Ирина Балева. Под открытым небом
Несбыточный лирический герой
* * *
Поднимут в небо траурный лоскут
и плакальщиц печальных созовут,
а за городом высадят аллею,
где вишни, опрокинутые ввысь,
прошелестят прохожему: молись! —
а я уже лет сто, как не умею.
Зеленорукий лиственный десант
строчит некрологический диктант
и к осени краснеет от ошибок,
от выдохом озвученных -жи/-ши
и до амбивалентного: «души» —
императив? родительный?.. Но гибок
родной язык велеречивых сих —
читателя колонок новостных,
дежурного базарного пройдохи,
торговца, соглядатая — они
нечаянно «спаси и сохрани»
меняют на проклятия и охи.
Я собираю ягоды в пакет,
в них сбережён не вылущенный свет
немых, бесследных, сложно-подчиненных,
сквозь дым проросших пепельной травой, —
я их несу тебе, детёныш мой,
покамест гладит звёзды на погонах
несбыточный лирический герой.
И удаляясь, вижу на бегу
чужих детей, оставленных в снегу,
но затыкаю уши и не слышу,
как голос оседает в молоке,
как холодеют двери на замке
и небо разрывается над крышей.
За то, что жизнь летела под откос,
любовь на слом и отчий дом на снос,
чёрт-те кого благодарили люди —
за то, что Бог, как водится, не спас.
И этот страшный мультик не про нас
не кончится и мертвых не разбудит.
Но кто там ходит за глухой стеной,
какого чёрта вздыбленный конвой
мигает огоньками преисподней?
Ах, это ветер давит на стекло,
и нам сегодня просто повезло,
нам повезло, — я повторю, — сегодня.
А завтра предстоит такой расклад:
я утром отведу тебя в детсад,
в лоб поцелую, дверь прикрою, чтобы
никто из посторонних не вошёл,
покуда детям спится хорошо
в мертвецкий час, крахмальный, твердолобый.
Лет сто назад, не выключив мотор,
сплыл оператор, смылся билетёр,
и мы одни на целый мир киношный
досматриваем чёрно-белый сон
про то, что ты спасён и сохранён,
дитя с тревожной бабочкой подкожной.
* * *
Разведи гуашь, растолки стекло,
из походной фляжки плесни огня,
чтобы стало мне до тебя — светло,
а тебе до меня — три дня.
Посмотри, как свет, подобрав предмет,
заполняет им пустоты пазы,
достаёт заряженный пистолет,
страх с глазищами стрекозы
и заносит росчерком в зеркала,
где тебе искать не придётся впредь,
как звезду, что, вчера догорев дотла,
продолжает внутри гореть.
Распусти моток, шерстяной комок,
белой спицей воздух проткни, блесни,
зря ли тройственный лик твоего трюмо
застеклил слюдяные дни?
Ты готова сплыть, навсегда пропасть,
отступить в зияющий коридор,
но покуда тот раскрывает пасть,
свет, невиданный до сих пор,
с головы окатит, как будто сня –
и тебя, возникшую во весь рост,
и меня в отдалении, и три дня,
между нами плавучий мост.
Так бывает, какой-нибудь промельк — и
озарятся трещины половиц,
во дворе прикармливающий с руки
чёрных птиц
мальчик в зимнем, шапка, потуже шарф,
снеговик, игрушечный самосвал, —
всех невидимых высвети, продышав
на стекле овал.
Вспыхнут мелочи — ночь, за окном метель,
фитилёк, ларёк, огонёк такси,
или мышка-вспышка в дверную щель, —
что бы ни было, не гаси!
Чтоб совсем отхлынуло, отлегло,
и в начале третьего дня
оказалось, мне до тебя — светло,
но тебе светлей — до меня.
* * *
Г.Б.
Детские тайны — скромная предоплата
за маету, что выпадет нам обоим, —
вспышки, смешки и шепотки в палатах
после отбоя.
Вместо романных, бишь романтичных, вместо
сказок (увы, не всё, что блестит — злато), —
спешность признаний, выдышанных в подъездах
после заката.
Всё потому, что в нашем метро бессонном,
тёмном в конце, впрочем, темней в начале,
морок, любовь-морковь — да ничего нам
не обещали.
Свет папиросный, вырванный календарный,
выпорхнув из подземки, прибился к чайной,
нет ничего нашей любви бездарней
и не случайней.
Позолотив пальцы пыльцой шафрана,
чаю глотнув, горло оттаяв наспех,
в спешке тепло не выронить из кармана
нА снег.
Не отвечать фарам на недомолвки,
не различать птиц вороные масти,
в реках витрин видеть себя воровкой
счастья.
Под огонёк скорой, под вызов ложный,
под похоронный марш, под фанфары свадьбы —
тихо нести, тайно и осторожно,
не расплескать бы.
Время слежалось в паузах зимних пазух,
каждый из нас — бродяга и безбилетник,
будь же любим за всех нелюбимых сразу,
двадцатилетних.
Вынырнуть Эвридикой на левобережной,
сжав в кулаке зёрна граната, сдачу,
мелочь наречий — «пьяно», «легато», «нежно» —
пряча.
* * *
Вот так всегда в такое время года:
в окне повисла скрипка без смычка,
никчёмная, как будни счетовода,
прилежного конторского жучка.
Бумажный ворох рассыпает шелест,
вращается точилки колесо
и абажур, стремящийся на нерест,
в оранжевый выкрашивает все.
Но глух сосредоточенный бухгалтер
к тому, как суетится по углам
кормилица-природа, альма матерь,
приладившая небо к потолкам.
Когда он, щурясь, раскрывает ставни,
пейзаж расфокусирован слегка,
скрипач в саду снимает нарукавник
и к шее прикрепляет мотылька.
Окном разделены, экраном плоским,
и все-таки живут накоротке
два близнеца — кудесник дел конторских
и дерево с мелодией в руке.
Что им сулит дорога на развилке?
Пыль — одному, другому — пятачок.
Но музыка уже звучит в затылке
и ручка превращается в смычок.
