей по возрасту и по всему подхо­дили больше.
Серёжа Тарта­ков­ский таскал меня по мастер­ским худож­ников и по странным квар­тирам, где читали стихи, вышедшие на волю уголов­ники. И Ирочка иногда тоже с нами ходила.
Надо сразу сказать, что я была дубово невинна. Это состо­яние, как считает Игорь, я сохра­нила надолго. Дубово невинна во всех отно­ше­ниях. И в смысле подруг и в остальном тоже.
Мне каза­лось, что я страшно крутая, когда я сади­лась нога на ногу в мини юбке и в колготках в сеточку, которые я купила у одно­класс­ницы Ани. А колготок, черных в сеточку, еще ни у кого из моего окру­жения не было. В них садиться нога на ногу был полный кайф. И заку­ри­вать сига­рету. Той, которая уехала потом Италию и была валютной прости­туткой под эгидой КГБ.
Но я не пони­мала совер­шенно, кто она. Хотя мой умный дядя мне сказал почти открытым текстом об этом. Так вот, я заку­ри­вала и вела интел­лек­ту­альные беседы. А маль­чики были набиты тесто­сте­роном и сразу пони­мали, что взять с меня нечего. Мне бы поговорить.
И вот на фоне такой бурной куль­турной жизни как-то пришёл Оська и стал мне плакаться в жилетку, что Ирочка больше с ним не спит. Я совер­шенно обал­дела. Поскольку у меня всегда было железное правило, оно и оста­лось- друзья и мужья подруг табу. Потом к этому доба­ви­лись друзья мужа!
И тут Оська открыл мне мои наивные глаза. Оказа­лось, что Ирочка спит попе­ре­менно со всеми или почти со всеми моими прия­те­лями. Особенно она развер­ну­лась в компании Серёжи Тарта­ков­ского среди худож­ников и архитекторов.
На этом наша с Ирочкой дружба быстро увяла. Хотя, с другой стороны, она у меня никого не отби­вала. А даже наоборот- знако­мила со своими скуч­ными друзьями, которые пили водку и играли в преферанс.
Один из них очень за мной ухаживал и привозил из коман­ди­ровки в Москву в подарок амери­кан­ские сига­реты блоками. Мне и маме. И очень хотел на мне жениться. Даже позна­комил с папой. папа был дирек­тором трико­таж­ного мага­зина. И очень хотел, чтобы Рувик, так его звали, женился на хорошей еврей­ской девочке.
Вот это в мои планы не входило никак. Все мои подружки стре­ми­лись замуж и выхо­дили. Кто в 19, кто в 20. Быстро рожали детей. А я в это время зани­ма­лась пере­вос­пи­та­нием проститутки.
Но это будет следу­ющая история.