Саша в мастерской Жоры Исаева. Фото Жоры.
13 июня 2015 умер Саша Розенбойм.
«Слушайте
сюда!»
С такими словами открывалась дверь, и в сектор литературы 20-х годов Литературного музея входил Саша Розенбойм, чаще всего с сигаретой в руке. За этим непременно следовал анекдот, а затем рассказ о неизвестном ранее случае, адресе, песне, рассказе, стихотворении «наших» писателей. Казалось, он знал всех – Остапа Бендера, куклу Суок, Петю Бачея. Впрочем, он ведь действительно знал – пил пиво в московском парке с Осипом Шором, сидел за столом с Симой и Олей – сестрами Суок, сумел разговорить на даче в Переделкино Валентина Катаева. Это только он, внештатный сотрудник нового Литературного музея, смог не только получить в подарок кресло Багрицкого, но и прилететь на нем в Одессу. Да, именно так – стюардессы не устояли перед его напором, кресло поставили в салон самолета, и всю дорогу Саша на нем просидел. Константин Паустовский писал об одесских песенках – а Саша находил их авторов, открывал давно забытые тексты. Одесса Бабеля, Паустовского, Катаева, Багрицкого была для Розенбойма открытой книгой. За долгие годы работы в архивах и библиотеках он знал ее досконально, до мельчайших деталей: топографию и географию улиц, названия магазинов, адреса врачей и учителей, профессоров и биндюжников, грабителей и банкиров. Они оживали в его рассказах, под его пером – колоритные, хвастливые, удачливые. И даже грустные истории в изложении Саши все равно вызывали улыбку – так умел он повернуть сюжет, сыграть словом, интонацией
Последний приезд Саши Ильф в Одессу, литературный фестиваль летом 2013
В моей памяти неразрывно связаны два человека, к которым я обращалась «Саша», – Александра Ильинична Ильф и Александр Юльевич Розенбойм. Это она придумала обращение «Саша Р.». Саша Ильф приезжала в Одессу – и мы традиционно устраивали посиделки в Литературном музее. Саша Р. приходил, объяснял преимущество сухого красного в жару и коньяка осенью, а затем говорил об Ильфе, Петрове, Багрицком как о близких и дорогих людях. И это ощущение счастья, легкости, какой-то гусарской лихости и одесского остроумия оставалось надолго. Со временем география посиделок расширилась: «Optimum», Всемирный клуб одесситов, – но именно из музея мы шли ночью через Горсад. Накануне упал платан, последнее дерево того, старого Горсада, по легендам, помнившее Пушкина и уж, наверняка, помнящее Бабеля. Мы сели на поваленный ствол, у кого-то нашлась фляжка с коньяком, Саша разлил – и мы выпили за это дерево, вспомнили «рухнувший дуб», выпили за всех одесситов, за наш город, о прошлом которого так сладко и грустно вспоминать. Впереди было еще много лет, много книг, написанных Сашей о наших предках, нашем городе, обо всех «историях с раньшего времени». Тогда – было.
